Из воздуха и льда

Джейк приехал ровно в десять. Шейн заметил его машину еще из холла — ослепительно белую с характерной наклейкой клуба на заднем стекле, она была полной противоположностью мрачноватой машины Розанова. Город за панорамными окнами отеля жил своей утренней жизнью: плотный поток машин непрерывно плелся по дороге, редкий солнечный свет, застрявший где-то между серыми зданиями и низкими темными тучами, пытался пробиться; люди шли по улице так быстро, как будто каждый поголовно куда-то опаздывал. Шейн вышел сразу. Он застегнул куртку до носа, а рюкзак с вещами для тренировок закинул на плечо. — Доброе утро, — сказал Джейк, когда Шейн сел в машину. — Как спалось? — Нормально, — ответил Шейн, пристегиваясь. — Только тихо слишком. Непривычно. Джейк хмыкнул, покачал головой, но не ответил. Машина тронулась. Постояв на светофоре, они выехали на широкую дорогу, где полосы расходились и сходились, как если бы город не до конца решил, в какую сторону ему расти. Шейн смотрел в окно, не пытаясь искать знакомое. Все здесь было чужим, но не враждебным, скорее равнодушным. — Привыкнешь, — неожиданно сказал Джейк. — Тут у всех наших первое время так крышу сносит. Мозг не врубается, где он вообще оказался. Шейн с интересом повернулся. — Монреаль шумит даже ночью. А здесь ощущение, что звук приглушили до минимума. — Это он притворяется, — невесело ответил Джейк. — Поверь, этот город, как и вся Россия, когда захочет, орет так, что не спрячешься. Шейн вздохнул, но не знал, что сказать. Это было слишком похоже и на Канаду, как он недавно выяснил. — Ты первый раз в России, да? — спросил Джейк, не отрывая взгляда от дороги. Слишком ровным тоном, явно просто чтобы не ехать молча. — Да, — Шейн помолчал и добавил. — Думал, тут будет как-то по-другому. — Это как? Шейн пожал плечами. — Если верить интернету, то я ждал чего-то пожестче. Или наоборот показного. Хотя, наверное, это в Москве… А тут просто город. Нормальный, но совсем не канадский. — Угу, — кивнул Джейк. — Все так говорят, я тоже так считал. А потом проходит месяц, и вдруг накрывает. — Чем? — Всем сразу. И погодой, и людьми, и тем, как тут все устроено. Так просто и не объяснишь. А, черт, так и знал, что отсюда не стоит ехать. Шейн коротко кивнул, но ничего не ответил. Они встали в глухую пробку, и теперь он рассматривал узкую улицу, где как в фантасмагорическом сне были перемешаны старые двухэтажные здания с новыми высотками. Некоторые двухэтажки стояли полуразрушенные и смотрели темными провалами окон. Неприятно кольнуло где-то под ребрами. Шейн поежился и решил уточнить. — Высотки на заднем плане — жилые, да? — А? — сначала не врубился в вопрос Джейк. — Да, тут все такие высотки жилые, а не офисные. — Странный район, — Шейн замялся. — Арена далеко? Джейк посмотрел на него с иронией. — Вообще-то это самый центр города, — он поймал испуганный взгляд Шейна и рассмеялся. — Не смотри на меня так. Они тут хотели сделать что-то вроде Сент-Катерин, но в итоге получилось вот это. Да не парься, центр вполне симпатичный и даже безопасный. Ну, насколько это возможно. Шейна это не успокоило, и он решил перевести тему. — А ты давно в России? — О, у меня был длинный путь, — сказал Джейк. — Сначала Виннипег, юниорка, АХЛ. Потом Торонто, оттуда перешел в фарм-клуб Оттавы. — Понятно, — кивнул Шейн. — Потом Чехия, — Джейк чуть оживился. — Вот там я впервые выиграл кубок. И, честно, после этого обратно уже не так тянуло. — Так Европа зацепила? — Знаешь, Европа учит выживать, — ответил Джейк. — А КХЛ… — он сделал паузу, подбирая слова. — КХЛ учит терпеть. И просчитывать ходы, наверное. — В каком смысле? — Здесь важно не только как ты играешь, но и когда, с кем, и что при этом говоришь. Или не говоришь. Шейн понял, что это не абстрактный разговор. Он почувствовал, как краснеет, и чуть наклонился вперед. — Ты говоришь так, будто меня уже разобрали по косточкам. Джейк бросил на него быстрый взгляд. — Скажем так, капитан и все ассистенты в курсе, что твой приезд — не просто новый этап карьеры. Про всю команду не знаю, но ребята у нас неглупые, могут и загуглить. — Я так и думал. — Поэтому меня и приставили к тебе, — добавил Джейк спокойно. — Чтобы всем было проще. — Иными словами, я под присмотром, — сказал Шейн без злости, но с легкой усталостью. — Под защитой, — поправил Джейк. — Это разные вещи. Хотя граница иногда очень тонкая. Шейн не знал, как реагировать. Они лишь немного продвинулись вперед, пробка казалась бесконечной. Он и не думал, что тут бывают такие заторы. Джейк вел уверенно, будто знал каждую неровность на дороге. За окном тянулись одинаковые редкие деревья, серое небо висело слишком низко. — Ты долго думал, прежде чем согласиться сюда приехать? — полюбопытствовал Джейк, не глядя на Шейна. Шейн усмехнулся. — Дольше, чем хотел бы. Меньше, чем следовало. Джейк кивнул, словно все понял. — Монреаль надавил? — Нет, он хотел как лучше, — ответил Шейн. — Но Монреаль известный клуб, быть его лицом — это значит быть всегда на виду. Конечно, он давит своими ожиданиями, но это не его вина, — он замолчал, а потом добавил. — Даже когда выигрываешь, ощущение, что этого мало. — Зато когда проигрываешь, все знают, — хмыкнул Джейк. — Слишком хорошо знают, — согласился Шейн. Он посмотрел в окно и добавил уже спокойнее: — Я не жалуюсь. НХЛ — сильная школа. Просто в какой-то момент понимаешь, что ты больше себе не принадлежишь. Джейк помолчал, затем коротко вздохнул. — В КХЛ тоже многое за тебя решают, особенно если у тебя нет хорошего агента. Правда, делают это в лоб. — Это утешает, — слабо улыбнулся Шейн. — Я не говорил, что это плюс. Они проехали через большое нелепое круговое движение, расчерченное светофорами, которые вместо регулировки движения скорее создавали излишний трафик, и впереди появилась ледовая арена. Низкая, массивная, размашистая, но совсем не праздничная и без лишних деталей. — И все-таки, — спросил Шейн после паузы, — ты не жалеешь? — О чем? — Что не остался в НХЛ. Джейк на секунду задумался. — Иногда. Обычно ночью. Но утром это проходит. Утром я выхожу на лед и понимаю, что хоккей везде одинаковый, и тут я могу себя проявить лучше, чем там. Он притормозил у служебного въезда. — Ты, кстати, не переживай, — добавил Джейк, паркуясь. — Все всё понимают, включая руководство. Тренер у нас офигенный, тебе зайдет. Джейк улыбнулся и добавил: — А вообще ты адекватнее, чем я ожидал. — Спасибо? — растерялся Шейн. — Это комплимент. Поверь, я видел кучу разных игроков. Внутри было прохладно. Воздух пах резиной, металлом и льдом — резкий, но знакомый запах любой арены. Шейн поймал себя на том, что дышит глубже, чем нужно, тело реагировало на близость катка раньше головы. Коридоры тянулись один за другим. Холодный свет ламп, серые стены, двери без табличек. Люди проходили мимо — кто-то здоровался с Джейком, кто-то просто кивал. На Шейна смотрели быстро, оценивающе, но ничего не спрашивали. Джейк его не представлял. — Тут всегда все так тихо? — уязвленный Шейн старался звучать нейтрально, но не был уверен, что у него получилось. Не то, чтобы он ждал теплого приема, но все же ему стало очень неуютно. — Вообще да, а перед важными матчами особенно, — ответил Джейк. — Лишний шум сейчас ни к чему. — Я — лишний шум? — горько усмехнулся Шейн. — Пока да, — честно сказал Джейк. — Но это ненадолго, я уверен. Они прошли мимо приоткрытой двери, и оттуда ударил запах льда — чистый, свежий. Шейн невольно сбавил шаг, но тут же заставил себя идти дальше. — На лед пока рано, — сказал Джейк, словно прочитав его мысли. — Сначала поговоришь с Козловским, а там как он решит. — Я так и понял, — спокойно ответил Шейн. — Значит, сегодня тренажеры? — Да. И разговоры. — Люблю разговоры, — сказал Шейн. — Особенно те, где от тебя ничего не зависит. Джейк усмехнулся уже мягче. — Добро пожаловать в КХЛ. Чем глубже они заходили, тем отчетливее Шейн чувствовал: он внутри системы, которая существует давно и без него. Здесь не было суеты, но присутствовало напряжение — плотное, собранное, как перед плей-офф, хотя сезон начался не так давно. Джейк остановился у простой двери с табличкой «В. Козловский». — Ну что, удачи, — сказал он. — Если что, не принимай на свой счет. Еще увидимся. Шейн кивнул и постучал.

***

Кабинет оказался неожиданно простым — без трофеев напоказ и громких плакатов на стенах. Стол, пара кресел, доска с магнитами, на которой уже была набросана схема — тренер явно работал здесь с утра: линии атак были многократно стерты и перерисованы, рядом лежал маркер без колпачка. В углу Шейн заметил окно, за которым угадывался лед: белое, ровное пространство, отдельный мир, который он любил всем сердцем. Владимир Козловский не сразу поднял взгляд. Он дочитал строчку на экране планшета, аккуратно отложил его в сторону и только потом посмотрел на Шейна — прямо и внимательно. — Холландер, проходи, — сказал он почти чисто на английском. — Садись. Голос был низкий, немного хриплый, ровный. Без интонаций, за которые можно было бы зацепиться. Шейн сел. Кресло оказалось жестче, чем выглядело, и он невольно выпрямился. Козловский откинулся назад и несколько секунд молчал. Шейн поймал себя на том, что дышит чуть тише, чем обычно. — Нормально добрался? — спросил он наконец. — Да, — ответил Шейн. — Спасибо. — Хорошо. Шейн поезрзал в нетерпении, но силой воли заставил себя успокоиться. — Давай я сразу обозначу, — сказал Козловский. — Сегодня на лед ты не выходишь. Даже тренироваться. Шейн кивнул. Он ждал этого, но все равно внутри что-то сжалось от короткого укола разочарования, который тут же задавил. — Не потому, что я сомневаюсь, наоборот, очень хочу посмотреть на тебя в деле, — уже без пауз продолжил тренер, словно прочитав его эмоции. — А потому, что команда готовится к важному матчу. Ты сейчас выбьешь всех, и себя в том числе. Меньше всего мне сейчас нужна выбитая из колеи команда. — Понимаю, — ответил Шейн. И это была правда. Он слишком хорошо знал, что бывает, когда теряется структурная логика. Козловский внимательно посмотрел на него. — Я по себе знаю, что в НХЛ любят сразу бросать в воду, не разобравшись, — сказал он. — Но здесь я предпочитаю сначала проверять глубину. — А если глубина не устраивает? — спросил Шейн. Он сам не был уверен, зачем задает этот вопрос. Уголок губ Козловского дернулся, он понял подтекст вопроса. — Тогда либо учимся плавать, — сказал он, — либо не мучаем друг друга. Но чаще всего — первое. Козловский поднялся, подошел к доске, указал на одну из магнитных фишек. — Я знаю, какой ты как игрок — быстрый, меткий, вечный двигатель, который нельзя остановить, — сказал он, не оборачиваясь. — Знаю, что ты умеешь. И знаю, что ты уже проходил ситуации, когда тебя оценивали не только по хоккею. Он повернулся. — Но здесь это ничего не значит. Совсем. Шейн выдержал взгляд. Он ожидал злости, давления, скрытого упрека, и именно отсутствие этого выбивало из равновесия сильнее всего. — Я и не рассчитывал, что будет иначе. — Хорошо, — кивнул Козловский. — Значит, договоримся. Он вернулся за стол. — Сегодня — зал. Тренажеры, растяжка, тесты. Познакомишься с системой тренировок, с персоналом. Днем посидишь на матче, посмотришь. Завтра поговорим более предметно, встретишься с командой. — Можно будет посмотреть матч с трибуны или со скамейки? — уточнил Шейн. — С закрытой ложи семей игроков, — ответил Козловский. — Не лезь под камеры, про твой контракт пока никто не в курсе. Это «никто не в курсе» прозвучало весомо, Шейн понуро уставился на свои руки, сцепленные на коленях. — Через три дня у нас следующая домашняя игра, — продолжил он. — Если все пойдет так, как я думаю, ты уже будешь играть. Если нет, то будем думать, что делать. Шейн медленно выдохнул. Ему нравилась эта честность, хотя она пугала. — Я готов. Козловский кивнул, словно услышал именно то, что ожидал. — Это мы посмотрим, — сказал он. — И еще кое-что. Он задержал изучающий взгляд на его лице. — У нас в клубе любят тех, кто работает. Не тех, кто хвастается своим статусом. — Это совпадает с моими планами, — ответил Шейн. Козловский улыбнулся. — Отлично. Тогда добро пожаловать. Когда дверь за Шейном закрылась, Джейк шумно выдохнул и улыбнулся. — Ну что, жив? — Пока да, — сказал Шейн с большим облегчением. — Это хороший знак, — хмыкнул Джейк. — Пошли. Познакомлю тебя с местом, где ты сегодня будешь ненавидеть всех и вся. Шейн бросил последний тоскливый взгляд в сторону льда и поплелся следом.

***

Тренажерный зал на арене оказался непривычно вытянутым, хотя и просторным. Низкий потолок давил, несмотря на светлую краску; серые стены глушили звук, и даже шаги отдавались эхом коротко и сухо. В зале не было ничего лишнего: ряды хороших современных тренажеров, стойки с блинами — все выставлено строго по линеечке. Шейн невольно отметил, как сильно это отличалось от Монреаля. Там в командной тренажерке вечно царил полнейший беспорядок. Джейк прошел вперед и кивнул в сторону кардиозоны. — Начни отсюда, — сказал он. — Просто разогрейся, окей? Он посмотрел на Шейна чуть внимательнее и добавил уже тише: — Только, Холландер, тебе сейчас не нужно ничего доказывать. Просто дай телу включиться в работу. Шейн кивнул, хотя внутри привычно кольнуло. Доказывать он умел и делал это всю жизнь. Ему не понравилось, что Джейк так легко считал это с его лица. Он стянул через голову толстовку, уже собираясь надеть футболку, и только тогда понял, что они в зале не одни. Шейн замер. Розанов был у дальней стены, у окна. Велотренажер шел на высоком сопротивлении, майка потемнела от пота, полотенце было небрежно перекинуто через руль. Он крутил педали ровно, без рывков, но с такой плотностью и скоростью, что сразу было понятно — это не разминка. Взгляд был направлен куда-то мимо стекла, будто город за ареной его совсем не интересовал. Джейк негромко присвистнул. — Ты издеваешься? — сказал он. — До официальной тренировки почти полтора часа. Илья не сразу снизил темп. Сделал еще несколько оборотов, только потом потянулся за бутылкой, жадно отпил. — Ты что, опять решил себя загнать? — не отставал Джейк. Звук его голоса вытащил Шейна из оцепенения. Он торопливо натянул футболку, мельком поймав взгляд Розанова, и тут же решил, что можно обойтись без шорт — спортивные штаны, в которых он приехал, сойдут. — Нормально все, — Илья оторвался от бутылки и отмахнулся, будто от назойливой мухи. — Пока не загнал же. Он стянул полотенце, вытер шею, лицо, волосы. Шейн поймал себя на том, что смотрит слишком внимательно, и сразу отвел взгляд — уставился на стойку с гантелями, делая вид, что выбирает вес. — Ты чего такой приставучий с утра? — бросил Илья, не глядя на Джейка. — Тебе кажется, — огрызнулся Джейк. — Скажи лучше, тренер по физподготовке уже здесь? — Нет, — коротко ответил Илья. — Еще не приходил. Он сказал это спокойно, между вдохами, но смотрел при этом только на Шейна. Джейк обернулся. — Тогда давай так. Ты пока тут сам, окей? С тренером познакомлю завтра. Сегодня тебе все равно нужно уйти до того, как подтянется команда. Илья хмыкнул. — Прятать новичков — новый тренд? — протянул он лениво. — Или он заразный? Шейн почувствовал, как покраснели уши, но упрямо промолчал. В интерпретации Розанова его положение звучало унизительно. — Это решение Козловского, — спокойно сказал Джейк. — Не мое. Илья пожал плечами, поморщившись. — Тогда вопросов нет. Джейк хлопнул Шейна по плечу. — Я пошел. Не убей себя, ладно? И Розанова тоже. Он нам сегодня еще пригодится. — Постараюсь, — сухо ответил Шейн.

***

Когда Джейк ушел, зал окончательно погрузился в тишину. Шейн подошел к свободному велотренажеру, сел, начал настраивать уровень сидения под свой рост. Он чувствовал присутствие Розанова — не взгляд, а именно присутствие, когда ощущаешь рядом стоящего человека, даже не глядя. — Ты быстро восстанавливаешься, — сказал Илья внезапно. Шейн непонимающе поднял голову. — Что? — В аэропорту ты выглядел хуже, — пояснил Розанов. — Сейчас намного свежее. Это утверждение прозвучало ни как комплимент, ни как упрек. Просто констатация факта. — Привык к перелетам, — ответил Шейн после паузы. Илья коротко усмехнулся. Он сел на велотренажер рядом, хотя рядом был целый ряд свободных, и начал крутить педали, постепенно наращивая темп. Слишком близко — так, что между их локтями оставалось всего ничего. Несколько секунд они ехали молча. Шейн держал дыхание, пытался не думать о том, как странно чувствуется чужое присутствие так близко, и медленно, но верно ускорялся, подстраиваясь под скорость Розанова. — Тебя правда хотят прятать? — спросил вдруг Илья. — Да, Козловский сказал, что про мой контракт еще никто не в курсе. Шейн щелкнул кнопкой, добавляя сопротивление. Велотренажер тут же ответил тяжелым, вязким ходом, в мышцы это отдалось знакомым жжением. Он заметил, как Розанов сразу же увеличил темп, его плечи напряглись, дыхание стало глубже. — Тебе не нравится все это, да? — спросил Шейн. Илья повернул голову лишь на мгновение. — Я против цирка с конями, — сказал он, поморщившись. — Цирка с конями? — растерялся Шейн. — Гребаные канадцы, — Розанов буркнул сквозь зубы и его акцент стал заметнее. — Да, меня это бесит. Забей, Холландер. — Но тебя это почему задевает? Илья чуть прищурился, словно решая, отвечать ли вообще, и еще поднажал на педали. — А тебя не задевает? Шейн выдохнул сквозь зубы, удерживая темп. — Я пытаюсь понять правила, — сказал он. — Пока получается хреново. — Да тут все элементарно, — Илья хмыкнул. — Если слишком заметный — гасят. Слишком тихий — забывают, — он помолчал и добавил. — Хотя Козловский, справедливости ради, не такой. Обычно ему пофиг на показуху. Они ехали уже гораздо быстрее, чем требовал обычный разогрев. Шум велотренажеров стал резче, дыхание более рваным. Шейн добавил еще и сразу почувствовал, что Розанов это заметил и тоже ускорился. Шейн с азартом наклонился вперед. — Ладно, — сказал Шейн. — Тогда что думаешь про сегодняшнюю игру? Как мы выглядим? — Неровно, — Розанов ответил сразу, не раздумывая. — Соперник жесткий. Будут давить со второго периода. — Шансы? — Они всегда есть. Тебе вообще разрешили смотреть? — вдруг спросил Илья, с ленивой, насмешливой интонацией. Шейн фыркнул. — Да. Из ложи. Сказали не лезть под камеры. — Ну вот, — иронично ответил Розанов. — Сам все увидишь. Он снова добавил скорость. Шейн секунду колебался и сделал то же. Поймал ритм, выровнялся и совсем чуть-чуть вышел вперед по темпу. Розанов понял не сразу, потом бросил взгляд на него, прищурился. — Ты сейчас серьезно? — Ты первый начал, — ответил Шейн, не глядя. Илья усмехнулся и сбросил темп. — Ладно. На сегодня хватит. А то Козловский не простит, если ты тут помрешь. Розанов слез с тренажера и начал жадно пить воду из бутылки. Шейн изо всех сил старался не пялиться, свою бутылку он забыл взять. Розанов заметил это и протянул ему свою, но Шейн лишь покачал головой, отказываясь. Еще чего не хватало. — Тогда дуй отсюда, — протянул Розанов, отворачиваясь. — Минут через двадцать народ подтянется. До завтра, Холландер. Шейн ничего не успел ответить, Илья уже махнул рукой и, не дожидаясь, вышел из зала. Шейн еще по инерции крутил педали пару минут, а потом остановился, чувствуя, как сердце хочет предательски вырваться из груди.

***

Дверь в конференц-зал, в котором Шейн одиноко куковал последние пару часов, пережидая, пока команда тренировалась в зале и на льду, открылась по-хозяйски без стука. — Пойдем, — сказал Джейк. — Скоро начнется игра, надо успеть провести тебя, пока на арену не начали пускать народ. Шейн поморщился, но безмолвно подчинился. Он шел рядом с Джейком, стараясь не смотреть в сторону льда. Получалось плохо. Запах бил в нос — прохладный, чистый, знакомый до боли. Хорошо, что служебные коридоры быстро повели их вверх, отдаляя от катка. Ложа оказалась выше, чем Шейн ожидал. Больше всего удивило, что она была максимально закрытой — стекло от пола до потолка отделяло от основной арены, превращая ложу в аккуратный, дорогой аквариум, мягкий свет и ряд удобных кресел придавали своеобразный казенный уют. Но самое странное, что Шейн не заметил ни сумок, ни курток, ни других следов присутствия, будто сюда еще никто не заходил. Это ведь ложа семей игроков, почему так? — Сегодня ты тут один, — Джейк словно прочитал его мысли, закрывая за ними дверь. — Жены и девушки в соседней ложе, эту решили оставить пустой. На всякий случай. — Заботливо, — хмыкнул Шейн. — Не ерничай, а? — устало ответил Джейк. — И, пожалуйста, аккуратно. Козловский и капитан мне голову оторвут, если что-то пойдет не так. Шейну на секунду стало стыдно. В конце концов, Джейк вряд ли сам вызвался его опекать, скорее его просто назначили на эту роль, не особо посчитавшись с мнением. Джейк прошел к столику, включил телевизор. — Вот, — Джейк протянул лист. — Номера и фамилии ребят из нашей команды. Так тебе будет проще ориентироваться. Трансляция начнется минут за десять до начала, я включил английские субтитры. Он помолчал и добавил: — Я понимаю, что тебя все раздражает. Мне это тоже не нравится, но сейчас так надо. После матча я отвезу тебя в отель. Никуда один не выходи, даже если очень захочется, окей? — Угу. Джейк махнул рукой и вышел. Шейн остался один. Он сел не сразу, сначала просто стоял, опираясь ладонью о стекло. Внизу лед сиял ярко, ослепляюще, как-то по-родному. Трибуны еще не были заполнены, но приглушенный шум уже был слышен. Он стал заметно громче, когда команда выехала на раскатку. Музыка громко ударила заводным роком с тяжелым битом. Ирбис выскочил на лед заряженным, Шейн это мгновенно считал — скорость, уверенность, дерзость в движениях. Кто-то сел в растяжку прямо на льду, кто-то быстро перекатывал шайбу, работая с пасами партнеров. Шейн невольно заметил, что восемьдесят первый номер задержался в растяжке всего на пару секунд, а потом сразу резко без раскачки разогнался, наворачивая круги по командной половине льда. Он легко менял направление, будто скорость ему ничего не стоила. Шейн узнал Розанова раньше, чем успел осознать. Не по номеру на спине, не по фамилии из списка, а по тому, как тот двигался. Розанов улыбался, когда по очереди с партнерами бил по воротам. Щелчок клюшки, кистевой удар, еще один — шайба раз за разом точно улетала в ворота на огромной скорости. Он что-то сказал вратарю, смеясь, и снова ушел на круг. Со стороны он выглядел расслабленным, но чем дольше Шейн смотрел, тем отчетливее чувствовал его сжатое, глубоко спрятанное напряжение, прикрытое напускной легкостью. Хотя, возможно, ему просто так казалось. Самые преданные фанаты стояли у стекла, размахивали плакатами, тянули руки, надеясь выпросить шайбу. Их крики тонули в музыке и шорохе коньков. Шейн перевел взгляд на другую сторону. Амур, против которого Ирбис играл сегодня, раскатывался иначе — четче, структурнее, без улыбок. Они казались собранными настолько, как будто матч уже начался. Он снова посмотрел на мелькающий со скоростью света восемьдесят первый номер и поймал себя на том, что следит за ним дольше, чем за остальными. Он тут же убедил себя, что дело в том, что ему было искренне интересно, как тот катается. Это объяснение казалось удобным и потому почти убедительным. Шейн наконец сел в кресло и медленно выдохнул. Игра должна была начаться через несколько минут.

***

Лед под прожекторами выглядел слишком ровным — белая, стерильная поверхность, обманчиво спокойная, на которой любое движение сразу становилось заметным. Ирбис с первых смен старался задержаться в зоне соперника, плотно и без суеты выстраивался в единую структуру, но старт игры ушел в вязкую возню в центре площадки. Амур забрал первое вбрасывание, и несколько минут команды присматривались друг к другу, проверяя, где можно надавить, а где лучше не лезть. Шейн по-прежнему сидел в ложе один. Стекло перед ним было чистым, прозрачным — только слабое отражение света в углу напоминало, что он отделен от арены. Зато звук проходил без фильтра, рев трибун накатывал волнами, плотный, живой, и в паузах между сменами он различал ритмичное скандирование названия клуба на русском. Синий и зеленый заполняли все пространство: флаги, шарфы, джерси, даже лица некоторых болельщиков были окрашены в цвета клуба. Шейн всем сердцем чувствовал поддержку, адресованную Ирбису, и поймал себя на том, что улыбался. Он прекрасно понимал, что формально он был здесь никем, но вдруг ему отчетливо захотелось стать частью этой команды. Ритм игры начал проступать ближе к восьмой минуте, когда шайба дошла до Розанова. Шейн заметил его еще со второй смены: манера катания была экономной, без лишних движений, но с постоянным запасом скорости. Илья сместился к борту, убрал шайбу под себя коротким ленивым движением и бросил низом, явно рассчитывая не на силу, а на точность. Шайба прошла между ног защитников и нырнула в сетку, слегка задев щиток вратаря. Шейн выдохнул раньше, чем осознал это. «Круто, — отметил он автоматически. — Я бы тоже не тянул, лучше бросать в момент, пока вратарь не сел». Он повернулся к экрану и прочитал субтитры, пока комментатор надрывался на русском: «Первый гол в матче! Илья Розанов открывает счет и продлевает свою голевую серию! Даже если был рикошет, все равно на Розанова запишут, и это совершенно правильно!». На льду празднование гола выглядело буднично. Розанов не устраивал громких жестов, просто развернулся и поехал к своей скамейке, раздавая сокомандникам пятюни. Шейн невольно проследил за ним взглядом дольше, чем за остальными. Ему было отчаянно интересно, что дальше придумает Розанов. Ирбис, на радость болельщиков, не сбавил темп, наоборот еще больше завелся после гола. Давление на Амур стало плотнее, смены короче, движение резче. После очередного броска шайба вылетела на пятак у ворот соперника, и Кузин оказался там ровно в тот момент, когда добивание имело смысл. Он одним касанием без паузы на обработку шайбы кинул в ворота и добился еще одного гола. Счет стал два-ноль в пользу Ирбиса. Трибуны взорвались. Волна крика ударила в стекло, вибрацией прокатилась по телу. Шейн почувствовал, как внутри что-то знакомо отозвалось. Он давно не смотрел хоккей вот так, проживая, не со скамейки или не через холодную аналитику спортивных новостей. Теперь лед перестал казаться гладким. Коньки оставляли на нем резкие следы, передачи шли быстрее, чем он успевал моргнуть, и Ирбис играл так, будто хотел задушить игру Амура еще в первом периоде. Шейн подметил, что в этом эпизоде он бы постарался чуть раньше вырваться вперед, чтобы открыться под бросок. Или что постарался бы оттянуть защитников на себя, чтобы потом передать голевой пас. Эта мысль не была критикой, скорее примеркой игровой ситуации под себя, привычкой, от которой он так и не отучился. После перерыва все изменилось. Амур стал гораздо жестче — встречал у синей линии, резал углы, лез в корпус и провоцировал на нарушения. Шайба у Ирбиса держалась, но уже как-то неуверенно; пространство сжималось, входы в зону давались тяжелее, каждый метр приходилось продавливать. Шейн наклонился ближе к стеклу. Он видел, как линии атаки ломались раньше, чем доходили до опасной точки, как защитники соперника читали входы в зону. Он подумал, что тут бы Ирбису сменить темп, но не мог придумать, как это сделать лучше всего. На тридцатой минуте момент для Ирбиса все же нашелся. Бутяев разогнал атаку, получил шайбу под бросок и зарядил в створ ворот. Доренко, вратарь Амура, среагировал щитком, отбил в сторону и сразу же защитники Амура подчистили пятак, не дав никому сыграть на добивании. Несколько следующих смен прошли под их диктовку: линии атак были перекрыты, любое обострение гасилось задолго до броска. Нападающий Ирбиса Паманов сместился на фланг, выцелил дальний угол и бросил — шайба прошла в считанных сантиметрах от штанги, чиркнув сетку снаружи. Арена хором выдохнула, и игра тут же стала еще злее. Шейн поймал этот коллективный вдох — вся арена дышала вместе с командой. И ему вдруг стало важно, что он здесь, пусть и за стеклом. В конце концов нервы у Амура не выдержали. Их нападающий Таланев зацепил кого-то из ребят Ирбиса, и противники остались в меньшинстве. Ирбис расставился в зоне, начал аккуратно и педантично разыгрывать комбинацию. Шайба ходила по периметру, передачи были точными, но каждый бросок либо вяз в защитниках, либо встречался телом вратаря. Розанов попытался снова кинуть низом, но Доренко был готов и отбил шайбу. Шейн следил, как Илья на скорости пытался отбиться от защитника Амура и открыться под вторую передачу, у него это почти получилось, но Зорнов, защитник Ирбиса не смог выдать точную передачу. Момент рассыпался, так и не оформившись во что-то опасное. Смена большинства ушла, оставив после себя неприятное ощущение недосказанность. И почти сразу за свой неуспех пришлось платить. Амур завладел шайбой быстрым переводом через борт, и Слепцов с силой кинул по воротам. Вязин, вратарь Ирбиса, отбил, но шайба отскочила за линию ворот. Счет на табло нервно обновился — два-один. Шум трибун сменился тревожным гулом. Шейн сжал пальцы в кулак, только сейчас заметив, что все это время сидел, по привычке наклонившись вперед, будучи готовым сорваться со своего места и выйти на лед. Концовка второго периода превратилась в жесткую, плотную возню. Шайба скакала по льду, рикошетила от щитков, клюшки сталкивались резко, без сантиментов. За минуту до сирены случилась еще одна атака Амура. Форварды соперника оформили быстрые передачи на ходу, которые Ирбис не смог прочитать, и Лиханов принял шайбу, обработал одним скупым движением и бросил в угол. Вязин не успел дотянуться, счет сравнялся. В этот момент арена взорвалась уже иначе — шумно, зло, требовательно. Шейн почувствовал, как внутри поднимался азарт. Ирбис бросился в атаку, и Шейн снова нашел взглядом номер восемьдесят один. Он видел, что Розанов был готов идти до конца, не экономя силы, но ему не хватило времени. Сирена окончания второго периода прозвучала резко и требовательно. Команды ушли к скамейкам, оставив за собой лед, исчерченный следами борьбы. Усталость уже читалась в их движениях, но напряжение не спадало. Шейн откинулся на спинку кресла и только тогда понял, как сильно у него колотилось сердце. Почему-то он больше не чувствовал себя чужаком. И если бы сейчас кто-то спросил, готов ли он играть за эту команду, ответ был бы слишком простым.

***

Третий период начался резко, будто кто-то щелкнул тумблером. Амур пошел вперед сразу, без оглядки. Шайбу загнали в зону Ирбиса, начали нагружать ворота бросками от синей, лезли на пятак, толкались, цеплялись за каждый отскок. Лед за воротами Вязина мгновенно превратился в плотную, грязную зону, где никто не собирался уступать. Один из нападающих Амура полез слишком далеко, пытаясь сыграть на добивании, и врезался в Вязина. Вратарь Ирбиса устоял, но тут же вспыхнула толкотня. Бросс, канадский форвард, подлетел первым, без раздумий схватил соперника за джерси и резко дернул на себя, оттесняя от ворот. Розанов подкатился вторым. Он влетел в эпизод, сразу коротким движением закрывая Броссу спину и прикрывая собой Вязина. Перчатки посыпались на лед. Это уже была не просто возня, это была драка, возникшая из принципа, а не эмоций, ведь защита вратаря — это святое негласное правило без исключений. Арена взорвалась. Шейн поднялся со своего места, не осознавая, что делает. Он стоял, прижимаясь к стеклу и упершись ладонью в ручку двери, и напряженно смотрел, как игроки сцепились у ворот, а судьи только сейчас начали врываться между ними, как Вязин отъезжал к штанге, а Бросс и Розанов закрывали его собой. И в этот момент Шейн сделал шаг вперед — машинально, на адреналине, не успев остановить себя. Так же, как всю жизнь выходил на лед. Застыв рядом с дверным проемом, он оказался на открытой части ложи, где сиденья уже были не за стеклом, а прямо над ареной. И тут звук начал меняться. Это были не обычные кричалки, не ритм возмущений, не стройный хор поддержки для команды. Это было что-то другое — удивленное, рваное, нарастающее. Шейн не сразу понял слова, но понял интонацию. Он огляделся. — Хол-лан-дер! — сначала раздался один голос. Потом еще и еще. Кто-то рядом резко встал, показывая на него пальцем, кто-то уже тянул телефон вверх, пытаясь его снять. — Холландер! Шейн резко дернулся назад, сердце ухнуло вниз. Он уже понимал, что поздно. Волна шла по трибунам слишком быстро. Люди поднимались, наклонялись, передавали друг другу новость, как искру. — Твою мать, — выдохнул он, почти неслышно, отступая внутрь. В ту же минуту дверь в ложу распахнулась, и туда влетел мужчина в клубной куртке с бейджем пресс-службы. Он заговорил на ломаном английском, быстро и сбивчиво: — Уже поздно, — сказал он. — Они знать. Это… это нормально. Это даже хорошо. Он сунул Шейну в руки сине-зеленую клубную кепку с логотипом Ирбиса. — Надо надеть. Сейчас. Короткая пауза, взгляд в сторону арены. — Ты выходить туда. Сесть. Смотреть матч. Когда камера — махать рукой. Уже все готово. Шейн хотел возразить, сказать, что его предупреждали, что нельзя лезть под камеры, но менеджер быстро перебил. — Лучше так, — добавил он с напором. — Согласовано. Просто сделай, окей? Шейн надел кепку и вышел на открытую часть ложи. Он сел, и почти сразу экран над ареной погас на долю секунды. Потасовка у ворот исчезла с куба, и на нем появился он крупным планом. Внизу шла подпись сначала на русском, затем на английском: «ШЕЙН ХОЛЛАНДЕР — ЗВЕЗДНЫЙ КАПИТАН МОНРЕАЛЬ МЕТРОС ТЕПЕРЬ В ИРБИСЕ». Арена рванула звуком так, что стало физически больно. Гул ударил в грудь, в виски, в спину. Шейн автоматически улыбнулся и поднял руку, помахал — привычно и рефлекторно. Драка на льду остановилась сама собой. Игроки Ирбиса стояли, задрав головы к кубу. Кто-то громко и ритмично стучал клюшкой по льду, кто-то махал в его сторону, кто-то смеялся, выкрикивая что-то, чего уже невозможно было разобрать в общем реве. Только Розанов не смотрел. Он бросил короткий взгляд вверх и тут же отвернулся, сжимая клюшку чересчур сильно. Он так резко и зло поехал к скамейке, как будто еще дрался. Шейн заметил это сразу и внутри что-то неприятно и холодно сжалось.