Из воздуха и льда

Больше всего в жизни Шейн ненавидел ждать. Он уже дважды переоделся. Сначала зачем-то натянул рубашку, которая, как он прекрасно знал, ему особенно шла, и которую обычно надевал только на важные пресс-конференции или редкие командные мероприятия. Посмотрел на себя в зеркало секунд десять, потом тихо выругался. — Идиот. Придурок. Дебил, блять, что ты делаешь? Сразу ее снял, отыскал любимую белую футболку, потом засомневался и надел-таки черную. Снова поколебался и переоделся в белую. В какой-то момент Шейн начал всерьез размышлять над тем, заметит ли Розанов вообще, что он пытался одеться поприличнее, и окончательно возненавидел происходящее. Телевизор на фоне бормотал по-русски. Шейн честно попытался смотреть минут пять, почувствовал раздражение от невозможности сосредоточиться, выключил. Но через пару минут снова включил — номер казался чересчур тихим, и это выводило из себя больше, чем непонятные слова на русском. Шейн сходил умыться холодной водой, вернулся, посмотрел на часы и ужаснулся: прошло меньше десяти минут. — Господи, да твою же мать... Он сел на край кровати и потер лицо ладонями. Розанов просто придет поговорить, логично же. После всего, что произошло за последние недели, им действительно стоило обсудить ситуацию и решить, что делать дальше. Он абсолютно точно не собирался ничем другим заниматься. Только разумные разговоры, ничего больше. Шейн застонал, откинувшись головой на стену позади. Он мог пытаться обмануть себя, но думал он сейчас вовсе не о том, чтобы вести светскую беседу. Он вспоминал губы Ильи, его дыхание, то, как он произносил его фамилию с по-русски четкой «р». Шейн резко поднялся на ноги. Нет. Нет-нет-нет. Он не собирался думать об этом, только этого не хватало. В этот момент в дверь постучали. Сердце моментально провалилось куда-то вниз, потом ударило так сильно, что стало трудно дышать. Несколько секунд он просто стоял посреди номера, пытаясь воззвать к остаткам своей разумной части, но быстро сдался и открыл. Розанов выглядел привычно взъерошенным, но как-то совсем по-другому. Шейн прищурился: влажные после душа кудри упрямо торчали в разные стороны, словно их пытались уложить и потерпели сокрушительное поражение. Почему-то именно это выбило Шейна из равновесия, и он задохнулся, проглотив приветствие. Получается, дебил не он один, Илья тоже старался, собирался? — Привет, — тихо сказал Илья. — Привет. На секунду оба замолчали. Потом Розанов прошел внутрь без приглашения, оглядел номер и хмыкнул: — Неплохо. Уютно даже. — Ты живешь в таком же номере, — нервно ответил Шейн. — Все равно. Шейн вдруг понял, что совершенно не знал, с чего начать. Блять, точно, надо же расставить все точки над «и». — Думаю, нам надо... — Поговорить? — Да. — Угу. Илья посмотрел на него, склонив голову, и Шейн увидел, как в его глазах разгорался смешливый огонек. — Это действительно то, чего ты сейчас хочешь? Вопрос прозвучал спокойно. Розанов не давил, и именно поэтому заранее подготовленный ответ Шейна застрял где-то в горле. Потому что, честно, говорить хотелось меньше всего. Хотелось совсем другого — провести ладонью по талии Розанова, притянуть к себе, снова поцеловать. Кажется, Илья увидел это по его лицу, потому что улыбка у него получилась неожиданно мягкой. — Тогда давай отложим разговоры. Шейн почувствовал, как сердце начало биться еще быстрее. — Розанов... — Только если ты этого хочешь. Между ними оставалось меньше шага. Шейн смотрел ему в глаза и понимал, что это действительно странно, но он мог просто сказать «нет», и Илья остановится. Не будет орать или принуждать силой, не станет давить. Именно это окончательно лишило его последних остатков самообладания. Он коротко кивнул, и этого оказалось достаточно, чтобы огонек в глазах Ильи взорвался, а улыбка стала широкой и искренней. Розанов подошел совсем близко, потом осторожно коснулся его щеки и поцеловал. Совсем не так, как тогда на корпоративе. Сейчас Шейн не чувствовал панику или отчаяние, ощущение катастрофы тоже не пыталось вмешаться и сбить настрой. Все было хуже: Шейн так хотел этого поцелуя, он так скучал, скучал гораздо сильнее, чем готов был признать. Он ответил сразу, прижимаясь ближе, и почувствовал, как жар затапливал его тело. Он так долго убеждал себя держаться подальше, а теперь наконец перестал бороться. Илья тихо выдохнул ему в губы. От этого простого звука по позвоночнику пробежала дрожь. Поцелуй стал глубже и настолько правильно ощущался, что Шейн плавился от этого. Ладонь Ильи по-прежнему лежала у него на щеке, теплая, удивительно осторожная. Шейн накрыл ее своей рукой прежде, чем успел подумать. На секунду Илья замер. И в этот короткий момент Шейн вдруг увидел за всей его привычной уверенностью такую же нервозность, как у него самого. Будто Розанов тоже не понимал, что делать дальше и боялся все испортить. Шейн коротко и обреченно рассмеялся прямо ему в губы. — Что? — тихо спросил Илья. — Ничего. Уголки губ Ильи дрогнули. — Хорошо хоть не я один такой идиот. Шейн кивнул, закрыл глаза и поцеловал его. Он больше не хотел думать, вспоминать Монреаль, слова мамы, статьи, журналистов, в моменте ему стало абсолютно плевать даже на собственную карьеру. Существовали только они двое в тишине гостиничного номера, и сердце, которое почему-то билось так быстро, словно Шейн снова выходил на лед в решающие минуты матча. Илья обнял его крепче, разорвал поцелуй и уткнулся носом ему в висок. Несколько секунд они просто стояли так близко, что между ними не оставалось ни миллиметра пространства, и это окончателно лишило Шейна остатков самообладания. — Ты ужасно действуешь мне на нервы, Холландер, — невнятно пробормотал Илья. — Взаимно. — Бесишь невероятно. — Спасибо. — Постоянно споришь. — Потому что ты несешь чушь. — Видишь? — Что? — Ты опять это делаешь. Шейн уже хотел ответить что-то привычно резкое, как Илья вдруг широко улыбнулся, так, что все слова разом вылетели из головы. Между ними не осталось воздуха — только напряжение, натянутое до предела, как перед ударом. Илья вдруг толкнул Шейна к стене, будто боялся, что если даст себе секунду — передумает. Шейн ударился лопатками о холодную поверхность и коротко шикнул от неожиданности, но не отстранился. Наоборот, поймал Розанова за ворот футболки, дернул на себя и жадно без разгона поцеловал. Илья ответил мгновенно, и его реакция окончательно выбила пробки в голове Шейна. Где-то на краю сознания мелькнуло, что вот теперь уже точно поздно беседы вести, но это даже не испугало. Илья резко выдохнул ему в губы, и Шейн почувствовал, как этот звук прошил его насквозь от ребер до горла. — Блять… — прошептал Илья. Шейн коротко и нервно усмехнулся и снова потянул его к себе, не давая расстояния даже на миллиметр. — Поздно, — пробормотал он куда-то в губы Ильи. И сам же снова поцеловал, теперь уже глубже, резче, как будто не он совсем недавно сомневался открывать ли дверь. Илья сразу вцепился в него: ладони на плечах, потом ниже, на спину; он так неистово сжимал ткань футболки, словно проверял, настоящий ли Шейн вообще. Илья придвинулся еще ближе, и от этого движения Шейн коротко и тихо застонал ему в рот. Тормоза окончательно сорвало у обоих. Они целовались жарко, но неровно: то слишком резко, то замирая. Шейн на секунду отстранился, ровно настолько, чтобы вдохнуть и увидеть лицо Ильи. Розанов выглядел так, словно он балансировал на грани: губы были приоткрыты, дыхание сбито, взгляд темный и абсолютно потерянный. — Скажи, если… — начал он хрипло. И не договорил, потому что Шейн сразу покачал головой. — Не останавливайся. Илья смотрел на него секунду, а потом снова поцеловал его, медленнее, тягуче, глубже. Шейн почувствовал, как ладонь Ильи скользнула ему на шею, удерживая, но не давя, просто направляя ближе, если он сам захочет. И он хотел. Боже, как он хотел. В этом мире остались только губы, дыхание, руки, которые не находили себе места, и ощущение, что Шейн разваливался на части. В какой-то момент Илья перестал справляться с необходимостью держать дистанцию. Не разрывая поцелуй до конца, он на ощупь потянулся к вороту футболки Шейна. Ткань зацепилась, но потом поддалась. Мир качнулся. Шейн даже не сразу понял, что произошло. Только почувствовал прохладу воздуха на разгоряченной коже и ладони Ильи — живые, теплые. По позвоночнику пробежала дрожь. Илья выдохнул что-то невнятное на русском ему в губы и прижался еще ближе. Его руки скользнули по талии Шейна, и от этих прикосновений кожа вспыхнула. Шейн никогда не думал, что чьи-то руки на его теле могут ощущаться настолько правильно. Он снова поцеловал Илью, уже не пытаясь скрывать, насколько сильно его тянуло ближе. Кажется, футболка Розанова тоже куда-то исчезла, Шейн не смог бы сказать когда именно. Он вообще переставал замечать последовательность событий. Остались только ощущения. Теплая кожа под ладонями, сбитое дыхание, сердце, которое давно вышло из-под контроля. Илья целовал его так, словно тоже забыл обо всем остальном мире. Глубоко, жадно, но при этом бережно, оставляя Шейну возможность отстраниться. И каждый раз Шейн выбирал обратное. Ближе, еще ближе. Он чувствовал ладони Ильи на своих ребрах, на талии, на спине, и от каждого прикосновения мысли становились все более бессвязными и распадались на бессмысленный шум. Илья вдруг легко подхватил его и понес вглубь номера, будто это было самым естественным решением на свете. — Эй, — начал было Шейн, больше от неожиданности, чем от настоящего возмущения, но договорить ему не дали. Шейн только успел почувствовать, как его осторожно опустили вниз, а через секунду уже сидел на краю кровати, глядя снизу вверх на Розанова. Тот выглядел совершенно невозможным: взъерошенный, раскрасневшийся, с тем самым взглядом, от которого у Шейна последние недели постоянно сбивалось дыхание. Шейн поймал себя на том, что рассматривал Илью так внимательно, словно видел впервые: острую линию скул, упрямые кудри, которые снова окончательно растрепались, удивительные по цвету глаза — голубые с крапинками ореха и зелени, улыбку, которую тот безуспешно пытался скрыть. Он протянул руку и осторожно убрал со лба Шейна упавшую прядь волос, и у Шейна болезненно сжалось сердце. Не прошло и секунды, как Илья, не раздумывая, снова поцеловал его, начиная выпутываться из своих штанов и стягивая джинсы с него. Все слова мгновенно потеряли смысл, когда он прижался к нему вплотную. — Тебе нравится? Все окей? Хочешь дальше? — буквально продышал Илья в его живот, зацеловывая каждый сантиметр ребер. — Розанов, блять, я тебя укушу, если ты остановишься. Шейн буквально прорычал это и вцепился в его волосы, инстинктивно направляя ниже. Илья проматерился на русском и тут же спустился к боксерам Шейна, которые еще на нем оставались. Он ухватил губами вставший член через трусы, лизнул, и Шейн почувствовал, что он, кажется, чересчур близок к инсульту в свои двадцать три года. — Розанов, — прошипел он. — Понял, понял, — нагло ухмыльнулся Илья и одним движением сдернул с Шейна трусы. И тут же взял в руку его член, мягко и нарочито медленно провел от основания до головки, подразнив ее пальцем. — Блядский боже. Шейн инстинктивно двинул вперед бедрами, пытаясь заполучить больше ласки, и в этот момент Илья взял его член в рот. Он быстро устроился между его раздвинутых ног, одной рукой начал перекатывать яйца, а второй наглаживать грудь. Шейн откинул голову на подушку и застонал, отчего Илья довольно промычал и только ускорился. Шейн не знал, как это объяснить даже самому себе, но ему было настолько хорошо, что становилось страшно. Сердце билось быстро и тяжело, кровь шумела в ушах, а каждое движение Ильи почему-то отзывалась внутри сильнее, чем победные сирены после самых важных матчей. Он смотрел на него и чувствовал себя человеком, который слишком долго жил в постоянном напряжении, а потом вдруг впервые позволил себе выдохнуть. Мир вокруг стал удивительно простым. Не было ни Монреаля, ни контрактов, ни будущего, которое обычно давило на него со всех сторон. Были только эти несколько метров гостиничного номера, растрепанные кудри Розанова и ощущение, что внутри него вспыхивают сотни искр одновременно, ослепляя и лишая способности думать связно. — Розанов, блять, я не… не смогу остановиться!.. Но Илья не отстранился, наоборот, прильнул ближе. Пик наслаждения надвигался медленно, но неотвратимо, и Шейн застонал, когда понял, что уже вот-вот. Мир вспыхнул, и Шейн обмяк в руках Ильи, который тут же подтянулся выше по кровати и начал зацеловывать шею и разлет ключиц. Шейн сначала не отвечал, не в силах даже обнять в ответ, но потом почувствовал член Ильи, который упирался ему в бедро, и тут же ощутил нечто, странно напоминавшее энтузиазм. Он ловко перевернул Илью на спину, вызвав у того удивленный смешок, и начал быстро и ритмично водить рукой по его члену, одновременно целуя глубоко и жадно в губы. Буквально через пару секунд тот невнятно промычал, напрягшись и застонав. Еще какое-то время Шейн просто лежал, уткнувшись лбом Илье в плечо, совершенно не желая двигаться. Казалось, стоит ему отстраниться хоть на сантиметр, и что-то важное исчезнет, растворится, окажется сном, который закончился слишком быстро. Но вечно так лежать было невозможно. В конце концов он нехотя перекатился на спину и устроился рядом. Розанов тоже ничего не говорил. Только нащупал его руку и переплел их пальцы так естественно, будто делал это уже сотню раз. Шейн скосил взгляд. Илья лежал рядом, глядя куда-то в потолок, и бессмысленно водил большим пальцем по его костяшкам, медленно, лениво, наверняка даже не замечая, что делал. От этого простого движения почему-то становилось тепло где-то под ребрами. За окном шумел машинами ночной город, рассыпаясь тысячами огней, но в номере существовала только спокойная умиротворенная тишина, и нарушать ее совершенно не хотелось. Шейн понял, что уже несколько минут смотрел на их сцепленные пальцы. Блять. Это было так глупо, так невероятно глупо, о чем они вообще думали? Пиздец, чем думал он? Явно не головой. Еще совсем недавно его имя полоскали все спортивные издания Северной Америки, и ему объясняли, что надо переждать, не привлекать внимания, просто доиграть сезон и вернуться домой без новых проблем. А теперь он лежал в гостиничном номере в России и держался за руку своего партнера по звену так, словно ничего важнее в мире не существовало. О нет, нет-нет-нет, не может быть. Желчью к горлу резко подкатилась паника. Шейн сел так быстро, что их руки тут же расцепились. Илья мгновенно повернул голову. — Что случилось? Слова вылетели раньше, чем Шейн успел их остановить. — Ты же никому не скажешь? Повисла тишина. Шейн увидел, как расширились глаза Ильи. Он несколько секунд просто смотрел на него, потом медленно сел на край кровати, повернувшись спиной. — Господи, как же хочется курить... — Ты не ответил, — голос у Шейна предательски зазвенел. — Ты никому не скажешь? Илья замер, потом резко обернулся. — Я? Шейн невольно поежился от выражения его лица. — Ты ничего не перепутал? — Я просто... — Кому я должен рассказать? — Если кто-то узнает... — Ах, если кто-то узнает, — теперь в голосе Ильи появилась злость. — Если кто-то узнает, ты сядешь в самолет и свалишь в свой Монреаль, Холландер. Шейн нахмурился. — При чем тут это? — При том, — Илья криво усмехнулся, только улыбка получилась совсем невеселой. — Тебе будет неприятно. Мне же станет пиздец как весело. Шейн открыл рот и тут же закрыл его, потому что вдруг понял, что они как будто говорят о разных вещах — Шейн говорил об их карьерах, контрактах, репутации в конце концов. Ну, ладно, больше о своей карьере, но тем не менее. А Илья говорил явно не только про это, но про что — Шейн, хоть убей, не понимал. Что может быть важнее, чем то, что они не смогут больше играть в хоккей, если все вскроется? — Я просто не хочу, чтобы об этом кто-то знал, — тихо повторил Шейн, теребя простынь. Илья устало потер лицо ладонью. Вся злость разом из него вышла, осталась только бесконечная усталость. — Господи, — он покачал головой. — Конечно, я никому не скажу. Шейн молчал. — Холландер. — Что? — Я. Никому. Ничего. Не скажу. Он произнес это медленно и отчетливо, глядя прямо ему в глаза, и только тогда Шейн почувствовал, как внутри постепенно отпускает натянутая до предела пружина. Он начал дышать впервые за несколько минут, плечи чуть расслабились, и Шейн снова откинулся на подушку. Илья заметил, как его начало отпускать, несколько секунд он просто смотрел на Шейна, потом уголки его губ едва заметно дрогнули. — Вот теперь я узнаю тебя. Шейн поморщился. — Очень смешно. — Вообще нет. Ладно, Холландер… Не договорив, Илья поднялся с кровати и подобрал с пола одежду. Движения были спокойными, но Шейн почему-то почувствовал себя еще хуже, потому что теперь, когда паника отступила, стало очевидно: он только что сделал человеку больно. Пусть ненамеренно, из страха, но сделал. Илья уже дошел до двери, когда все же обернулся. — Пока, Холландер. — Пока. Илья кивнул, кажется, больше себе, чем Шейну, и вышел из номера, предварительно внимательно оглянувшись в коридоре. Шейн остался один. Он медленно опустился обратно на подушки и уставился в потолок. Было стыдно, все-таки паника паникой, а вопрос он задал так, будто подозревал именно Илью во всех смертных грехах. Ну реально, не пойдет же Розанов рассказывать журналистам? Это ведь и его карьера тоже. Надо будет потом поговорить, объяснить, что он ничего такого не имел в виду. Может, даже извиниться. Потом как-нибудь, не сейчас. Шейн закрыл глаза и неожиданно улыбнулся, потому что несмотря на всевозможные гипотетические катастрофы, этим вечером ему было пиздец как хорошо.

***

Выходной оказалось тяжелее переносить, чем любой овертайм в финальных матчах. Шейн просто не находил себе места. Он уже трижды убрал квартиру: сначала просто пропылесосил, потом решил вымыть полы, затем вообще начал протирать все стены и светильники, которые и без того были чистыми. Позвонил родителям, почитал, посмотрел обзор последнего матча Ирбиса, открыл турнирную таблицу НХЛ, чтобы разобраться в ней, но закрыл через пять минут — статистика расплывалась перед глазами, как бы он ни старался сосредоточиться. Мысли упорно возвращались к Розанову. В командном автобусе, на котором они возвращались домой на следующий день, он выглядел так, будто ничего особенного вообще не произошло, наоборот, как-то резко стал тем самым Розановым, который неизменно притягивал взгляд Шейна, когда он только приехал в Россию — шумным, энергичным, светящимся. Илья тогда сидел через несколько рядов впереди, бесконечно что-то рассказывал на русском, размахивал руками, шутил. Вокруг него постоянно смеялись ребята, и их смех неприятно саднил где-то под ребрами. Шейн не понимал ни слова, но не мог перестать смотреть. И, похоже, смотрел так долго, что сидевший рядом Бросс в какой-то момент ткнул его локтем. — Харе пялиться. Шейн дернулся. — Я не пялюсь. — Угу, конечно. Бросс отвернулся к окну с таким выражением лица, что Шейн понял — спорить бессмысленно. Он только вздохнул и через пару минут снова прикипел взглядом к оживленному Илье. В тишине квартиры телефон пискнул неожиданно громко, Шейн машинально потянулся за ним, не ожидая ничего хорошего, и замер, увидев сообщение от Розанова. Что, блин? Шейн уставился на экран, открыл мессенджер и завис, потому что сообщение состояло исключительно из фотографии тарелки с чем-то абсолютно неидентифицируемым. Шейн нахмурился, но решился ответить, хотя и будучи уверенным, что Илья ошибся номером. Шейн: Это выглядит отвратительно. Ответ пришел почти мгновенно. Розанов: Завидуй молча. Шейн против воли улыбнулся, Илья был в своем репертуаре. Шейн: Я серьезно. Что это вообще такое? Розанов: Еда. Шейн: Спасибо. А то я не догадался, ага. Розанов: Обращайся. Только после этого до Шейна наконец дошло. Шейн: Откуда у тебя вообще мой номер? Пауза была короткой. Розанов: Холландер. Розанов: Ты дебил? Мы оба в командном чате. Шейн несколько секунд смотрел на экран, потом медленно закрыл глаза. Боже, Илья прав, он на самом деле дебил. И еще больший дебил, что вообще решил ему ответить. Как теперь перестать о нем думать. Экран засветился уведомлениями, отвечая на его невысказанные сомнения. Розанов: Слушай. Розанов: Давай просто общаться. Шейн нахмурился. Шейн: Что это значит? Ответ появился не сразу, будто Илья подбирал слова. Шейн ждал его с замершим сердцем в горле. Розанов: Это значит без всей херни про обязательства. Просто общаться. Шейн смотрел на экран неожиданно долго, как будто его как раз принуждали взять на себя какие-то обязательства. В итоге фыркнул, выругался под нос и написал. Шейн: Окей, давай. И почему-то сразу почувствовал облегчение, гораздо большее, чем следовало в подобной ситуации.

***

Их переписка быстро стала чем-то само собой разумеющимся, частью жизни, которую было сложно выкинуть, не почувствовав, что у тебя отняли важный кусок пазла. Сначала на следующий день Розанов прислал мем в два часа ночи. Шейн, матерясь, что кто-то ему написывает так поздно после тяжелой тренировки, открыл сообщение, посмотрел на абсолютно идиотскую картинку с каким-то российским хоккеистом и подписью на русском, ничего не понял и написал: Шейн: Или ты объясняешь, или я тебя завтра вобью в борт так, что ты ходить не сможешь. Ответ пришел через десять секунд. Розанов: Нет, гугл никто не отменял. Шейн закатил глаза. Шейн: В два часа ночи? Нахрена мне это? Розанов: Чтобы ты страдал. Вот балбес, а. Фееричный просто. Шейн улыбался в подушку еще минут пять. На следующий день рано утром Илья прислал фотографию пустого тренировочного зала. И снова без подписи. Шейн долго смотрел на экран, пытаясь отгадать ребус. Шейн: И? Розанов: Красиво. Шейн: Это буквально пустой зал. Розанов: Не всем дано понимать искусство. А еще ты опаздываешь. Шейн: Тренировка только через два часа. Розанов: Да, но ты всегда приезжаешь за полтора часа, чтобы сделать свою дурацкую скучную растяжку из йоги. Шейн открыл рот, закрыл, пальцы замерли над экраном. Просилось сразу несколько вопросов: во-первых, откуда, блять, Розанов так хорошо знает его раписание, во-вторых, епстудей, он реально опаздывал, как телепортироваться на арену?! Следующие несколько дней пролетели неожиданно быстро. Утром их гоняли на тренировках, так, что вся команда еле дышала после них, дальше давали короткую передышку и шли бесконечные видеоразборы. Потом снова лед, затем — тренажерный зал. Вечерами Шейн обычно читал, валяясь дома на диване и периодически поглядывая на телефон — их переписка с Ильей оживала непредсказуемо, но чаще все-таки ближе к ночи. Они выиграли один очень тяжелый матч, еле вырвав победу на последней минуте. Розанов написал раньше, чем Шейн успел снять коньки. Розанов: Я же говорил. Шейн: Что именно? Розанов: Что мы выиграем. Шейн: Ты говоришь это перед каждым матчем. Розанов: И часто оказываюсь прав. Шейн: Ты невыносимый. Розанов: Спасибо, что оценил! Через три дня они проиграли, причем проиграли настолько бездарно, что Козловский после матча даже не повышал голос, а это пугало сильнее любого разноса. Шейн остался последним в раздевалке, сидел в наушниках и яростно перематывал ленту на клюшке, пытаясь справиться со стрессом. Вдруг завибрировал телефон. Шейн проматерился и схватился за него. Только бы не мама, только бы не… Розанов: Знаешь, что самое обидное? Шейн: Что? Розанов: Ты сегодня реально хорошо играл. Розанов: Но я все равно лучше. Шейн несколько секунд смотрел на экран, не веря, что наконец дождался от Ильи комплимента, рассмеялся и тут же попытался по привычке спрятать улыбку. Розанов был тем еще самовлюбленным идиотом, но почему-то после его сообщений поражение стало чуть менее противным.

***

О возвращении Рэммала Козловский сообщил после тренировки в двадцатых числах декабря, когда команда уже начала расползаться по раздевалке. Джейк рядом воевал со шнурками, Вязин устало стаскивал вратарскую защиту, Шейн в очередной раз безуспешно пытался найти свой телефон, который, как выяснилось через несколько минут, лежал у него в кармане толстовки. Козловский стоял у выхода с планшетом под мышкой и выглядел так обыденно, будто собирался напомнить им о расписании на завтра или сообщить о переносе времени выезда. — Хорошие новости, парни, — сказал он буднично. — Рэммал возвращается. На секунду в раздевалке стало удивительно тихо, Шейн тоже замер. Потом все радостно заорали, Джейк рядом вообще вскочил с места так резко, что едва не опрокинул сумку. — Да ладно?! Наконец-то, блять. Живем! Разговоры вспыхнули одновременно со всех сторон, и раздевалка моментально ожила. Шейн невольно улыбнулся. Он никогда не был особенно близок с Рэммалом, с Броссом и Джейком у него получалось найти общий язык гораздо лучше, но за последние недели он успел понять, насколько сильно вся эта история ударила по их команде. Отсутствие человека, именно друга, а не просто коллеги и важного игрока, ощущалось физически. Да, Рэммал являлся несомненным лидером, но дело было не в этом, просто некоторые люди настолько прочно встраиваются в жизнь команды, что без них вся привычная конструкция начинает выглядеть совершенно неправильной. Шейн случайно посмотрел на Бросса. Тот сидел на своем месте, все еще с наполовину расстегнутой защитой, и ничего не говорил, только медленно выдохнул и опустил голову, проведя ладонью по лицу. Жест длился меньше секунды. Наверное, никто другой его даже не заметил бы, но Шейн почему-то зацепился. Наверняка Рэммал ему рассказал про приезд заранее, но даже так Бросс слишком ярко реагировал. Шейн зажмурился — перед глазами всплыли воспоминания с корпоратива, как Бросс наклонялся к Рэммалу, незаметно цепляя его за поясницу, и шептал что-то на ухо. Шейн отвел взгляд от Бросса сразу, почувствовав, что снова случайно увидел что-то чересчур личное. А когда снова посмотрел на Бросса через несколько секунд, тот уже привычно ухмылялся в ответ на какую-то шутку Джейка и выглядел совершенно обычным. Будто этих недель вообще не было.

***

Каким-то образом дату возвращения узнали журналисты. Шейн не удивился этому даже на секунду. За несколько месяцев в России он уже успел понять, что местные спортивные журналисты обладали какими-то сверхъестественными способностями. Они узнавали все: кто поссорился с тренером, играет с травмой или собирается уходить из клуба. Иногда Шейну казалось, что они узнавали новости раньше самих игроков. Поэтому, когда накануне перед вылетом Рэммала начали появляться публикации с точным временем прилета, никто особенно не был в шоке кроме Козловского, который выругался так изобретательно, что Розанов потом пересказывал Шейну особо удачные обороты еще пол тренировки. Впрочем, это уже ничего не меняло. К моменту, когда они добрались до аэропорта, возле выхода из зоны прилета уже собралась приличная толпа. Несколько десятков болельщиков жались к ограждениям с шарфами и плакатами. Кто-то держал растяжку с фамилией Рэммала, кто-то размахивал флагом клуба. Рядом толпились журналисты с камерами и микрофонами, оживленно переговариваясь между собой. Бросс собирался ехать один, по крайней мере, именно это он заявил команде, но тут же обиженно вызвался Джейк, а Панов вообще воспользовался капитанским словом, чтобы настоять на том, чтобы ехать вот так втроем. Шейн сел к ним на хвост в последний момент. Самолет задержали на полтора часа. Сначала Шейн стоял вместе Джейком и Пановым на улице, чтобы не провоцировать толпу фанатов, но и так до них периодически докапывались и просили автографы. Потом начал мерзнуть, устал и окончательно перестал понимать, зачем вообще сюда приехал. Было уже очень поздно. За окнами давно стемнело. Фаны сидели прямо на полу возле стены, журналисты по очереди бегали за кофе и возвращались обратно, боясь пропустить историческое событие. Бросс неохотно отвечал на вопросы и почти все время молчал, стоя чуть в стороне и засунув руки в карманы куртки. Он смотрел на двери так пристально, словно мог взглядом заставить их открыться быстрее. Шейн снова поймал себя на том, что украдкой наблюдал за ним. Он переживал за Бросса, хотя он выглядел значительно лучше, чем в последние недели, но все же было стойкое ощущение, что он слишком долго ждал новостей и теперь боялся поверить, что ожидание наконец закончилось. А потом двери действительно открылись. Толпа ожила мгновенно: фанаты заорали, подняли плакаты повыше, камеры одновременно потянулись вперед. Шейн сначала даже не узнал Рэммала. Он выглядел так, будто постарел за эти несколько недель на пару лет — осунувшееся лицо, темные круги под глазами, усталость, въевшаяся в каждое движение. Он шел медленно, катя за собой чемодан, и выглядел так, словно ему было срочно нужно присесть, но он вымучил улыбку и помахал фанатам. Он остановился, оглядел толпу и наконец увидел Бросса. Шейн не смог бы объяснить, что именно изменилось в глазах Рэммала в этот момент. Ему показалось, что для них двоих с Броссом все вокруг словно исчезло. Бросс стоял неподвижно и смотрел на него так, будто пытался убедиться, что тот действительно здесь, живой, настоящий, не голос в телефоне или изображение на экране. Шейн никогда раньше не видел такого выражения на его лице. Рэммал замер на мгновение, и его взгляд вдруг стал мягче, потом он снова пошел вперед, Бросс тоже сдвинулся с места. Они встретились посередине импровизированного коридора, который устроили фанаты и журналисты, пожали руки, Бросс хлопнул Рэммала по плечу, тот улыбнулся и что-то сказал, Бросс ответил. Совершенно обычная встреча друзей, настолько обычная, что Шейн разозлился на самого себя за то, что продолжал смотреть и что совершенно точно надумал лишнего про них. В этот момент вокруг одновременно защелкали десятки камер, и от звука по спине пробежали мурашки; стало не по себе.

***

На следующий день интернет взорвался. Шейн узнал об этом совершенно случайно, когда телефон начал бесконечно вибрировать. Командный чат обычно оживал либо после матчей, либо когда кому-то становилось скучно на тренировках, поэтому сначала он даже не обратил внимания. Но уведомления продолжали сыпаться одно за другим, и он открыл его, по привычке включив автоперевод. Панов: Ахахахахах, ну все. Панов: Мужики, вы легенды. Следом прилетела ссылка, потом еще одна, потом третья. Джейк: Блять, что это? Ермолов: Я не могу дышать от смеха Панов: Найдите человека, который будет смотреть на вас так же, как Бросс на Рэмма, ахахаха Зорин: Бросс, объяснись. Ермолов: Нет, вы посмотрите на их лица. Ермолов: Они реально счастливее на этой фотке, чем после победы над СКА. Бросс: Идите нахер! Панов: АХАХАХАХА. Ермолов: Смотрите, даже не отрицает. Шейн нахмурился, наконец открыл первую ссылку и несколько секунд он вообще не понимал, из-за чего весь этот шум. Потом увидел фотографию, сделанную в аэропорту. На ней Рэммал и Бросс шли к выходу, и Бросс просто смотрел на него, ничего более. Проблема была в том, что фотограф каким-то чудом так поймал его взгляд, что в нем отчетливо читалась вся гамма эмоций, которую тогда испытывал Бросс, пока не успел взять себя в руки. И теперь этот снимок был буквально везде. Панов: Вот она, настоящая любовь! Джейк: Да ладно вам, парни… Перебор уже. Бросс: Я вас всех убью. Отъебитесь! Бросс вышел из сети. Чат взорвался смайликами. Шейн нахмурился еще больше, удивившись реакции парней, но все же вернулся к рассматриванию фотографии и на свою голову открыл комментарии. «Найдите человека, который будет смотреть на вас так же». «Вот это дружба! Блять, где мне найти такого друга?». «Братская любовь существует, Рэммал и Бросс доказательство». «Да ладно, они сто процентов вместе». Последнее сообщение заставило его хмыкнуть. Потом он пролистнул ниже, и улыбка постепенно исчезла, потому что чем дальше он читал, тем меньше это походило на шутки. Некоторые комментарии были просто идиотскими, некоторые откровенно мерзкими, некоторые настолько злыми, что от них хотелось физически отодвинуться подальше. «Канадские пидорасы, позорят клуб. Пусть валят к себе», — был еще одним из самых мягких комментариев. И это ребята вообще ничего не сделали, фактически, люди надумали сами, просто попав в точку на этот раз. Шейн поймал себя на том, что сидел, ссутулившись над телефоном, словно пытался спрятаться от текста на экране. Плечи свело напряжением, челюсть болела от того, как сильно он сжимал зубы. Он даже не заметил, когда перестал дышать нормально, и только спустя несколько секунд шумно втянул воздух, будто вынырнул из-под воды. Шейн продолжал листать, сам не понимая зачем. Может, надеялся найти хоть один нормальный комментарий, но все было без толку. Люди спорили, оскорбляли, обвиняли, строили теории, выдумывали подробности, обсуждали чужую жизнь с таким азартом, будто имели на это какое-то право. Шейн весь заледенел. Речь шла не о знаменитостях из интернета, не об актерах, это были, мать вашу, Рэммал и Бросс, люди, которых он видел каждый день, сидел в одном командном автобусе, играл на одном льду, ходил к ним в гости и звал к себе. И лишь одной идиотской фотографии оказалось достаточно, чтобы тысячи незнакомцев начали обсуждать, с кем они спят, и имеют ли на это право. Шейн заблокировал телефон и несколько секунд смотрел в темный экран, гипнотизируя его, пытаясь развидеть то, что он прочитал. Потом снова открыл браузер, сам не понимая, зачем, наверное, потому что ему стало по-настоящему не по себе, и набрал: «отношение к геям в России». Сначала Шейн читал быстро, потом со стоном откинул голову на подголовник дивана, но быстро взял себя в руки и заставил себя вникнуть лучше. Некоторые абзацы пришлось перечитывать по несколько раз подряд, потому что мозг отказывался принимать прочитанное. Сначала он решил, что неправильно понял перевод, потом решил, что статья преувеличивает, открыл другую, третью, пятую. Но смысл не менялся. У Шейна неприятно заныло где-то под ребрами. Не тревога даже — что-то намного тяжелее. То чувство, которое всегда приходило к нему за секунду до столкновения, когда он уже понимал, что удар неизбежен, но ничего не мог сделать. Он читал про запреты, про дела, заведенные даже не за открытые отношения, а просто за поддерживающие посты, картинки, рассказы. Блять, ебаная страна, даже за мемы тут сажали. Штрафы, штрафы, штрафы, тюрьма. Реальные сроки, причем немаленькие, и за что? За то, что кто-то осмеливался быть собой. Благотворительные организации, адвокаты, психологи, обычные люди — бездушная машина не щадила никого. Некоторые смогли уехать, но повезло не всем. Оставшимся пришлось затаиться, перестать говорить вслух о том, о чем они даже не кричали раньше — только шептали, и то не везде. Не показывать, не обсуждать, не признавать. Слезы потекли по щекам, и Шейн всхлипнул, уже не пытаясь сдерживаться. Он прекрасно знал, что существуют люди с предубеждениями, и их очень много, с этим он сталкивался всю жизнь. И, конечно, не первый раз увидел в комментариях ненависть к незнакомым по сути людям, в конце концов, интернет всегда был помойкой. Страшным оказалось другое. Это был целый незнакомый мир, в котором некоторые вещи нужно было прятать настолько глубоко, что даже случайный взгляд на человека мог стать поводом для обсуждений, которые были намного опаснее, чем в Канаде. Мир, в котором люди учились постоянно следить за собой, за словами, жестами, выражением лица, за тем, куда смотрят и кого касаются. И, кажется, все эти бесконечные аресты распространялись не только на ЛГБТ, но и в целом люди в стране привыкли к вечному страху, потому что попасть в тюрьму стало легче, чем сходить в магазин. Пиздец, привычка бояться. Как они вообще живут с этим? И почему ничего не делают, чтобы изменить ситуацию? А, блять, за попытки что-то изменить тоже сажали. Ебаный пиздец. Шейн почувствовал, как холодок медленно пополз вдоль позвоночника, настолько отчетливо, что он машинально потер шею ладонью, словно мог согреться. В квартире было тепло, даже жарко, но пальцы почему-то оставались ледяными. Он сидел неподвижно очень долго, телефон давно погас в его руках, а он все продолжал смотреть в одну точку. Теперь он понял, что тогда имел в виду Розанов, огрызаясь на его просьбу все сохранить в секрете. Еще неделю назад Шейн понятия об этом не имел. Илья… Черт, Илья. Илья, который благодаря своей энергетике был центром притяжения всей команды, который писал ему среди ночи идиотские сообщения, подкалывал его везде и всюду и, не отрываясь, смотрел. Шейн не мог перестать о нем думать. Как же он так спокойно вошел тогда в гостиничный номер, словно ничего не боялся. Хотя чем дольше Шейн об этом думал, тем сильнее понимал, что это было неправдой. Илья боялся. Просто, в отличие от него самого, научился жить с этим страхом. От этой мысли стало физически плохо. Шейн резко закрыл глаза и потер переносицу, чтобы сдержать тошноту. Он даже не задумывался, сколько раз за последние недели Илья проверял, нет ли рядом посторонних. Для него это всегда выглядело странной привычкой. Теперь он понимал: это не привычка, а долбанный инстинкт выживания. Шейн шумно выдохнул и потер лицо ладонями, они оказались влажными от слез. Сердце билось слишком быстро и неумело, словно он снова стоял на льду за минуту до окончания овертайма. Шейн медленно перевел взгляд на телефон и открыл их переписку. Последним сообщением в переписке все еще висело: «Я пересмотрел последний матч Авангарда. Они будут давить через левый борт, а ты опять скажешь, что я параноик». Обычная дурацкая фраза, настолько обычная, что еще вчера он бы только закатил глаза и не ответил. А сейчас почему-то смотрел на нее и чувствовал, как сердце болезненно билось где-то в горле. Он впервые за все это время по-настоящему представил, что может случиться, если кто-нибудь когда-нибудь начнет смотреть на них так же внимательно, как вчера смотрели на Бросса с Рэммалом. И Шейну стало пиздец как страшно, причем даже не за их карьеры, хотя они бы завершились бы мгновенно, если бы что-то вскрылось, а за Илью, которому грозила тюрьма или еще чего похуже. Страх перестал быть чем-то абстрактным, стал настоящим, грузом обхватил за плечи и потянул вниз. Шейн медленно откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза.

***

Сон в ту ночь так и не пришел. Шейн честно пытался уснуть. Несколько раз выключал свет, потом снова включал его, чтобы не бояться теней по углам, бесцельно ходил по квартире, пил воду прямо из бутылки, открывал окно, хотя на улице было ужасно холодно, снова закрывал. Телефон лежал экраном вниз на журнальном столике, но даже не смотреть в его сторону оказалось невозможно. Он словно притягивал взгляд. В какой-то момент Шейн все-таки не выдержал, снова открыл браузер и почти сразу закрыл. Читать больше не хотелось, ведь теперь каждое новое предложение лишь подтверждало то, что он уже понял. Россия не была страшной из-за одной конкретной статьи. Страшной она становилась, потому что десятки разных источников рассказывали одно и то же. Он долго лежал на кровати, глядя в потолок, и неожиданно поймал себя на мысли, что впервые с момента приезда перестал воспринимать эту страну как нечто поверхностное и ненужное для изучения. До этого все происходящее казалось ему странным, местами смешным, местами раздражающим, но все равно немного ненастоящим. Другой язык, привычки, даже хоккей в конце концов был совсем другим. Теперь эта иллюзия исчезла. Именно здесь жил Илья и никогда не знал ничего другого. Не знал, что в его родной Канаде можно любить того, кого хочешь. Да, не являясь всемирно известным хоккеистом, но все же законно, а тут, в России… От этих мыслей сердце снова неприятно сжалось. Илья этого не заслуживал. Никто не заслуживал такого. Но что делать, Шейн не имел ни малейшего понятия.

***

На следующий день Шейн почти не слышал слов, различая только интонации. Голова была тяжелой после бессонной ночи, тело двигалось на автомате, а мысли то и дело возвращались к вчерашним статьям, сколько бы он ни заставлял себя сосредоточиться на шайбе. — Холландер! — рявкнул Козловский. — Ты сегодня решил проспать всю тренировку? На скамейку посажу! Шейн только мотнул головой, извинился и снова вкатился в упражнение. Лед всегда помогал, по крайней мере так было раньше. На площадке существовали только скорость, передачи и решения, которые нужно принимать за доли секунды. Там было невозможно думать о чем-то еще. Но сегодня не получалось играть на автомате. Во время короткой паузы между упражнениями он перевел взгляд туда, где стоял Розанов, и замер. Илья что-то оживленно рассказывал Ермолову, одновременно жестикулируя клюшкой так эмоционально, что проезжавший мимо Джейк едва успел увернуться, прежде чем получил ею по шлему. Через секунду уже смеялись все трое, а сам Розанов выглядел так легко, будто вчера в мире Шейна не произошел армагеддон. Шейн невольно улыбнулся. А потом Илья оттолкнулся от борта и целенаправленно поехал к Шейну. Он резко остановился рядом, вызвав фонтан ледяной крошки, губы были растянуты в улыбке, но глаза не смеялись, оставаясь серьезными и сосредоточенными. Шейн наоборот напрягся, рядом никого не было, но сердце все равно неприятно кольнуло. Он замер и тут же разозлился на самого себя. Нескольких статей оказалось достаточно, чтобы заразиться чужим страхом. — Ты в порядке? — спросил он тихо. Шейн вздрогнул и подавился смешком. Конечно, блять, он в порядке. Или нет? Он сам не мог понять. — Ты просто какой-то… — Илья прочертил клюшкой в воздухе непонятную фигуру, — еще более странный, чем обычно. — У тебя талант делать комплименты, — вырвалось у Шейна, прежде чем он прикусил язык. А потом произошло то, чего Шейн раньше никогда бы не заметил. Илья улыбнулся, хотел было привычным движением впечататься в него плечом, но оборвал движение еще до того, как успел коснуться — мимо проезжал Козловский. Илья даже не посмотрел на него, и Шейн вдруг понял, что тело приняло решение отстраниться раньше головы. Если бы это произошло неделю назад, Шейн вообще не обратил бы внимания, но теперь он не мог перестать замечать, потому что теперь осознавал, что это привычка самоконтроля, причем такая старая и глубоко въевшаяся, что Розанов, скорее всего, сам уже не замечал, как делал подобное десятки раз за день, когда оказывался рядом с Шейном. И от этой мысли дышалось тяжелее. Свисток Козловского заставил всех снова собраться для следующего упражнения. Шейн оттолкнулся, сделал несколько сильных шагов, принял передачу, но взгляд сам собой снова нашел Илью. Розанов перехватил шайбу, легко ушел от силового, успел что-то крикнуть Зорину, одновременно подколол Джейка на смеси русского и английского, а через секунду уже забил гол и заразительно засмеялся. Такой живой, шумный, просто невозможный. Только теперь Шейн видел, сколько всего скрывалось за этой легкостью. Он вдруг вспомнил, как Илья сначала внимательно осмотрелся в гостиничном коридоре, и только потом вышел из его номера, как Илья всегда первым отпускал его на несколько шагов вперед, если они случайно выходили из раздевалки одновременно. Вспомнил десятки мелочей, которые раньше казались бессмысленными совпадениями. Теперь они складывались в единую картину. Шейн вздохнул и попытался сосредоточиться. Ему следовало думать только о хоккее. Следующая часть тренировки прошла как в тумане. Шейн двигался быстро, принимал передачи, привычно ругался себе под нос после неудачных бросков и даже пару раз довольно жестко врезался в Ермолова во время двусторонки, но все происходило будто само собой. Тело наконец начало работать по памяти, годами выученными движениями, пока мысли снова и снова возвращались совсем не к хоккею. Теперь он замечал Розанова постоянно, причем глаза сами искали его раньше, чем Шейн успевал это осознать. Илья все так же был самым громким человеком на льду. Подсказывал, спорил с Козловским, успевал подкалывать Джейка за его русский, смеялся так заразительно, что через несколько секунд смеялись уже все вокруг. Казалось невозможным совместить этого человека с тем образом, который Шейн всю ночь рисовал у себя в голове после прочитанных статей. Потому что Розанов выглядел свободным, а свобода в этой стране казалась теперь Шейну чересчур страшной. Илья прервал его бесконечный поток мыслей, передав ему точнейший пас, и Шейн, не задумываясь, бросил по воротам и оглянулся на него. Розанов улыбался и показывал ему большой палец. Шейну нестерпимо захотелось побиться головой о борт.

***

После тренировки раздевалка привычно гудела голосами. Ребята быстрее собирались домой, Зорин безуспешно искал куда-то исчезнувший второй налокотник, привычно обвиняя в его пропаже половину команды, а Козловский, проходя мимо, лишь устало бросил: — Если он опять окажется в твоей же сумке, я даже удивляться не буду. — Не окажется, я там смотрел. Через десять секунд из дальнего угла раздевалки донеслось обреченное: — Блять... Вся команда дружно расхохоталась, даже Шейн улыбнулся. Он заметил, что Розанов тоже смеялся, запрокинув голову, а потом поймал его взгляд буквально на долю секунды. И Илья едва заметно улыбнулся ему одному, так, что этого больше никто не мог заметить. Шейн почувствовал, как что-то теплое болезненно кольнуло под ребрами, но сразу отвернулся. Теперь он не мог отделаться от мысли, что даже такие мелочи могли оказаться опасными. Бросс сидел чуть поодаль, медленно затягивая шнурки на кроссовках. Рэмм уже ушел, но Шейн подозревал, что тот ждал Бросса где-нибудь около машины. Бросс стал совсем, как прежде, все также язвил, ворчал после тренировок, вот только не смеялся так, как раньше, хотя Шейн был уверен, что все быстро вернется на круги своя. Похоже, он ошибался. Шейн долго сомневался, стоит ли вообще подходить, но все же не удержался. Он правда хотел узнать, как они справились с этой бурей из-за фотографии, да и просто спросить: «Вы в порядке?». Но каждый раз слова застревали где-то между горлом и языком, потому что это был не его секрет. С другой стороны знать о них стало для Шейна необходимостью. — Как он? Бросс поднял голову, несколько секунд молча смотрел на него, словно пытался понять, о ком вообще идет речь. — Спросил бы у него, я-то тут причем, — проворчал Бросс, выпрямляясь. — Да, но… Я уверен, что ты в курсе. — Ох, Холландер, — Бросс покачал головой. — Ты прямой, как палка. Нормально он. Шейн кивнул. Оба понимали, что это неправда, но Бросс демонстративно отвернулся к своему шкафчику, и Шейн подумал, что он не хотел продолжать разговор. — Он почти не спит, — вдруг неожиданно добавил Броссо уже тише. — Вздрагивает от любого звука, просыпается по несколько раз за ночь. Шейн ничего не сказал, почему-то показалось, что сейчас любые слова будут звучать глупо. Бросс криво усмехнулся, не дождавшись ответа. — Забавно... Он ненадолго замолчал, потом устало потер ладонями лицо. — Пока его не было, я думал, самое тяжелое — дождаться, когда все закончится, когда он приедет. Он тихо выдохнул. — А оказалось, самое тяжелое началось после. — В плане? Бросс пожал плечами. — Все вокруг считают, что раз человек вернулся, значит, теперь все хорошо, — он коротко усмехнулся. — А он теперь заново учиться жить. В раздевалке кто-то снова громко рассмеялся. Жизнь шла своим чередом, будто ничего не произошло. — Иногда, — неожиданно сказал Бросс, не поднимая головы, — тяжелее всего делать вид, что все нормально. Но тебе ли не знать, да, Холландер? Шейн почувствовал, как внутри все заледенело, и стало пиздец как страшно. Если его поведение настолько очевидно для Бросса, то кто еще мог заметить? Шейн еще долго сидел один в раздевалке, бессмысленно вращая в руках бутылку с водой. Ему вдруг стало мучительно стыдно за тот вопрос, который он задал Илье после их первой ночи: «Ты ведь никому не скажешь?». Тогда ему казалось, что он защищает себя, теперь в его голове судорожно билась мысль, что, возможно, защищать в первую очередь нужно было вовсе не его.

***

Следующие несколько дней слились для Шейна в один длинный декабрьский марафон. Тренировки сменялись тренировками и матчами, лед — машиной, арена — квартирой, а квартира раз за разом превращалась в короткую остановку между очередным днем и следующим. Казалось, что календарь кто-то ускорил, потому что числа сменяли друг друга слишком быстро, а свободного времени почти не оставалось. После истории с Рэммалом команда словно молчаливо договорилась жить еще громче, шумнее, словно надеялась постоянными разговорами, подколами и спорами вытравить неприятный осадок последних недель. Получалось плохо, но никто не прекращал попыток. Утра все так же начинались с темной арены, пахнущей холодным льдом, мокрой экипировкой и крепким кофе, который тренерский штаб литрами пил прямо у бортика. Козловский орал ничуть не меньше обычного, требовал скорости, бесился, когда кто-то ленился дорабатывать смену, и неизменно заставлял команду оставаться после официального окончания тренировки еще минут на двадцать, объясняя это тем, что побеждают не талантливые, а те, кому не лень лишний раз прокатиться через всю площадку. Шейн ловил себя на странной мысли, что именно эта привычная рутина неожиданно успокаивала. После той ночи он ожидал неловкости, тяжелых взглядов, ощущения, что между ними все изменилось настолько, что невозможно будет даже спокойно выйти на лед. Но ничего подобного не происходило. Розанов оставался Розановым. Все таким же шумным, невозможным, раздражающе живым. Он по-прежнему громче всех смеялся над шутками, спорил с тренерами во время тренировочных двусторонок, подкалывал молодых игроков и каким-то совершенно необъяснимым образом успевал одновременно разговаривать сразу с пятью людьми. Наверное, именно поэтому их переписка с Ильей неожиданно стала значить для Шейна гораздо больше, чем он был готов признать. Да и Розанов в ней не сдерживался. В телефоне он оставался тем же невозможным человеком, который, казалось, вообще не умел существовать спокойно, вечно спорил и действовал на нервы, раз уж в реальности они старались поменьше контактировать. Однажды поздно вечером он вдруг написал. Розанов: Твой друг Хейден очень переоценен. У вас левая сторона из-за него постоянно проваливается. Шейн закатил глаза. За последние недели он успел привыкнуть, что Илья способен начать спор буквально с середины мысли. Шейн: Нет. Розанов: Да. Шейн: Нет. Розанов: Я посмотрел все последние матчи. Шейн: Ты псих. Розанов: Спасибо. Через десять минут они уже перебрасывались статистикой. Еще через десять — вспоминали матчи трехлетней давности, причем Илья каким-то совершенно невозможным образом помнил отдельные смены, удаления и передачи, о которых сам Шейн давно забыл. — Ты вообще чем занимаешься по ночам? Сталкеришь мою команду? — не выдержал он, отправляя голосовое. Ответ прилетел мгновенно. — Тебя бешу. Шейн против собственной воли рассмеялся. Розанов: Ладно. Розанов: Ты все еще не прав. Розанов: Но мне надо спать. Шейн: Трус. Розанов: Пошел нахер. Шейн: Спокойной ночи. Ответ пришел с задержкой на пару минут. Розанов: И тебе. Переписка перестала быть какой-то отдельной частью жизни Шейна, она не начиналась и не заканчивалась, просто существовала. Иногда первым писал Илья, иногда — сам Шейн. Даже если разговор в моменте был коротким, уже через несколько часов обязательно продолжался снова, словно никто из них и не ставил точку. И хуже всего было то, что однажды Шейн поймал себя на совершенно нелепой вещи. После вечерней тренировки он автоматически полез в шкафчик за телефоном еще до того, как успел снять тренировочную джерси. Экран оказался пустым и темным, ни одного нового сообщения, хотя Илья уже ушел в душ. Шейн нахмурился, убрал телефон обратно, поскорее переоделся, проверяя его чуть ли не каждые пять минут. Он шел по темной парковке, когда снова достал телефон, слабо надеясь, что он просто пропустил уведомление. Но нет, сообщения от Ильи по-прежнему не было. Шейн раздраженно фыркнул. «Совсем с ума сошел», — зло подумал он про себя, уже собираясь окончательно убрать телефон. И именно в этот момент тот коротко завибрировал. Розанов: Видел, как сегодня Бросс чуть не убил Джейка взглядом? Шейн остановился прямо посреди парковки. Перед глазами мгновенно всплыло перекошенное от возмущения лицо Бросса во время двусторонки, когда Джейк отдал на Бросса ужаснейший пас. Он тихо фыркнул, потом еще раз, а через секунду уже смеялся так искренне, что проходивший мимо Ермолов удивленно обернулся. — Ты чего ржешь? Шейн быстро заблокировал телефон. — Ничего. — Страшно даже спрашивать. — Вот и не спрашивай. Ермолов подозрительно посмотрел на него, но все же пожал плечами и пошел дальше. Шейн уже набрал очередную колкость, но неожиданно завис, поймав себя на совершенно новой мысли: если бы кто-нибудь сейчас увидел его телефон, что бы он считал? В их переписке не было ничего такого, просто два хоккеиста обсуждали матчи, шутили, спорили. И все равно почему-то хотелось машинально спрятать экран от всех на свете. Шейн зло поджал губы — совсем крыша поехала. Шейн: Нет. Шейн: Но теперь не могу перестать об этом думать. У них обоих были такие лица. Шейн улыбался всю дорогу до дома, и лишь уже открывая дверь собственной квартиры, вдруг остановился посреди прихожей. Он даже не мог вспомнить, когда именно перестал ждать сообщений от родителей, друзей из Монреаля и партнеров по команде. Зато совершенно точно помнил, что сегодня расстроился, не увидев на экране переписки с Розановым. От этой мысли сердце почему-то пропустило один тяжелый удар. — Блять… Тихо выдохнул Шейн, прислоняясь затылком к закрытой двери. Кажется, все становилось гораздо сложнее, чем когда они договаривались на просто общение.

***

После матча раздевалка, как обычно, напоминала плохо организованный вокзал. Шейн сидел на скамейке, медленно развязывая ленту на клюшке. После того разговора с Броссом внутри все еще оставалось неприятное ощущение тяжести. Не такое острое, как несколько дней назад, когда он полночи читал статьи и законы, но достаточное, чтобы постоянно чувствовать его где-то под грудиной, словно под ребрами застрял маленький осколок льда. Он почти перестал замечать это чувство, но иногда, чаще всего по ночам, когда он не мог перестать думать об Илье, оно не давало ему дышать. — Холландер. Шейн поднял голову. Розанов стоял напротив уже в спортивных штанах и толстовке, с полотенцем, небрежно переброшенным через плечо. — Что? Шейн замер. Они почти не общались вне переписки, и он не понимал, почему Илья решил с ним заговорить вот так, а не написал в сообщении. — Ты сегодня специально делал вид, что не видишь передачу? — Какую именно? — Все мои. — Потому что ты отдавал их в коньки. — Пиздеж. — Отъебись, это чистая правда. Илья театрально закатил глаза. — Блять, ты опять споришь, ну сколько можно. Тебя невозможно терпеть. — Мне уже говорили. — Я начинаю понимать, почему тебя в Монреале капитаном сделали. — Потому что я хорошо играю? — Нет. Розанов усмехнулся. — Потому что так все вынуждены терпеть твой характер и не могут никуда деться. Шейн фыркнул прежде, чем успел остановить себя, Илья тоже рассмеялся, не громко, совсем не так, как обычно смеялся в компании ребят. Тише, теплее, не отводя от Шейна взгляд. Именно этот смех действовал на Шейна сильнее любых прикосновений. Он поймал себя на том, что просто смотрел на него: на то, как Илья чуть прищурил глаза, как привычно растрепались его кудри, как он привычным движением провел рукой по мокрым волосам. Для Шейна он умудрялся занимать собой все пространство вокруг. — Что? — спросил Илья, заметив взгляд. — Ничего. — Врешь, кэп. Снова. — Вру. Просто думаю, — сдался Шейн. — Это опасно, знаешь ли. — Для кого? — Для меня, — улыбнулся Илья. — Вдруг ты надумаешь меня укусить. Шейн улыбнулся, так легко, что самому стало немного страшно. Еще пару месяцев назад ему казалось невозможным, что рядом с этим человеком можно чувствовать себя настолько спокойно. Теперь же спокойствие наступало именно рядом с ним, будто тело само научилось узнавать его присутствие. Напряжение в плечах и в груди отпускали не потому, что проблемы исчезли, они по-прежнему просрали матч аутсайдерам конференции, и это было ужасно. Но рядом был Илья, и все от этого становилось лучше. Розанов покачал головой и сделал небольшой шаг вперед. Шейн почувствовал знакомый запах его шампуня, едва уловимый аромат пота, спортивной формы и чего-то удивительно домашнего, уже давно начавшего ассоциироваться только с ним. Илья поднял руку, словно хотел прикоснуться, но в последний момент передумал, словно вспомнив, что они до сих пор стояли в переполненной раздевалке. Поднятая ладонь так и не коснулась его. Мир продолжил жить так, будто ничего не произошло, но для Шейна время словно застыло. Перед глазами снова и снова повторялось одно и то же движение, несостоявшееся прикосновение, по которому он пиздец сильно, как оказалось, скучал. Шейн медленно перевел взгляд на его руки, снова спрятанные глубоко в карманах толстовки. Ему неожиданно стало больно, так странно и неправильно, что захотелось подойти ближе и все-таки заставить Илью закончить то движение. В конце концов, обычное человеческое прикосновение не должно требовать столько контроля. Шейн отвернулся первым.

***

Рождество наступило незаметно. Двадцать пятого декабря он проснулся поздно и первым делом потянулся к телефону: сообщения от родителей, от Хейдена и Джей-Джея, пара дежурных поздравлений от журналистов и спонсоров. Среди всего этого внезапно обнаружилось сообщение от Розанова. Шейн открыл его и завис. Там была абсолютно отвратительная картинка Санта Клауса в хоккейной форме, который катился по льду верхом на олене. Под картинкой значилось: «С Рождеством, канадец». Шейн уткнулся лицом в подушку и улыбнулся так широко, что самому стало неловко.

***

— Чего лыбишься? Голос Бросса заставил его резко поднять голову. Они уже сидели в раздевалке перед тренировкой, и он не мог отлипнуть от телефона, их переписка с Розановым была в самом разгаре — он в очередной раз пытался доказать, что Монреаль был сейчас на пике и гораздо сильнее Бостона, Илья категорически не был согласен и закидывал его аргументами. Шейн машинально заблокировал экран телефона, но слишком поздно — Бросс увидел переписку, хотя и не успел прочитать. — Парни, — немедленно объявил Бросс на всю раздевалку. — У Холландера, кажется, подружка появилась. Раздевалка взорвалась смехом, ребята засвистели и что-то громко заорали на русском. Даже сидевший рядом Джейк поднял голову. — Подружка? — переспросил он. — Серьезно? — Сто процентов, — уверенно заявил Бросс. — Иди нахер, — огрызнулся Шейн. Но было уже поздно, вся команда продолжала ржать. Уши Розанова вдруг стали пунцовыми, потому что он точно знал, что именно он писал Шейну в тот момент, когда он не мог отлипнуть от телефона. Может, жизнь и правда была не такой уж плохой. Шейн отчетливо понимал, что уже не мог и не хотел держаться от Ильи подальше.