Лица

Майк не мог поверить своим глазам. Стоя посреди школьного коридора, полного людьми, он больше не мог верить тому, что видел. Где-то слева прикрикнула недовольная староста, которая наконец-то смогла отыскать возле шкафчиков заядлых прогульщиков и передать им наказания учителя — ну и пусть; где-то справа две девочки в коротких юбках залились наигранным смехом, увидев тщетные попытки баскетболиста заиграть с красоткой школы — ну и пусть; в спину ему врезался невнимательный старшеклассник, уронив на пол свои толстые очки — ну и пусть. Все это — было не действительностью, а плодом фантазии, его глупой шуткой над самим собой. Все это не могло быть реальностью. Все это — плод фантазии. Все это — глупая шутка. Все это — полнейшая тупость. —Прошу прощения, вы загораживаете проход, — откликнулся старшеклассник, все это время ползавший возле ног Майка, по полу в поиске потерянной оправы; по всей видимости, кто-то успел наступить на дужку: очки сидели на нем диагонально. Сидели так же неправильно, как и все здесь происходящее, так же неправильно, как его нос, рот, уши, веснушки и глаза. Нос был слишком большой, рот слишком широкий, глаза слишком большие, а уши слишком длинные. Голова была такой крохотной, ноги такими вытянутыми, туловище сжатым, скомпрессированным и таким абсолютно непропорциональным, что Майк был готов прямо сейчас либо закричать от испуга, либо побежать прочь из этого коридора, куда-нибудь в безопасное место, куда-нибудь в туалет, чтобы там он мог отрезветь, проснуться от этого кошмара и вернуться на прежнее место — куда-нибудь за парту в каком-нибудь классе, в какой-нибудь школе, в каком-нибудь Хоукинсе. Что ж, хорошо, что его воображение еще не лишило его способности не поддаваться панике. Майк резко отодвинулся в сторону, прижимаясь к шкафчикам, давая проход недовольному парню вперед. Тот хмыкнул, самодовольно приподнял очки к своей извилистой переносице, окинул Майка, кажется, высокомерным взглядом, перед тем как двинуться вперед. По всему коридору раздался звонок, что подействовал, как резонанс. Майк закрыл уши, зажмурил глаза, скатился по чьей-то плохо запертой дверце, добив ее до конца, и упал на пол с глухим шлепком, моментально поджав к себе колени в качестве защиты. Все это — не то что, глупая шутка или полнейшая тупость. Все это — самое настоящее издевательство, измывательство над его сущностью. Но Майк будет сильнее этого. Потому что он всегда был. Звон в ушах давно заменил ему тишину. И не только звон: каждый раз это было что-то новое. Как-то раз прямо перед тем, как лечь спать, он услышал противное жужжание насекомого, что затем сопровождало его еще около двух часов — ровно столько он пытался уснуть, придавливая к ушам подушки, ворочаясь с бока на бок. В другой день, возвратившись домой после кампании в “Подземельях и Драконах”, он застал отца, уснувшего возле включенного телевизора. Сам телевизор не работал, да и оно было очевидно — на улице был страшный ливень и резкий ветер; сигналу с антенны было не выжить в таких условиях. Вместо голоса телеведущего, привычно несущего всякую отравляющую мозг пропаганду, стоял шум или, скорее, шипение. Долгое, однотонное, противное. Майк ощущал это шипение весь следующий день, пока ехал в школу на велосипеде, отсиживался на уроках, возвращался домой, делал домашнее задание, отлынивал от домашнего задания, лежал на кровати, тихо плакал в подушку. Теперь в его голове отдавался медленный гул. Такой же тянущийся, продолжительный, растягивающийся в узкую линию, как какая-то густая эластичная слизь. Он возник после того, как тот повернул ручку крана обратно, и шум воды свелся к периодическому покапыванию из излива. Видимо, его мозг просто привык заполнять пустоту разными видами шума, потому что иного объяснения этому найти уже не получалось. И возможно, всего лишь на долю секунды, Майку становилось лучше от подобной мысли, поскольку это доказывало, что он отлично справляется. Что он не потерян, не избит и не нуждается в помощи Мисс Келли. И все же… Он не понимал, почему не может увидеть свое лицо в отражении зеркала. Он осторожно дотрагивается пальцами носа, доходит до губ, сводит обе ладони к щекам, как будто обхватывая их. Проводит по всему лицу круговыми движениями, сжимает его, ощупывает, тянет, бьет по нему до тех пор, пока оно не начнет пылать. Все оказывается на месте — каждый изгиб привычен и обычен, кожа все еще чувствует боль, только вот отражение продолжает играть с ним злую шутку, делать его карикатурным, продолжает отражать что-то фальшивое и неестественное, потешаться над состоянием Майка, доводить его до исступления, а затем обрывать все чувства разом, предлагая взглянуть на конечный результат — полноценное размытие, полное ничто. Такими темпами Майк сможет называть“полным ничто” не только свое лицо, но и все остальное, к нему прилагающееся. Он снова повернул ручку крана, подставив вперед руки. Резкая струя холодной воды ударила во все стороны, намочила рукава его кофты, джинсы, рюкзак, неудачно оказавшийся рядом. Майк сдвигает и раздвигает пальцы, пропуская сквозь себя весь этот поток. Изначально он хотел умыться от грязи, сидевшей на нем, но теперь в голове, как гирляндные лампочки, постоянно вспыхивало «убери руки, убери руки, убери руки», что он и сделал, а затем «беги отсюда, беги отсюда, беги отсюда», что он и сделал и, наконец, «покончи со всем этим», чего он не сделал. Но он подумал об этом. Майк больше не хотел смотреть в зеркало. В бледном свете вода из-под душа казалась чище и приятнее, чем из крана в школьном туалете. Она была теплой, обволакивающей все тело, прогоняющей все навязчивые мысли по щелчку пальца. Всего час назад в его голове, как в наваристом супе, вертелась недавняя кампания, очередная баскетбольная игра Лукаса, письмо от Оди, отрывки из урока по географии, однако теперь в ней было так пусто, и это ощущалось так хорошо, что Майк был готов стоять под душем вплоть до конца дня или уснуть на этом месте, в этом положении, даже если это означало бы, что тому придется быть ходячим желе весь следующий день — шататься из стороны в сторону, издавая странные нечеловеческие звуки и не соображать происходящее от слова совсем. А впрочем, эта перспектива его вполне себе удовлетворяла. Четыре громких стука в дверь прервали Майка от его мантры. Он обернулся в сторону выхода и оттянул занавеску, выкрикнув недовольное “Занято!”, даже не желая слышать последующего ответа, но просительный голос младшей сестры все же вынудил его выскочить из ванной уже на следующей минуте (что, конечно, не обошлось без закатанных глаз и раздраженных стонов) и встретиться лицом к лицу с маленькой причиной его возмущения. Холли мялась у порога. Смотрела то ли жалобно, то ли укоризненно, будто Майк вина каждой вине и вместе с тем — последняя надежда на спасение. Он запер дверь в ванную, опершись об нее спиной, и поджал губы, глядя на сестру с немым вопросом. Та наконец распахнула рот: —Мама попросила тебя отвести меня к Мэри. Майк закатил глаза. —Серьезно? — слетело с его рта автоматом, перед тем как тот опомнился и сжался в тонкую палочку, проходя на кухню, — Точнее, почему? Разве она не должна была прийти к тебе на ночевку сегодня? —Должна была, — продолжила Холли, последовав за братом; её речь звучала подготовленно, будто она заучила ее наизусть, как стихотворение на конкурс чтецов, — Однако мама Мэри отказалась отпускать её к нам в гости. —С чего вдруг? — без лишнего энтузиазма поинтересовался Майк, хватаясь за стакан; его руки слегка подрагивали, а перед глазами все еще стояла какая-то муть. Погружаться в мысли о чем-то вновь казалось невыносимым. Хотелось вырвать свой мыслительный движок из головы и очутиться в темном и прохладном пространстве, считывая каждые неправильные сдвиги, если те вообще соизволят появиться. А если нет — Майку ничего не мешает создать эти “сдвиги” самостоятельно; стать тем, кто порождает хаос, а не борется с ним. В конечном итоге, даже в хаосе есть порядок, не так ли? —Майк! — тот дернулся, и стакан, давно набитый до краев водой, выскользнул из его рук и упал в раковину; Холли посмотрела на него с заметной растерянностью. — Все хорошо? Если тебе плохо, я скажу об этом маме. Тебе необязательно идти со мной. —Нет-нет, все нормально, — Майку показалось, что это прозвучало слишком грубо, — Я буду через пару минут. Это нормально. Наверное. В конце концов, кто хотя бы раз в жизни не задумывался о том, чтобы сбежать от всего куда подальше? От уроков, школьных звонков, курящих за стадионом подростков, собственных друзей, едва избегнутых наказаний из-за того, что провалился в сон на уроке, от тоски по прошлому, от страха неопределенного будущего. . . Майк поднялся по лестнице и запер дверь. Из краев задернутых штор немного пробивался дневной свет, но даже так в комнате было слишком темно. Из открытого окна доносилось пение птиц, но даже так в комнате было слишком жарко. Хотелось поскорее сбежать отсюда, хотелось вообще здесь больше не появляться. Но все, что Майк сделал — это припечатался к дверце шкафа и закрыл глаза и уши. Он делает так не всегда. Только когда страшно. Чтобы лишиться основных чувств хотя бы на долю секунды. Или, если быть точнее, сделать вид, что он их лишается. Этот заурядный способ, по его мнению, помогает отгородиться от надвигающегося страха и восстановить привычный жизненный ритм. Не сказать, что проделывать это глупо и бессмысленно, ведь порой это действительно помогает ему отключиться и прийти в себя, вернувшись в движущийся мир. Однако за слабо перекрытым зрением и слухом нет ни долгожданной тишины, ни желанной черноты. Лишь пляшущие радужные круги, переходящие в реальную картину, сопровождающиеся настырным звоном в ушах. Круги формируются в форму обрыва, острые линии складываются в мутную воду, волны растворяются в тусклое небо, внезапный вдох переходит в холодный осенний воздух, а звон начинает напоминать гул поезда. Глаза смотрят слева направо, справа налево, устремляются в небо и прикрываются, слезятся, болят, чешутся; опускаются вниз и замирают. И он вновь проживает день, когда думал, что потерял Уилла навсегда. День, когда ему впервые пришло на ум, что не все в жизни всегда работает по принципу “все можно пережить”. Что не все люди готовы справляться с каждой навалившейся на них трудностью, что не все люди боятся завершать свою “сюжетную линию” по собственной инициативе. День, когда он впервые подумал, что может быть он ничем не хуже этих людей — поддался этой мимолетной идее — и сделал уверенный шаг в пропасть, из которой нет пути обратно. Тогда ему казалось, что его возвращение к жизни — это чудо или судьба. Что он какой-нибудь главный герой потрясающей приключенческой истории, которого охраняет сюжетная броня. Сейчас же Майк сказал бы, что это его главная кара. Майк сморщился от скрипа дверцы шкафа, вглядевшись в густую темноту — еще более густую, чем ту, что была во всей комнате — и устало вздохнул, попытавшись вытащить оттуда что-то на ощупь. Говоря начистоту, он совсем не хотел никуда выходить. Но оставаться дома — в этой теплой комнате, из-за которой к щекам приливает неприятный жар — тоже совершенно не хотелось. Все это просто безумно давило, вызывало то ли раздражение, то ли печаль, то ли вновь какую-то злость, то ли резкое огорчение. И, возможно совсем чуть-чуть, совсем немного — Майк хотел обвинить в этом Уилла, ведь это он стал причиной его морального упадка. Он был тем, кто оставил его здесь, в Хоукинсе, и укатил в эту тупую Калифорнию; он был тем, кто забыл данные им обещания, пусть те и были непрямые, он был тем, кто все лето пытался завладеть его вниманием, а тут вдруг забыл о нем, о Майке, и живет теперь вдали от него, будто ничего из этого и вовсе не было. Будто Майк и его друзья теперь совершенно ничего для него не значат. Майк хотел обвинить в этом Уилла. Но не мог. Потому что он был тем, кто первый пролил кровь. Все это казалось такой тупостью, что хотелось безостановочно смеяться и вместе с тем бесконтрольно рыдать. Майк натянул синий мохеровый свитер, поежившись от того, как он ужасно колется со всех сторон. Но времени искать что-то более приятно прилегающее к телу, увы, не хватало, потому тот, натянув черные школьные джинсы, что мама еще не успела запихнуть в корзину для стирки, выпрыгнул из комнаты, чуть не споткнулся о самые первые ступеньки, чуть не проехался по гладкому полу и чуть не подвернулся о чью-то обувь, стоящую у порога. Надев кеды на оголенные стопы, Майк впервые за долгое время вспомнил, чем это чревато, ведь как только тот выбежал на улицу, нога сразу напомнила ему, что тот забыл налепить пластыри на свежие раны. Впрочем, несмертельно. Дорога была полностью спокойной. Практически полностью спокойной, поскольку не обошлось без моментов, когда Холли теряла управление на велосипеде и Майку приходилось чуть ли не срываться уже со своего, лишь бы та не упала и не стерла себе что-нибудь в кровь. Ну ничего, подобные случаи лишь дело времени. Майк в ее возрасте тоже только учился таким вещам. Это были воспоминания, что создались как будто бы месяц назад. Майку купили первый велосипед. Отец сразу же снял приставные колеса, что шли в комплекте, объяснив это тем, что настоящий мужчина не ищет легких путей. К слову, Майк никогда и не собирался их искать. Потому каждый день после школы хватался за новенький велосипед и катался туда-сюда по проезжей дороге. По началу все шло хуже некуда — Майк возвращался с потертыми локтями и кровоточащими коленями, хныча маме во время обработки ран. Затем все стало значительно лучше. Тогда Майк решил начать учить кататься на велосипеде Уилла. И хотя ему не хотелось этого признавать — тогда он искренне завидовал ему: тот освоил навык езды поразительно быстро, обойдясь, в отличие от Майка, лишь парочкой безвредных царапин. Но те моменты, когда Уилл оборачивался и давил на педали со всей силы, катясь навстречу ему, крича то ли его имя, то ли просто что-то неразборчиво крича, Майку ценнее каких-то воспоминаний о его глупой зависти. Они ценнее жизни. —Мне вообще не нравится, что вы с мамой меня так опекаете, — призналась Холли, когда Майк отстегнул ее детские налокотники, — Даже Нэнс! Знаешь, что она сказала мне? —Ждать, пока она приедет? — предположил Майк, складывая друг на друга снятые подлокотники и наколенники. —Да. А еще она запретила мне выходить на улицу с Мэри. Сказала, что это слишком опасно-.. —Она права, Холли. —Но мы хотим погулять! Там на детской площадке поставили новую карусель! —Холли, — пресек ее Майк; он присел на корточки, чтобы уравнять взгляд с сестрой, — Ты ведь…помнишь о ситуации с Уиллом? —Уиллом? — повторила она, задумчиво хмурясь, — Это этот твой друг, да? Который сейчас в Калифорнии? К которому ты скоро улетаешь? Майк неловко опустил взгляд, насильно поднимая уголки губ. —Да, он самый…он самый. Знаешь, я как-то раз рассказывал тебе о нем. Когда мы были такими же маленькими, примерно как ты сейчас, он задержался у нас в гостях допоздна. В ту ночь он уехал домой вместе с Лукасом и Дастином — другими моими друзьями — и пропал. Холли испуганно выпучила глаза, приоткрыв от удивления рот. —И с тех пор я… Постоянно корил себя за это. Хотел повернуть время вспять, хотел оказаться в том дне вновь и сделать все, что угодно, лишь бы Уилл остался в их чертовом доме. Тогда, возможно, можно было бы избежать этого инцидента, запустившего этот сложнейший паранормальный механизм; тогда, может быть, они с Уиллом были бы просто детьми, просто подростками. Тогда они, скорее всего, приезжали бы каждый вечер на ту самую детскую площадку, раскачивались на качелях, кружились на старой карусели, рылись в песке, а потом приходили к Майку домой, читали комиксы, смотрели знакомые им обоим кассеты фильмов, водили разноцветными карандашами по бумаге, смеялись с тупых шуток… Возможно, будь они отвлеченными от всей этой сверхъественности, у них было бы больше времени — того самого утерянного времени, которое всегда принадлежало им по праву. У Майка было бы больше времени, чтобы выслушать боль Уилла, поддержать, утешить его. У Майка было бы больше времени, чтобы сгладить каждый изъян в их отношениях, довести каждый момент до задуманного судьбой итога. И тогда, возможно, Майк был бы смелее, и этот мир дал бы ему возможность не колеблясь протянуть руку к Уиллу, за их негласную черту, и коснуться его лица. И тогда, возможно, Уилл не отвернулся бы от него в испуге. И тогда, возможно, все было бы иначе. —Не хочу, чтобы это повторилось с кем-то близким, — Майк развел руками в сторону, — И не только близким — с кем угодно! Не хочу больше нести на себе это бремя ответственности. —И не хочу потом…думать, что я мог это предотвратить. Но не предотвратил. Холли молчала. И её молчание как будто резало что-то внутри. Майк медленно поднял на нее взгляд, заметив, как голубые глаза остекленели и сам не заметил, как его тоже налились чем-то тяжелым. Он опустил веки и впился в них пальцами, плавно водя ими вкруговую. —Просто не выходите с Мэри за пределы ее дома, хорошо? Нэнс заберет тебя-.. —Ладно, — отрезала Холли; Майк дернулся от её резкости, последовав за ней по тропе к дому. —Холли, ты только не обижайся, хорошо? —Я и не обижаюсь, — выпалила она, надув щеки, — Просто вы все – мама, ты, Нэнси — панофобы! —Пано-кто? —Неважно, — промямлила Холли, постучавшись в дверь, — Просто иди домой. Майк хотел возразить. Настолько хотел, что стоял всего в двух шагах от Холли, уже протягивая руку к ее плечу, но в последний момент отдернул себя. Дверь щелкнула, отворилась с медленным скрипом. Из небольшой щели появилась чья-то макушка, а затем на Холли набросились с крепкими объятиями. —Холли! Пошли-пошли, я уже все подготовила! — на радостях заговорила Мэри, пропуская внутрь; она уже было хотела запереть дверь, но в последний момент заметила Майка, неоднозначно глядящего на них. Его глаза напоминали то ли абсолютную пустоту, то ли бесконечность эмоций, — Твой брат тоже хочет зайти к нам? Майк, все это время как будто находившийся во сне, наконец-то оклемался. —Нет. Нет, я просто провожал, — он попятился назад, — Ну, вы там повеселитесь? Майк поднял большой палец вверх и продавил наигранную улыбку. Мэри улыбнулась ему в ответ. Майку нужно проветриться. Да, очередное глупое нелогичное заключение. Как можно проветриться, если он уже второй час находится на улице? Но ему это определенно точно надо. К горлу давно подступила какая-то необъяснимая горечь. Майк уже около часа сидел на той самой площадке, на которую не пустил Холли, и кружился на той самой новой карусели, пытаясь унять легкую дрожь. Он слабо понимал, что происходило с его телом. Сквозь пелену Майк осматривал трясущиеся руки, пытался ими же унять дергающиеся ноги. Холодный ветер обдувал ему лицо, но к щекам все сильнее и сильнее приливал жар. Все последовательно сотворенные мыслительные цепочки перемешивались между собой, не давая ему подумать о чем-то определенном. Майк прикрыл глаза ладонями, приземлившись спиной на платформу. Он отнял руки от лица, поднял взгляд в небо. Слезы мимолетно прошлись по щекам и растворились где-то за ухом. Пелена спала. Теперь перед ним находились лишь облака, неторопливо плывущие по голубому холсту. Такие нежные, аккуратные, как будто созданные кистью и акварелью. Прекрасные. Наверное, все же стоило это признать. Стоило признать, что даже эти дурацко-потрясающие облака продолжают навевать воспоминания об Уилле. Продолжают напоминать ему о нем. И не поймите неверно — Майк любит все, связанное с Уиллом. Он, наверное, был бы готов часами лежать в таком положении и воспроизводить все это, словно он просматривает восьмимиллиметровую кинопленку. Но вместе с приятными воспоминаниями — как теми, что сейчас создают Холли и Мэри, сидя в теплом доме и играя в какую-то настольную игру — проигрываются и неприятные, мучительные. Их ссоры, а с тем — злость, обида, печаль. Осознание. Сожаление. Раскаяние. Майк был не против держать это в собственной памяти, но, если честно, он так устал. Устал совершать ошибки. Устал осознавать, что по его вине все просачивается сквозь пальцы. Устал не понимать, как все склеить. Просто устал. А это он уже ненавидит. Майк приподнялся с холодной поверхности и оказался на полу. В подвале Уилеров. Окруженный сжатой в снежки или разорванной в клочья бумагой. Он осмотрелся по сторонам, осторожно приподнялся с места, усаживаясь на диван. Глаза пробежались по стенам, потолку, полу, замерли у стола, где лежали нетронутые листы… Майк приподнялся с места и уселся на стул. В подвале Уилеров. Навел ручку над чистой бумагой, но все еще продолжал медлить. Будто боялся нарушить этот идеально белый блеклый цвет, будто боялся вновь все испортить. В голове раздается привычный гул, воздух вырывается из легких с неестественной скоростью, в замедленном темпе комнатные предметы закручиваются в неровные спирали, подступает знакомая рябь в глазах. Майк сводит брови к переносице. Майк через это уже проходил. Ему не впервой. Майк сводит брови. Наклоняется над листом бумаги, напрягает пальцы. Майка сводит. В голове вырисовывается нужная картина. Ему просто нужно коснуться ручкой бумаги. Просто коснуться, просто придавить шарик ручки к ней. Майк. Тебе просто нужно это сделать. Прямо сейчас. Идеальный баланс белого наконец-то нарушается. Майк в ужасе роняет ручку на пол, подносит освободившуюся руку к носу, опускает взгляд. И видит кровь. Надоедливый гул приобретает ритм. Тот, который обычно присутствует у каких-нибудь напольных часов с боем. Майк промаргивается. Словно в неверии, он вновь дотрагивается пальцами носа, отстраняет их, вглядывается. Дотрагивается еще раз. И еще. И еще. С каждым разом пальцы покрывает все более густой оттенок красного. И сколько бы раз Майк не повторял это действие, оно имеет по сути аналогичный результат. Руки все больше и больше покрываются краской, в комнате все отчетливее и отчетливее ощущается металлический запах. Но, на удивление, это совершенно не то, что волновало Майка. Для него все застыло, все свелось к единственной мысли, единственному правильному озарению, в котором он нуждался все это время. Раз уж одни и те же действия не приводят к желаемому результату, то можно сдвинуть привычный баланс. Можно создать свой порядок. Майк впечатывает указательный палец в упавшую на лист каплю крови, проводит им выше, сводит линию к горизонтальному положению. Затем в ход идет средний палец, вырисовывающий бледно-розовый круг, к нему подключается и большой — оставляет большой закрашенный круг. То, что Майк сейчас вытворяет, явно нельзя назвать нормальным явлением. Но черт, какая разница? Разве Майка вообще можно назвать нормальным, когда на него каждый год приклеиваются новые клеймо? Когда тот в очередной раз смотрит на подростков в школьных коридорах и где-то на подкорке сознания мечтает быть похожим на них? Но опять же, не поймите неправильно — Майк любит компанию Эдди, любит “Подземелья и Драконы”, любит супергеройские комиксы и фильмы-ужастики. Быть не таким — круто, иногда. А иногда это так выматывает. Заходить в класс и видеть парочку пренебрежительных взглядов, заходить в столовую и слышать подавленный или, наоборот, наигранный смех в твою сторону, заходить в собственный дом и ощущать боковым зрением, как за тобой наблюдает отец — явно в недовольной, осуждающей манере. Порой хочется просто отгородиться от самого себя же, чтобы прожить день, как стандартный подросток Хоукинса. Хочется все оставить. Или хочется, чтобы тебя оставили. Хочется, чтобы люди, увлеченные всей этой издевательской чушью, поняли, какие они мудаки. Чтобы они пожалели об этом. В конечном итоге, все они — просто жертвы одного большого глупого и бессмысленного механизма. В них нет души, нет сердца. Все, чем они занимаются — проводят минуты, часы, дни, занимаясь ничем не отличимыми от предыдущех дел вещами. Неужели это их действительно удовлетворяет? Неужели им нравится эта неправильная жизнь? Майк убирает пальцы от бумаги. Смотрит на нее с фальшивым наслаждением. Будто эта кровавая картина — самое лучшее творение в его жизни. Кровь давно застыла, впиталась в бумагу и навечно оставила на ней свой след. Темные круги, напоминающие человеческие головы. На них не было лиц. Как и не было лиц на настоящих людях, как и не было лица на нем самом. Просто колонна человеческих фигур — смазанных, недоделанных. Но все же одну фигуру Майк предпочел дорисовать. Он поднимает с пола ручку, аккуратно касается ей самой дальней человеческой фигуры. Сначала он обводит ее по контуру. Затем свободной рукой дотрагивается до своего носа — набрасывает похожий, затем изображает волосы, брови глаза, губы, родинку возле губы. И замирает. Почти детский рисунок. Такой глупый. Уилл нарисовал бы лучше. Из глаз снова покатились слезы. Боже, Майк такой плакса. Сколько воды он выдавил из себя за этот день? За все время? Дверь в подвал резко отворилась. Майк в панике вытер кофтой лицо, сдавил рисунок в ком обеими ладонями, отвернулся к стене, лишь бы не было видно его выражения. Вряд ли получится это объяснить. —Майкл? — это голос матери, — Когда ты успел вернуться? На какое-то время она замолкла. Майк хотел было открыть рот, чтобы ответить, но его тут же прервал очередной вопрос: —И что это за беспорядок? —Я все уберу, — его голос дрожал. —Что-то случилось, Майкл? — голос миссис Уилер стих; его мама как будто всегда чувствовала, когда тот не в себе; понимала, как найти к нему подход, — Тебе плохо? —Все нормально, — повысив голос, выпалил Майк, — Я просто…не в настроении. Ты могла бы уйти? Пожалуйста. Но не в этот раз. —Майкл… —Пожалуйста, мам! Пожалуйста! Тишина. Миссис Уилер выдавила тихое “ладно”, медленно заперла дверь. Майк выдохнул. Интересно, какой беспорядок имела в виду мама? Тот, что в подвале? Тот, что происходит в его голове прямо сейчас? Потому что, если судить по его внутренним ощущениям, ему сначала стоит разобраться с бардаком в его голове. Может быть, все-таки попробовать отсидеть один сеанс терапии у мисс Келли. В последние дни он никак не может провалиться в сон самостоятельно. Или просто не хочет, потому что боится. Боится, что одни и те же сюжеты будут представать перед ним из раза в раз. Озеро, тело, ночь, затем снова озеро, пасмурное небо. В последнее время все падения во сне детально повторяют сцену его осознанного падения с обрыва: как он застыл на месте, боясь пошевелиться, глядя вниз; как запустил в легкие холодный воздух, как сузил глаза а затем и вовсе сжал их, не желая лицезреть собственное падение. И все же, когда он падал, глаза были широко открыты. Прямо как сейчас, когда Майк вскочил с кровати и по привычке потянулся к готовому стакану с прохладной водой. В темноте он нащупал стакан, чуть не уронил его, пока пытался трясущимися руками поднести к губам. Вода легко скатилась по горлу, спустилась к груди — Майк ощутил это. Ощутил, как холод, расходящийся по телу, успокоил жжение, отрезвил его разум. Он сделал глубокий вдох, затем судорожно выдохнул, прикрыв глаза. Недолгая тишина привычно сменилась звоном в ушах, и Майк наконец-то вспомнил, что ему снова снился Уилл. Точнее, кошмар с ним. Озеро, тело, ночь, затем снова озеро, пасмурное небо, озеро, тело, ночь, затем снова озеро, пасмурное небо…Сколько раз он посмотрел эту трагедию? Три раза? Пять? Семь? Майк устало поднял веки. Направил глазные яблоки в сторону электронных часов. Сейчас было утро. Шесть утра. В комнате было так темно, потому что он сам забаррикадировал окно, заслонил его шторами, после спрятавшись под горой подушек и двумя одеялами, как под личным укрытием. И ладно бы это — оно объясняло, почему Майк всю ночь находился в полудреме и был так беспокоен во сне, если не считать мучающих его кошмаров. Он просто ощущал постоянный жар и потому перекатывался с одной стороны кровати на другую в поиске холодного местечка. Но что было куда важнее — почему Майк совсем не помнил, как заделывал окно и зарывался в подушках? Шторы раздвигаются, раздается звук скотча — это Майк сдирает со стекла налепленный картон — подушки падают на пол, исчезают под кроватью. Напялив полосатую рубашку из бледных голубо-серых тонов (которая совсем случайным образом опять подвернулась Майку под руку, ведь когда мама заносит стопку со свежевыстиранным шмотьем нему в комнату, тот никогда не удосуживается разложить всё по местам), и темные джинсы, он отпирает дверь. Запах жареного моментально достигает носа. Майк спускается по лестнице, по пути поправляя взлохмаченные волосы в отражении от стекла. Миссис Уилер стоит у плиты, неподалеку от нее Холли сервирует стол. —Майк, ты уже проснулся? — вместе с матерью в сторону Майка оборачивается и его сестра, — Даже раньше Нэнси, похвально. Хотя ей бы тоже не помешало встать. Майк встречается взглядом с Холли — та неловко его отводит, делая вид, что все еще не доложила тарелки. —Холли, милая, не сходишь разбудить Нэнси? Завтрак почти готов. —А папа-... —Он в гостиной. Придет за стол после утренних новостей. —Доброе утро, — вставляет Майк, перед тем как усесться на стул; долгое молчание явно сделало этот диалог неловким. —Доброе. У тебя завтра рейс, ты же помнишь, да? —Да. —Ты уже упаковал все нужные вещи? —Я в процес-... —В регистрации сам разберешься? —Мам… —И я надеюсь, ты позвонишь мне, как долетишь. Сразу же. Она выхватывает тарелку из-под носа Майка и кладет на нее яичницу. Майк смотрел на нее с абсолютно пустым выражением лица. —Спасибо. В конце концов, ничего из этого не имеет смысла. Если честно, Майк через силу выдавил это бестактное “доброе утро”. Просто из вежливости. Ему не хочется говорить с людьми, ведь он только и делает, что огорчает их; ему не хочется говорить с людьми, ведь он только и делает, что подводит их; ему не хочется говорить с людьми, ведь он только и делает, что врет им. Изображает тупую версию себя, тем самым вызывая в других людях только отрицательные эмоции. Даже его сестра теперь избегает его, потому что тот не умеет держать язык за зубами. Может быть, Майк и не виноват в этом — как знать? Может быть, он всегда смотрит на все через призму пессимизма — пусть и так. Может быть, одно доброе слово и изменило бы всю ситуацию — скорее всего, так и есть. Но У Майка нет того, кто мог бы сказать ему это доброе слово, кто был бы готов защитить его от всего зла, кто был бы готов оправдать каждую его глупость. У Майка нет того, на кого он может по-настоящему опереться, кому может поведать каждую деталь его зловещих снов, каждую пугающую мысль, его мысль, каждое странное событие, произошедшее с ним за последнее время. Дастин — классный парень: он понимает многое, но вряд ли найдет время, чтобы разобраться с его чувствами. Лукасу нет дела до Майка — его девушка явно интересует его в этом аспекте больше. Зато сама Макс… Она кажется понимающей. Нет, правда. Само собой, сейчас в ней нет и доли прежней эмоциональности — она притворилась чужой, выбрала отчуждение. Если говорить прямо, Майк и сам бы предпочел выбрать такой путь, поскольку он кажется более простым, более безопасным. Однако что-то подсказывает ему — откажись он от всего, что имеет — нечто поглотит его. И это нечто, пусть он и не имеет ни малейшего понятия, что оно из себя представляет, будет явно пострашнее ежедневной натянутой коммуникации с людьми. Майк поговорит с Макс. Обязательно поговорит — может быть прямо во время урока. Почему бы и нет? Конечно, она повозмущается и все такое, но это же Макс. Разве она откажется выслушать его? И вот — Макс сидела за партой, склонившись над тестом. Ему хотелось что-то сказать, хотелось предложить встретиться после урока где-нибудь в коридоре прямо сейчас. Ведь если Майк не предложит прямо сейчас, то когда ему вообще удастся это сделать? Нужно просто повернуться в ее сторону и задать один вопрос. Что-то в духе “не против прогуляться после урока?” или “не против прогулять урок?” — второе как будто в ее духе, или, например, “хочешь поговорить?”, но это слишком просто, и слишком тупо, и слишком подозрительно, или “не против погулять со мной?”, но это еще сомнительнее всех предыдущих вариантов, ведь кто вообще всерьез зовет девушку (пусть и бывшую) своего лучшего друга на разговор таким образом? Майк нахмурил брови. И все же решился выдать первое, что взбредет в голову. Макс же и так думает, что тот полный идиот, а значит любое слово или вопрос или предложение будет звучать от него по-идиотски. Следовательно, нет смысла сидеть стараться и придумывать наиболее этичный подход к началу разговора, не так ли? Майк поворачивает голову вправо. Смотрит на Макс всего долю секунды, формируя финальную мысль, что полетит к ней, но так и застывает в этом предфинальном положении, когда замечает, как Макс морщится и подносит руку к носу. Он опускает взгляд ниже. И снова видит кровь. Что-то сдавилось в его груди и ушло в живот. Все мысли моментально улетучились. Ему не хочется смотреть на это потому что это отвратительно но не в том смысле что Макс отвратительная а в том смысле как ему отвратительно видеть подобное потому что это отсылает его к тому что ему отвратительно ведь он не желает обращаться к этому вот так напрямую не желает вспоминать об этом формируя в голове полноценную покадровую анимацию где с точностью передается каждый момент потому что это пугает его потому что ему проще уверять себя что все было не так плохо и постепенно стирать какие-то значимые фрагменты из собственной памяти доводя это до более менее приятного результата возможно это немного неправильно ну и пусть это тоже помогает ему и в этом наверное даже нет ничего постыдного ведь люди иногда забывают что-то потому что срабатывает защитная реакция или что-то в этом роде и если честно Майк уже совсем забыл зачем и почему хотел обратиться к Макс потому что теперь в его голове фигурировали лишь его собственные руки с засохшей на них кровью холод белый лист и шум и рябь в глазах и все это снова заставляет думать его о его желании отказаться от всего и просто сбежать куда-нибудь или наоборот сделать так чтобы от него бежали куда подальше и вот ему снова кажется что в этих мыслях нет ничего плохого и помощь Макс здесь и не нужна вообще зачем просить у кого-то каких-то советов и ожидать от кого-то понимания когда тебя и так никто не понимает когда ты предоставлен сам себе и будешь предоставлен сам себе потому что никто никогда не поймет тебя. Майка начало трясти. Он резко схватился за рюкзак, поднялся с места и выбежал из класса. В голове пронеслось приглушенное “Уилер!”, но тот уверен — это просто очередная слуховая галлюцинация. Затем пронеслась мысль, которая всегда следует после каждой плохой мысли, пришедшей на ум. И Майк, сам не понимая зачем и почему, бежал навстречу ей, прямо как сейчас бежит по коридору, распахивая плечом входную дверь. Он заворачивает за угол, врезается в телефонную будку, суетливо снимает трубку и тут же роняет ее вместе с сумкой. Он копошится в карманах, достает оттуда монеты, вдавливает их в эту чертову будку и набирает выученный наизусть номер телефона. Трубка все еще висит, но Майк мгновенно подхватывает её, прокусывает губу, утыкается лбом в стенку и слышит гудок. И молится. Каждому герою нужен свой герой. И у Майка он есть. Он есть! Даже сейчас — он здесь — спасает его от того, чтобы тот не сошел с ума окончательно, потому что Майк уверен, что если прямо сейчас этот чертовый гудок не замрет и оттуда не донесется голос Уилла, тот точно сойдет с ума. Один. Гудок идет. Майк прикрывает глаза, прикладывает свободную ладонь к виску. Гудок идет. Майк жмурит глаза, впивается пальцами в собственные волосы. Гудок идет. Майк бьет кулаком по стене. А затем кладет трубку, вытирая скатывающиеся слезы предплечьем. Каждому герою нужен свой герой. Но не каждый герой достоин, чтобы его герой снизошел до него. Впрочем, ситуация ведь совсем не критичная. Такое часто случается, например, в комиксах, где герои теряют своих героев и следуют их наставлениям вплоть до смерти, исполняя свой долг. А Уилл просто в школе — он даже не мертв, все не так страшно. Зачем он вообще приводит такие тупые сравнения? На что он надеялся? Разве он не мог предположить, что Уилл ну никак не подойдет к телефону именно сейчас? Но Майку нужно было, чтобы тот подошел прямо сейчас. Он с пониманием относился к тому, что Уилл никогда не берет трубку, хотя Майк стоял у домашнего телефона, по ощущениям, сутками, набирая одни и те же цифры. Неужели этот мир настолько жесток, что не может хотя бы раз преподнести ему Уилла на блюдечке? Хотя бы на минуту. На самом деле, Майк просто слишком глупый, слишком эмоциональный, слишком импульсивный, слишком наивный и не умеет думать перед тем, как решиться что-то сделать. И порой эта глупость, эмоциональность и импульсивность и наивность заставляет его думать: “Может поэтому Уилл больше и не хочет общаться с тобой?” В школе у него много друзей. Но это само собой, ведь в Калифорнии круче, чем в Хоукинсе. Люди там более естественные, открытые, искренние, откровенные. А Хоукинс…он давит. Уилл просто не хочет вспоминать этого давления — и это нормально. Майк понимает. Майк все понимает. Майк понимает, но все равно хочет, чтобы тот сиюминутно оказался здесь и прям как раньше побежал за ним по пятам и спросил, все ли хорошо, потому что Майк эгоистичный мудак и думает лишь о том, как будет лучше ему, а не Уиллу. А Майк не хочет быть эгоистичным мудаком. Не хочет чтобы Уилл думал, будто тот навязывается ему, будто тот хочет ворваться в его “новую жизнь” и поломать все своей неуклюжестью и нескладностью, потому что Майк именно такой, и он уверен — нынешний Уилл точно это возненавидит. Но, может быть, если Майк постарается быть менее нескладным и неуклюжим, если прикинется, что он такой же, как и он, то Уилл не выдавит гримасу отвращения, как только увидит его в аэропорту? Майк поднял рюкзак с земли и отошел от будки, медленно попятившись к выходу из школы. Он схватил велосипед, запрыгнул на него и надавил на педалю, помчавшись в противоположную от его дома сторону. Майк посмотрел…Майк смотрит вверх, на солнце, и его глаза блестят. Не от солнца, точно нет. Какое ему дело до солнца, когда в его голове только что возникла идея осуществить то самое странное желание, витавшее все это время возле него, как какой-то призрак? Желание раствориться в каждой детали и разрушить себя, чтобы на обломках старого воссоздать нечто новое. Может быть, все это — полнейшая тупость, глупая шутка, сомнительный плод его фантазии. Ну и пусть. В конце концов, каждый вправе сам выбирать, какой путь ему по душе. Разве он чем-то хуже этих каждых? Поднявшийся ветер окружил его со всех сторон, начал давить с такой силой, что в ушах стал раздаваться свист. И Майк готов уверить — в этот раз привычный свист (звон, гул, шум и все остальное, тоже к нему прилагающееся) точно звучал как смех.