moon day

— Минхо! — раздается голос Чана. — Не надо, Чан, — кричит Минхо куда-то за спину, продолжая бежать сквозь лес. Ему нужно свалить отсюда. Ему нужно потеряться прямо сейчас и никого не видеть, иначе он свихнется. Минхо продолжает бежать. Под ногами хрустят сухие ветки, и от ветра слезятся глаза. Черт, что с ним не так? Что вообще за хрень происходит? Минхо кажется, что все его тело состоит из иголок и если кто-то решится сейчас его коснуться — этого человека шибанет током. — Минхо! — голос звучит всё ближе, но Минхо не слышит других шагов. Кажется, Чан бежит за ним один. Это к лучшему. Хотя лучше бы он оставил его в покое прямо сейчас. — Эй, ну ты чего… — слышит Минхо уже совсем рядом с собой, а потом его хватают за запястье и разворачивают. — Почему убегаешь? Минхо только пыхтит в ответ. В его голове такой кавардак, что он не может ухватиться ни за одну мысль. Он старается не смотреть Чану в глаза, потому что не знает, что сделает, если посмотрит. Всего слишком много: каких-то странных запахов леса, бликов солнца сквозь ветки, шуршания листьев, криков птиц и тепла ладони Чана, который всё говорит и говорит какие-то слова, значение которых пролетает совершенно мимо Минхо. — Я тебе помогу, всё будет… — продолжает говорить Чан. Минхо не выдерживает. — Хорошо? — заканчивает он за Чана и истерично смеется. — Ты сам-то в это веришь? — Верю, конечно, верю. Твои силы — это большой дар. Я даже не думал, что такое возможно. Думал, это всё легенды. Но это оказалось правдой. В твоих руках большая сила. — Сила? И нахрена она мне? Я не хочу быть таким, как ты! Минхо жалеет о сказанном в ту же секунду, как эти слова вылетают из его рта. Повисшая тишина глушит собой все остальные чувства Минхо. Но легче ему не становится — в груди тут же тяжелеет, как будто он чувствует Чана еще сильнее. Чан отпускает его руку. От тяжелого отчаяния в глазах Чана у Минхо в горле встает ком, и он едва заметно дергается, чтобы всё исправить, прижаться к Чану, сказать, что он не это имел в виду и никогда не считал Чана монстром. Но взгляд Чана уже поник. Он делает глубокий вдох и выдох, удерживая их обоих в тяжести момента, но как только Минхо открывает рот, чтобы извиниться, Чан вступает первым: — Знаешь, наверное, ты прав. — Нет, Чан, я… — бормочет Минхо, опуская глаза от стыда. Как он мог сказать такое человеку, которому он обязан жизнью? — Мне не стоило тебя в это втягивать. Я альфа, моя стая — моя ответственность, и в том, что произошло, виноват я. Прости, что всё так вышло. Правда, прости. Чан немного отступает назад. У Минхо гудит голова. Напряжение разливается по его телу, не давая успокоиться. Минхо крутит головой, пытаясь его сбросить, но от этого становится только хуже. Он чувствует себя бомбой замедленного действия. Чану лучше уйти отсюда. — Если кто-то узнает, что ты кумихо, пока ты не научился контролировать силы… — продолжает Чан, и в этот момент он смотрит на Минхо с искренним страхом в глазах. — Я не переживу, если с тобой что-то случится. Если бы он только понял, что это ему самому стоит опасаться Минхо. — Чан, уйди, прошу тебя. Дыхание Минхо ускоряется, на лбу проступает пот, и он отворачивается, чтобы Чан не мог этого увидеть. Но он всё еще стоит на месте. Минхо зажмуривается. — Пожалуйста… — жалобно шепчет он, чувствуя, как напряжение нарастает с каждой секундой. Чан, не отводя взгляд, начинает отходить назад. Минхо слышит его неуверенные шаги. — Я найду тебя, слышишь? Всегда найду, — тихо говорит он, а потом разворачивается полностью и срывается на бег. Минхо хочет крикнуть ему вслед, но его тело пронизывает жар, а горло сжимает спазм. И в этот момент Минхо боится, действительно боится, что способен теперь навредить Чану, поэтому он замирает, стоит на месте и даже не смотрит на удаляющийся силуэт. Он чувствует, как его накрывает изнутри всеобъемлющее чувство холода, потери, дикой пустоты. Пустоты, которой не было, пока рядом был Чан. Минхо сжимает руки в кулаки и зажмуривается, а потом кричит. Истошно, громко и отчаянно. В тот же миг всё его тело пронзает разряд. Словно он проводит через себя огромный поток энергии. Воздух вокруг взрывается и расширяется наружу, но Минхо твердо стоит на земле, как будто примагниченный. Когда он открывает глаза, он обнаруживает себя в середине небольшого кратера, как будто что-то большое упало сюда или, скорее, какая-то сила вытолкнула всё от него на несколько метров. Минхо моргает, не в силах больше обработать всё происходящее, не в силах понять, он это сделал или с ним это произошло. По всему телу идут мурашки, и кончики пальцев покалывает чем-то теплым. Минхо выбирается из кратера. Минхо продолжает бежать.

***

Он сам не знает, как оказывается дома. Он боится трогать вещи, потому что на кончиках пальцев еще играет какое-то непонятное электричество и Минхо кажется, что если он коснется плиты — взлетит на воздух весь дом. Чан не пишет вечером. Пишет Джисон. Предлагает приехать, пытается подбодрить. Минхо кидает ему короткое «не надо». Минхо просыпается посреди ночи от кошмара, в котором Минги нападает на Чана снова и снова, а он ничего не может сделать. У него покалывают кончики пальцев так же, как тогда в лесу. Чан не пишет и на следующий день. Минхо даже не может винить его в этом. Пишет Чонин. Он передает привет от миссис Ян и сыплет комплиментами его крутости и количеству хвостов. А в конце спрашивает, всё ли у него хорошо. Минхо отвечает простым пальцем вверх и снова проваливается в сон. Вечером Минхо мозолит глазами телефон так, как будто от его взгляда он начнет лучше работать, хотя он знает, что работает всё исправно. Он открывает чат с Чаном примерно двадцать третий раз за последний день, пытается подобрать слова, но каждый раз сбивается и стирает. Когда проходит два дня, Минхо пишет: «Прости меня. Мы можем поговорить?» Но Чан не отвечает. А еще Чан был в сети больше суток назад. Что на него не похоже. Минхо хмурится и проверяет его инсту, чтобы удостовериться, что ему не кажется. Тревожное предчувствие накрывает его с головой. Какой же он дурак. Ему требуется ровно семь минут, чтобы отыскать номер Сынмина в одном из учебных чатов, и еще пять, чтобы переступить через свою гордость и написать ему. Через две минуты у Минхо звонит телефон. — Минхо? — говорит срывающимся голосом Сынмин. — Чана похитили. Мир Минхо, и без того трещавший по швам, окончательно рушится от этих двух слов. Телефон в руке кажется ледяным. — Что значит похитили? Сынмин, это не смешно. Если это его способ меня проучить… — Это не способ! — Сынмин почти кричит, и Минхо слышит на заднем плане какой-то грохот и приглушенное ругательство Чанбина. — Его выследили. Северяне. Но не Хонджун… кажется, там раскол. Минги и еще несколько человек ушли в самоволку. Они напали на него вчера вечером, когда он был один. Чан не сопротивлялся в полную силу, Минхо. Они застали его врасплох. Минхо чувствует, как внутри него закипает жар. — Где вы? Я иду к ним. — Стой! — Сынмин переводит дыхание. — Ты не пойдешь к ним сейчас. Ты себя видел? Ты придешь туда и либо взорвешься, либо они тебя свяжут раньше, чем ты успеешь выпустить хвост. Им нужен ты, Минхо. Чан — это просто приманка. Если ты появишься там сейчас таким — ты просто подаришь им то, что они хотят. У ручья есть старая хижина. Мы с Чанбином ждем тебя там. Когда Минхо вваливается внутрь, Чанбин и Сынмин уже там. Чанбин выглядит как грозовая туча — его плечи напряжены так, что куртка трещит по швам. Сынмин сидит за столом, обложившись какими-то старыми картами. — Минхо, сядь, — коротко бросает Чанбин. — Где Чан?! — Минхо не садится, он меряет комнату шагами, и от каждого его шага по полу пробегают мелкие искры. Лампочка над столом начинает мигать в такт его пульсу. — Сядь, я сказал! — Чанбин хватает его за плечо, и тут же отдергивает руку с шипением. — Черт! Ты реально как оголенный провод. Минхо замирает, глядя на свои ладони. Они слегка светятся оранжевым. — Я не знаю, как это выключить. Я не просил об этом. — Послушай меня внимательно, — Сынмин поднимает на него расчетливый взгляд. — Минги — псих. Он помешан на пророчестве. Он уверен, что кумихо должен служить северной стае, потому что они «истинные наследники». Чан сейчас в шахтах на северном склоне. Там серебряные решетки и подавители. Мы пойдем туда, но нам нужен ты не как истеричка с хвостами, а как оружие. Чанбин подходит ближе, не обращая внимания на покалывание тока. — Тебе нужно научиться выпускать это дозировано. Чан всегда говорил, что ты сильный, Минхо. Сильнее, чем думаешь. — У меня внутри сейчас только желание убить Минги! — огрызается Минхо, один из хвостов яркой вспышкой вылезает сзади. — Ну так используй это! — Чанбин бьет кулаком по ладони. — Он прав. Все, что тебе нужно, живет внутри тебя. — Сынмин меланхолично вчитывается в ветхую книгу. — Откуда у тебя это? — Минхо тычет пальцем в бумагу, которая кажется такой хрупкой, что может рассыпаться от одного взгляда. — Ты же волк. Откуда у волков мануалы по эксплуатации корейских лис? Сынмин даже не поднимает головы, методично расправляя загнувшийся угол страницы. — Моя семья… Среди моих предков были те, кого называли «Хранителями Границ». Эти записи передавались от отца к сыну. Я думал, это просто пыльные сказки, пока ты не решил отрастить девять хвостов прямо у меня на глазах. Он указывает пальцем в схему, изображавшую переплетение энергетических каналов. — Вот здесь, в районе солнечного сплетения, у тебя находится «жемчужина» — ёуиджу. Но у тебя она не физическая, она — твоя воля. Ты пытаешься управлять хвостами, как лишними конечностями. Это ошибка. Хвосты — это твои эмоции, выплеснутые наружу. Пока ты боишься своего гнева, они будут жить своей жизнью и крушить мебель. — Я не боюсь своего гнева! — рявкает Минхо, и в подтверждение его слов один из хвостов с силой хлестает по стене, выбивая из паза трухлявую доску. — Видишь? — Сынмин даже не вздрагивает. — Ты врешь себе. Ты боишься, что Ли Минхо исчезнет, а останется древний дух. — Оставь Ли Минхо в покое, — цедит Минхо, и его голос теперь звучит с пугающим двойным резонансом, будто за его связками вибрирует кто-то ещё. — Если этот «древний дух» поможет мне вырвать Чана из рук Минги, я готов с ним познакомиться. Сынмин медленно закрывает книгу. — Познакомиться — мало. Тебе придётся впустить его в каждую клетку своего тела. Ты сейчас — ведро с дырками, из которого хлещет сила. Мы должны превратить тебя в клинок. — Ты слишком много болтаешь для того, кто просто читает сказки, — огрызается Минхо, но в его глазах, где зрачок уже начинает вытягиваться в вертикальную щель. — Чан там. Ему больно. Я чувствую это серебро кожей, Сынмин. Оно фонит в моей голове, как белый шум. Мы теряем время. — Мы выиграем время, если ты перестанешь искрить как сломанный фен, — Чанбин подходит вплотную, возвышаясь над Минхо. — На улице собирается гроза. Самое время. Энергия в воздухе поможет тебе, если ты не дашь ей себя испепелить. Они выходят из хижины, когда небо над лесом наливается свинцом. Гроза наползает на горы, и первые порывы ветра приносят запах озона и мокрой земли. Сынмин ведёт их к заросшей мхом поляне, в центре которой лежит плоский базальтовый камень — древний алтарь, о котором стая предпочитала забыть. — Садись, — командует Сынмин, указывая на камень. — В позу лотоса. И не смей закатывать глаза, Минхо. Это не йога в фитнес-клубе. Это твоё выживание. Минхо садится. Камень под ним ледяной, но через секунду он чувствует, как от его тела начинает исходить жар, плавящий изморозь на мху. Неожиданно появившиеся девять хвостов беспокойно хлещут по сторонам, сшибая капли с низкой травы. — Закрой глаза. Найди точку в солнечном сплетении, о которой я говорил, — голос Сынмина звучит над самым ухом. — Представь, что твоя ярость — это не пожар, а река. Огромная, глубокая, ледяная река. Тебе не нужно её тушить. Тебе нужно построить русло. Минхо жмурится. Внутри него — хаос. Он видит Чана в темноте шахт, видит, как серебряные цепи оставляют на его белой коже чёрные ожоги. Ярость вспыхивает с новой силой, и один из хвостов Минхо внезапно загорается бледным оранжевым пламенем. — Концентрируйся! — рявкает Чанбин, стоящий на краю поляны. — Не давай эмоциям жрать тебя! Ты — хозяин этого тела, а не твои хвосты! Первый раскат грома сотрясает землю. Минхо вздрагивает, и его энергия на мгновение выходит из-под контроля — волна жара сносит ближайший куст, превращая его в пепел. — Снова, — холодно говорит Сынмин. — Дыши в такт грозе. С каждым вдохом втягивай в себя мощь неба. Направляй её вниз, к ёуиджу. Ты — заземление. Ты — мост между небом и землёй. Минхо начинает дышать. Медленно и глубоко. Он заставляет себя игнорировать покалывание в пальцах. Он представляет, как девять потоков силы, исходящих от его хвостов, медленно втягиваются обратно, закручиваясь воронкой в центре его груди. Гроза разражается над ними в полную силу. Молния прорезает небо, на мгновение заливая поляну мертвенно-белым светом. Минхо чувствует, как статическое электричество в воздухе резонирует с его собственной магией. Волосы на затылке встают дыбом. — Теперь, — шепчет Сынмин через шум ливня. — Не выпускай её. Держи. Сжимай её до размера жемчужины. Сделай свою боль компактной. Минхо стонет. Его тело выгибается дугой. Это физически больно — удерживать в себе мощь, которая хочет разорвать его на куски. Хвосты начинают медленно укладываться вокруг него кольцами, их свечение становится ровным, как угли в кузнечном горне. Чанбин наблюдает за этим, сжимая кулаки. Он видит, как вокруг Минхо начинает дрожать воздух от колоссального напряжения. — Видишь? — Сынмин поворачивается к Чанбину, его лицо мокрое от дождя. — Он начинает понимать. Он больше не борется с силой. Он становится ею. Минхо сидит в центре грозы, неподвижный как изваяние. Капли дождя испаряются, не долетая до его кожи. Гроза над лесом не унимается .Сынмин стоит неподвижно, его одежда промокла насквозь. — Хвосты, Минхо! — перекрывает он рокот грома. — Раздели их. Ты управляешь ими как одной метлой, а должен — как девятью клинками. Минхо сидит на камне, его зубы стиснуты так, что челюсть сводит судорогой. Он пытается сосредоточиться. Это как играть на девяти разных музыкальных инструментах одновременно, при этом сочиняя симфонию и пытаясь не сгореть заживо. — Я… не могу… их так много! — выплевывает он вместе с дождевой водой. Один хвост дергается вправо, снося верхушку молодой сосны, второй вяло волочится по грязи. — Можешь! — Сынмин делает шаг вперед. — Твое тело — это узел. Распутай его. Один поток — защита, второй — атака, третий — исцеление. Ты должен чувствовать их кончики как свои пальцы. Чанбин, до этого молча наблюдавший с края поляны, внезапно сбрасывает с себя промокшую куртку, оставаясь в одной майке, которая облепляет его мощные плечи. Его терпение лопнуло. — Теория — это дерьмо, Сынмин, — рычит Чанбин. — Ему нужен стимул. Чанбин срывается с места. Он не оборачивается волком — в человеческой форме он быстрее и маневреннее в тесном пространстве. Он делает резкий выпад, целясь Минхо в плечо тяжелым кулаком. Минхо едва успевает вскинуть руку, блокируя удар, но инерция оборотня сносит его с камня в грязь. — Какого хуя?! — орет Минхо, отплевываясь. — Вставай! — Чанбин уже заходит на второй круг, его глаза горят желтым. — Минги не будет ждать, пока ты «распутаешь узлы». Он вырвет тебе хребет раньше, чем ты вспомнишь мануал Сынмина! Борись со мной! Минхо вскакивает. Гнев затапливает его сознание. Он не думает — он просто хочет, чтобы Чанбин отлетел подальше. Один из хвостов, полыхнув ярко-оранжевым, делает резкий выпад, как хлыст. Чанбин уклоняется в последнюю секунду, и хвост оставляет в земле глубокую борозду, от которой идет пар. — Вот это уже лучше! — ухмыляется Чанбин. — Но ты открыт слева. Он атакует снова. Чанбин использует всю свою силу оборотня, заставляя Минхо двигаться на грани возможностей. Минхо падает, поднимается, снова падает. Его ветровка уже превратилась в лохмотья, кожа саднит от ударов, но внутри него начинает что-то щелкать. Он перестает смотреть глазами. Он начинает видеть «золотыми» зрачками. Когда Чанбин замахивается для очередного удара, Минхо делает нечто странное. Он чувствует каждое сокращение его мышц. Теперь Минхо не уворачивается. Он просто поднимает руку, и один из его хвостов мягко обвивается вокруг запястья Чанбина. Вместо удара током происходит нечто иное. Воздух вокруг них на мгновение замирает. Свет от хвостов Минхо перетекает на кожу Чанбина, и тот ошеломленно застывает. На мгновение его собственные силы — волчья мощь — возрастают вдвое, а потом Минхо резко отдергивает хвост, лишая его этой подпитки. Чанбин падает на колени, тяжело дыша. — Офигеть… — выдыхает Чанбин, глядя на свои ладони, которые всё еще мелко подрагивают. — Ты… ты просто накачал меня силой и тут же её забрал. — Это и есть твоя главная роль, — Сынмин подходит к ним, кладя руку на плечо Чанбина. — Ты — усилитель. Ты можешь сделать любого волка в своей стае непобедимым. Но только если ты сам будешь стабилен. Минхо стоит посреди поляны, его хвосты медленно втягиваются, оставляя после себя лишь легкое свечение. Гроза начинает стихать, переходя в монотонный нудный дождь. Минхо чувствует себя так, будто его пропустили через мясорубку, но внутри больше нет того панического страха. — Всё, — отрезает Сынмин. — На сегодня хватит. Чанбин, ты еле на ногах. Минхо, иди в хижину. Тебе нужно три часа глубокого сна. Это приказ. Твои каналы должны остыть. — Я не смогу… — начинает Минхо, но Сынмин просто смотрит на него, и Ли понимает: спорить бесполезно. В хижине Минхо падает на узкую кровать, не снимая мокрой одежды. Усталость накатывает свинцовым одеялом. Последнее, что он чувствует перед тем, как провалиться в темноту — это тихий стук сердца Чана где-то очень далеко на севере. — Мы идем, Чан, — шепчет он, закрывая глаза. — Потерпи еще немного. Сон Минхо тяжелый, но сквозь него пробиваются звуки. — Ты с ума сошёл, Бинни! — голос Сынмина звенит от ярости, которую тот обычно прячет за маской спокойствия. — Ты видишь его состояние? У него каналы раскалены добела! Ещё один твой «стимулирующий» удар, и его просто выжжет изнутри. Ты играешь в русскую рулетку с божественной сущностью! — Да я вижу всё, Сынмин! — рявкает в ответ Чанбин. Минхо слышит, как тот нервно мерит шагами тесную кухню. — А ты видишь, как он сидит на том камне? Он задыхается! Ему не нужны твои лекции про «потоки», ему нужно выживать. Минги не будет читать ему стихи, он вскроет ему горло. Я должен вытащить из него эту силу любой ценой! — Ценой его жизни?! — Сынмин, судя по звуку, с силой грохает кружку о стол. — Если бы Минхо сорвался, мы бы сейчас собирали пепел по всей поляне! Ты рискуешь всем, Чанбин. Всем, что у нас есть. — Я рискую, потому что верю в него больше, чем ты в свои книжки! И я рискую собой, Сынмин! Ты думаешь, мне легко подставляться под его хвосты? — Я думаю, что ты идиот, который не ценит ни себя, ни тех, кто за тебя дрожит! — Голос Сынмина внезапно дрожит. — Если бы с тобой что-то случилось… если бы этот выброс убил тебя… ты хоть на секунду подумал, что я буду делать? Наступает тишина. Минхо приоткрывает глаза и видит их в дверном проёме. Чанбин, тяжело дыша, смотрит на Сынмина. Его майка в грязи и крови, плечи подрагивают. Сынмин делает шаг вперёд, его лицо бледное, а губы сжаты в узкую линию. Чанбин вдруг глухо выдыхает и шагает навстречу. Он обхватывает Сынмина за талию, утыкаясь лицом в изгиб шеи. — Прости, — бормочет он в плечо партнёру. — Прости, Сынмо. Я просто… я схожу с ума от мысли, что Чан там один. Сынмин не сразу, но обнимает его в ответ, запуская пальцы в жесткие, влажные от дождя волосы Чанбина. — Больше никогда не смей так рисковать, — прошептал он, закрывая глаза. — Понял меня? Никогда. Минхо неловко кашляет, давая о себе знать. Пара мгновенно отстраняется, хотя Чанбин всё ещё придерживает Сынмина за локоть. — Проснулся? — Сынмин быстро возвращает себе самообладание, хотя его глаза всё ещё влажные. — Три часа прошло. Пора идти. Ты как? — Пойдёт, — Минхо садится, чувствуя, как внутри ворочается сила. — Времени нет. Пошли. На улице туман висит плотной стеной. Чанбин, не говоря ни слова, прямо на крыльце начинает меняться. Кости хрустят, мышцы перекатываются под кожей, и через секунду перед Минхо стоит огромный чёрный волк с мощной грудью и умными, золотистыми глазами. Сынмин привычным движением запрыгивает ему на спину, устраиваясь ближе к холке. — Давай, Минхо, запрыгивай сзади. Нам нужно покрыть большое расстояние за короткий срок, а Бинни в этой форме быстрее любого вездехода. Минхо заминается, глядя на мощную спину оборотня. — Э-э… а ему не будет тяжело? Нас двое, плюс дорога в гору… Сынмин коротко рассмеётся и похлопывает волка по крепким, лоснящимся бокам. — Не переживай за него. Бинни у нас невероятно сильный, он этого даже не заметит. Для него мы — как пара рюкзаков. Чанбин издаёт короткий, самоуверенный рык, подтверждая слова Сынмина. Минхо осторожно устраивается позади Сынмина, вцепившись в его куртку. Волк рвётся с места так резко, что Минхо едва не улетает назад, но вовремя срабатывают рефлексы лиса — хвосты сами собой обвиваются вокруг туловища Чанбина, создавая дополнительную страховку. Ветер свистит в ушах. Лес мелькает смазанными пятнами. — Сынмин! — кричит Минхо, стараясь перекрыть шум ветра. — Откуда вы вообще знаете, где они его держат? Вы говорите про шахты, но северный склон огромный! — Мы не знаем точно! — отзывается Сынмин, пригибаясь ближе к шее волка. — Но у северян есть старое место силы. Заброшенные вольфрамовые выработки. Там глубоко, много железной руды. И самое главное — там естественные серебряные жилы. Для любого волка это ад. Чан не может там восстановиться! — Я чувствую его! — Минхо закрывает глаза, доверяясь чувствам Кумихо. — Прямо по курсу. Очень много горечи. — Это серебро, — Сынмин сжимает руки на загривке Чанбина. — Бинни, быстрее! Чёрный волк прибавляет ходу, перепрыгивая через поваленные деревья с такой легкостью, будто гравитация на него не действует. Минхо прижимается к спине Сынмина, чувствуя, как внутри него самого закипает ярость, готовая выплеснуться на того, кто посмел причинить боль его волку. Ветер хлещет по лицу, срывая капюшон новой куртки, но Минхо этого почти не замечает. Его чувства теперь — радар, настроенный на одну-единственную частоту. Он чувствует, как под лапами Чанбина прогибается мох, слышит, как в сотне метров впереди испуганно замирает в норе лесной зверь, но самое главное — он кожей ощущает пульсацию северных шахт. — Сынмин! — Минхо перекрикивает свист воздуха, сильнее вжимаясь в спину волка. — Почему мы одни? Где остальные? Хенджин, Феликс… Почему вся стая не поднялась, если альфа в беде? Сынмин оборачивается, его лицо в свете занимающегося рассвета выглядит особенно серьезным. — Потому что тогда начнется война, которую мы не переживем, — бросает он, пригибаясь ниже к холке Чанбина. — Если вся южная стая пересечет границу северных земель, это будет объявлением полноценной бойни. Старики из Совета только и ждут повода, чтобы сцепиться. Но дело не только в этом. Дело в тебе. Легенда о Кумихо может стать реальностью не только для двух кланов, но и для остальных. Мы пока даже представить не можем, как они отнесутся к подобному. Чанбин мощно отталкивается от земли, перелетая через широкий овраг. Минхо чувствует, как мышцы оборотня под ним напрягаются. — Мы должны сделать это тихо, — Сынмин похлопывает волка по боку, призывая к осторожности, когда лес начинает редеть, обнажая скалистые выступы. — Вытащить Чана до того, как Минги успеет объявить о твоем существовании всему миру и остальным стаям. Если мы успеем, это останется внутренним конфликтом. Если нет — завтра этот лес будет залит кровью десятков кланов. Чанбин внезапно замедляет шаг, переходя на крадущуюся походку. Шерсть на его загривке встает дыбом, а из горла вырывается вибрирующий рык. — Пришли, — шепчет Минхо. Перед ними, в густых тенях скал, зияет черная пасть старой шахты. Минхо спрыгивает со спины Чанбина, и его подошвы мягко впечатываются в мокрую крошку камня. Здесь, у самого входа, серебряный фон становится настолько плотным, что воздух кажется осязаемым. Чанбин принимает человеческий облик за долю секунды. Он тяжело дышит, его кожа блестит от пота, а взгляд мечется по сторонам, выхватывая ловушки. — Стой, — Сынмин хватает Минхо за плечо, когда тот делает шаг к темноте. — Убери хвосты. Живо. — Что? — Минхо оборачивается, его зрачки — тонкие золотые иглы. — Они мне нужны! Я должен чувствовать дорогу! — Минги не должен знать, что ты тренировался, — чеканит Сынмин, вглядываясь вглубь туннеля. — Если он увидит, что ты контролируешь силу, он будет осторожен. Твоя нестабильность — наше единственное прикрытие. Спрячь их. Позволь ему поверить в свою победу. Минхо делает глубокий вдох, заставляя раскаленные потоки энергии втянуться обратно в позвоночник. Это больно — будто заталкиваешь живое пламя в узкий стеклянный сосуд, — но через мгновение за его спиной остается лишь пустой воздух. Только пальцы всё еще мелко подрагивают. Они входят внутрь. Шахта встречает их тишиной, нарушаемой лишь ритмичным капанием воды где-то в глубине. Но тишина обманчива. Стоит им пройти первый поворот, как из теней выныривают четверо. Это отступники, те, кто пошел за Минги, привлеченный обещаниями новой власти. — Пришли всё-таки, — раздается голос, отражающийся от низких сводов. Впереди, на небольшом возвышении у старой вагонетки, стоит Минги. Он выглядит вызывающе спокойным, на губах играет кривая усмешка. Он щелкает пальцами, и двое его подручных вытаскивают из бокового ответвления фигуру. У Минхо перехватывает дыхание. Чан. Он выглядит ужасно. Его кожа приобрела мертвенно-бледный, почти серый оттенок. Руки и шея опутаны тяжелыми серебряными цепями, которые в местах соприкосновения с кожей оставили глубокие, черные ожоги. Он едва держится на ногах, голова бессильно опущена, а дыхание — хриплый, натужный свист. — Чан! — вырывается у Минхо, и он делает шаг вперед, но Чанбин перехватывает его, удерживая на месте. Минги спрыгивает с вагонетки и медленно подходит ближе, заложив руки за спину. — Посмотри на него, Ли Минхо. Твой великий альфа. Герой южных лесов. Сейчас он — просто кусок мяса, который медленно выгорает изнутри. И всё из-за тебя. Он останавливается в трех шагах, внимательно изучая Минхо, будто ища хвосты, которые сейчас надежно спрятаны. — Ты ведь даже не понимаешь, кто ты такой, верно? — Минги усмехается. — Сынмин наверняка кормил тебя сказками о «божественной сущности», но правда куда прозаичнее. Ты — идеальный инструмент. Усилитель. Легенды говорят, что Кумихо может сделать одного волка равным целой армии. Ты — та батарейка, которой нам не хватало, чтобы сбросить этих дряхлых старейшин и забрать весь лес себе. Минги делает еще шаг. — Примкни к нам, Минхо. У нас общие цели. Тебе ведь тоже надоело бояться собственной тени? Со мной ты станешь непобедимым. Я дам тебе власть, о которой ты не смел мечтать. А взамен… — он кивает на полубессознательного Чана, — взамен я, может быть, даже оставлю твоему щенку жизнь. Будет сидеть на цепи как напоминание о том, что старые порядки сдохли. Он протягивает руку, ожидая ответа, и его глаза опасно сужаются. — Выбирай быстро. Потому что серебро в его венах не ждет. Если ты откажешься, я прикажу им затянуть цепи потуже, и ты будешь слушать, как лопаются его кости, пока не передумаешь. Минхо смотрит в глаза Минги, и в этом взгляде — бездна, которую тот по глупости принял за покорность. Сжав челюсти так, что зубы скрипят, Минхо делает медленный, неверный шаг вперед, нарочно оступаясь на мокром камне. Он заставляет себя дышать рвано, симулируя панику, которую Минги так жаждет увидеть. — Х-хорошо… — выдавливает Минхо, и его голос дрожит. — Пожалуйста… не делай ему больно. Я… я сделаю всё, что ты хочешь. Минги расплывается в победной ухмылке. Он делает жест рукой своим подручным, и те расступаются, позволяя Минхо подойти к Чану. — Мудрое решение, Кумихо, — тянет Минги. — Я знал, что ты не дурак. Минхо подходит к Чану. Тот висит на цепях, его голова бессильно опущена, а из порваной губы тонкой струйкой стекает кровь. Но когда Минхо оказывается совсем рядом, Чан на мгновение открывает глаза — мутные, подернутые серой пеленой отравления серебром. «Нет…— доносится до Минхо его тихая мысль. — Уходи…» Минхо не слушает. Он опускается на колени перед Альфой, и его руки дрожат, когда он касается его обожженной серебром щеки. «Тихо, волчонок, — посылает он мысль обратно, и в его мысленном голосе больше нет страха. — Я пришел». Минхо закрывает глаза, и в ту же секунду всё обучение у Сынмина, весь этот ад на поляне под дождем, превращается в единый, монолитный поток силы. Девять хвостов вырываются наружу с такой силой, что воздух в шахте взрывается громким хлопком. Они полыхают яростным, ослепительным оранжевым пламенем, мгновенно разгоняя темноту и заставляя отступников отшатнуться с воплями ужаса. — Что за… — Минги не успевает договорить. Минхо делает то, чему Сынмин учил его на поляне: конвергенция. Он направляет всю эту колоссальную, древнюю мощь Кумихо напрямую в Чана через прикосновение. Минхо чувствует, как серебряные цепи вокруг Чана начинают вибрировать, а потом…плавиться. Серебро стекает на каменный пол раскаленными каплями, но Чан этого даже не замечает. Глаза альфы распахиваются, и в них вспыхивает ослепительное голубое пламя. Все его мышцы мгновенно расслабляются, а из горла вырывается рык, от которого со сводов шахты начинает сыпаться каменная крошка. — Чан, — шепчет Минхо, ухмыляясь сквозь слезы ярости и облегчения. — Смотри, что умею. Чан срывается с цепей, которые теперь кажутся ему бумажными нитями. Он стоит в полный рост, сияющий белым светом, а за его спиной, словно веер из живого пламени, раскрываются девять хвостов Минхо, окутывая их обоих защитным коконом. — Уходим! — срывается на крик Минхо. Он не разрывает контакта. Одной рукой Ли вцепляется в плечо Чана, передавая ему гудящие потоки магии, а хвосты за его спиной в это время превращаются в огненный таран. Они сносят ближайших отступников, впечатывая их в стены шахты с такой силой, что своды содрогаются. Чан, подпитываемый этой первобытной мощью, рычит так, что у врагов закладывает уши. Он хватает Минхо в охапку, прижимая к себе, и мощным рывком бросается к выходу. Серебряные обрывки цепей еще дымятся на его коже, но раны затягиваются прямо на глазах под воздействием золотого свечения лиса. Они вылетают из пасти шахты в серые рассветные сумерки, но погоня уже наступает. Из боковых расщелин и лесной чащи выныривают новые волки — Минги подготовил засаду. Их десятки. Желтые глаза светятся в тумане, окружая беглецов плотным кольцом. Чанбин и Сынмин уже там. Чанбин в форме волка стоит на страже, его шерсть стоит дыбом, а из пасти вырывается пар. Сынмин вскидывает руку, концентрируя остатки своей воли, чтобы сдержать первый натиск. — Слишком много… — выдыхает Сынмин, пятясь к скале. Чан делает шаг вперед. Его тело бьет крупная дрожь — человеческая оболочка не выдерживает такого объема магии Кумихо. С громким хрустом он превращается в волка прямо в прыжке. Огромный, сияющий зверь приземляется на лапы, загораживая Минхо собой. Но Минги не дурак. Он знает слабость альфы. Пока Чан отбивается от троих оборотней, сам Минги, обернувшись серым волком, заходит сзади. В его зубах — тяжелый серебряный кастет-клык, специально выкованный для убийства вожаков. Один точный удар в незащищенную шею Чана — и даже магия Минхо не успеет его спасти. Минхо видит это в замедленной съемке. Он видит, как серый мех Минги мелькает в прыжке, нацеленный в горло его волку. — НЕТ! — крик Минхо переходит в гортанный звук, который больше не принадлежит человеку. В этот момент внутри него что-то окончательно лопается. Мир вокруг Минхо вспыхивает белым. Его тело начинает стремительно меняться. Его кости удлиняются, становясь гибкими и прочными, как титан. Человеческая кожа покрывается густым, переливающимся мехом цвета застывающего золота и осеннего пламени. Лицо вытягивается в изящную, хищную морду, а зрачки окончательно затапливают глаза расплавленным золотом. Через секунду на месте Минхо стоит Великий Лис из легенд. Он огромен — почти вровень с Чаном, но более изящный, гибкий и смертоносный. Девять хвостов теперь кажутся огромными шлейфами живого огня, которые колышутся за его спиной, разрезая туман. Минхо совершает прыжок. Он быстрее молнии. В воздухе его челюсти смыкаются на загривке Минги за долю секунды до того, как тот касается Чана. Лис сносит серого волка, впечатывая его в землю. Раздается визг, полный ужаса — волки никогда не видели Кумихо в истинном обличии. Минхо стоит над поверженным врагом, его девять хвостов раскрываются гигантским веером, закрывая собой всю его стаю — Чана, Чанбина и Сынмина. От него исходит такой жар, что трава под лапами начинает тлеть. Чан замирает, глядя на это существо. В его глазах — благоговение. Его пара больше не нуждается в защите. Минхо прижимает Минги к земле одной лапой, и под его когтями хрустит каменистая почва. Из горла Кумихо вырывается звук, похожий на гул лесного пожара. Один из его девяти хвостов, раскаленный добела, заносится над головой поверженного волка. Еще секунда — и от предателя останется только горстка пепла. Но в этот момент из густого утреннего тумана, разрезая хаос битвы, вылетает Хонджун. Он влетает в самый центр побоища, его рык заставляет замолчать даже самых яростных бойцов. Он встает между Минхо и остатками своей расколотой стаи. Минхо не останавливается. Ослепленный яростью, он бросается на Хонджуна, готовый разорвать любого, кто встанет на пути его возмездия. Его челюсти уже раскрыты, воздух вокруг него вибрирует от магического перенапряжения. Внезапно путь ему преграждает Чан. Огромный волк не атакует — он просто встает перед Минхо, подставляя свою широкую грудь под его удар. «Тихо, лисёнок… всё хорошо. Остановись,» — мягкая мысль Чана врывается в сознание Минхо, обволакивая его гневно пульсирующее сердце прохладой. Минхо замирает в паре сантиметров от шеи Чана. Его золотые глаза постепенно начинают менять оттенок, а девять пылающих хвостов опускаются, окутывая землю тяжелым дымом. Он глухо рычит, но отступает, позволяя Хонджуну принять человеческий облик. Хонджун стоит посреди поляны, тяжело дыша. На нем нет доспехов — только рваная одежда и взгляд, полный тяжелого осознания. Он медленно обводит глазами поле боя: своих воинов, искалеченного Чана, застывших в стороне Чанбина и Сынмина и, наконец, останавливается на Лисе. — Довольно! — голос Хонджуна разносится над склоном. — Остановитесь, идиоты! Вы сражаетесь не за стаю, вы сражаетесь за амбиции труса. Он переводит взгляд на Минги, который всё еще скулит под лапой Минхо. — Минги предал нас всех, — чеканит Хонджун. — Когда Кумихо проявил себя, истинная стая Севера приняла решение. Древние законы ясны: если Великий Дух выбирает сторону, мы отступаем. Мы собирались уйти за хребет еще вчера. Но Минги… он собрал отщепенцев. Он внушил им, что сила Кумихо — это трофей, который можно украсть. Он лгал вам, что я приказал взять Чана в заложники. Чан делает шаг вперед, его оскал всё еще пугает, а из-под верхней губы капает кровь. Хонджун смотрит ему прямо в глаза, а затем делает то, чего не ожидал никто. Северный вожак медленно опускается на одно колено прямо в грязь перед Минхо. Он склоняет голову, обнажая шею — высший знак покорности перед божественной силой. — Прости нас, Великий Кумихо, — глухо говорит Хонджун. — Моя вина в том, что я не удержал своих псов на поводке. Твое проявление — это знак, который мы принимаем. Минхо медленно склоняет изящную голову набок. Золотое сияние его меха постепенно гаснет, становясь мягким теплым светом. Он коротко и властно кивает. Хонджун поднимается и смотрит на Чана. — Уходите. Забирай своих людей и уходи на свои земли. Мы тоже уходим. Сегодня же мы пересечем северный перевал и больше не вернемся. Чан издает короткий звук, похожий на горькое прощание, и кивает Чанбину и Сынмину. Те подхватывают остатки снаряжения, не сводя глаз с северян. Хонджун оборачивается к волкам, которые пришли с ним из тумана. Его лицо каменеет, превращаясь в маску палача. — А с мусором я разберусь сам. Предательство стаи карается только одним способом. Он делает резкий жест рукой, и его волки, как по команде, бросаются на отступников Минги. Раздаются крики и звуки беспощадной расправы. Хонджун сам делает шаг к Минги, и это последнее, что видит Минхо перед тем, как Чан подталкивает его носом в бок, призывая уходить. Они идут прочь от шахт. Золотой мех Минхо всё еще искрится остаточным электричеством, но внутри него разливается пугающая пустота. Лапы кажутся ватными, каждый шаг по лесной подстилке отдается в голове тяжелым гулом, а магические хвосты, еще недавно полыхавшие огнем, теперь тяжелым шлейфом волочатся по земле. Слабость накатывает удушливой волной, мир вокруг начинает плыть, но Минхо упрямо скалит клыки — он не хочет обращаться обратно. В этой божественной форме он чувствует себя единым целым с лесом, единым целым с Чаном, и страх снова стать «просто человеком», слабым и беззащитным, сковывает его сильнее усталости. Чан, чувствуя его состояние, притирается своим мощным боком к его плечу. «Не волнуйся, лисёнок. Я рядом. Ты справился», — его мысль звучит в голове Минхо как успокаивающий рокот. Белый волк коротко кивает Сынмину и Чанбину. Те замирают на мгновение, обмениваясь взглядами, но, понимая негласный приказ альфы, бесшумно исчезают в зарослях, направляясь к поселению. Им нужно подготовить стаю к возвращению вожака. «Тебе нужно восстановиться. Твои силы выгорели почти дотла. Идем, я покажу тебе сердце этого леса», — Чан снова посылает мысленный импульс и сворачивает с натоптанной тропы в сторону скал, заросших вековым мхом. Они бегут долго, пока запах крови не растворяются в аромате хвои и чистой воды. Впереди показывается узкая расщелина в горе, скрытая каскадом вьющихся растений. Когда они проскальзывают внутрь, Минхо замирает. Это огромная пещера, своды которой теряются в полумраке, но внизу всё залито мягким, неземным сиянием. Здесь находится подземное озеро, и вода в нем подсвечивается странными, флуоресцентными растениями, растущими прямо на дне. Бледно-голубые и бирюзовые блики танцуют на стенах, создавая ощущение, что они попали внутрь огромного драгоценного камня. «Это тайная пещера нашего клана. О ней знают только альфы и их доверенные волки. Здесь земля дышит магией, здесь мы восстанавливаемся после самых тяжелых битв, — голос Чана в сознании звучит торжественно. — Но сейчас, если Великий Кумихо готов… я хочу посвятить тебя в нашу стаю. Навечно». Минхо замирает, его лисьи уши вздрагивают. Он удивленно смотрит на белого волка, в золотых глазах которого читается абсолютная преданность. Стать частью стаи для Кумихо — значит навсегда связать свою судьбу с этими волками, отдать им свою защиту и принять их верность. Минхо медленно, оскалившись по-лисьи в ответ на серьезность момента, кивает. Чан первым заходит в воду. Хрустальная гладь расходится кругами, и бирюзовый свет подчеркивает мощь его волчьего тела. Минхо ступает следом. Лапы погружаются в прохладную, вибрирующую от магии воду. Он опускает голову и видит в отражении свою новую морду: золотистый мех, острые ушки, сияющие глаза. Он всё еще не может привыкнуть к тому, что это — он. Древнее существо из легенд, смотрящее на него из зеркальной глади озера. Как только он заходит глубже, его тело тут же окутывает мягкий свет. Вода будто высасывает из него боль, заменяя ее чистой энергией земли. Чан подходит вплотную. Его дыхание согревает мех на загривке Минхо. «Сейчас будет немного больно. Потерпи. Это узел, который никто не сможет развязать». Чан медленно приближается к шее Минхо. Его клыки осторожно, но уверенно впиваются в кожу за ухом. По телу Минхо тут же проносится мощный разряд, похожий на удар молнии. Перед глазами вспыхивают тысячи картин: бег сквозь века, лунный свет на снегу, зов крови. Он чувствует всё разом — мысли Чана, его любовь, его страхи, его безграничную гордость за своего Лиса. Их связь, и без того крепкая, теперь превращается в неразрывный канат. Всё нутро Минхо переплетается с сущностью Чана, их души сплавляются в единый ритм. Когда Чан отстраняется, в подсвеченную воду падает одна-единственная капелька алой крови, расплываясь розовым облачком, а рана на шее Минхо тут же затягивается, оставляя лишь невидимую метку принадлежности. Минхо чувствует, как слабость отступает, сменяясь спокойным удовлетворением. Он прислоняется головой к массивной голове Чана, закрывая глаза. А потом Чан чуть отстраняется, бодает Минхо носом и подставляет свою шею. Вообще-то альфы так не делают, но ему всё равно. Внутри него всё замирает от мысли, что Минхо может взять его в ответ. Принять так же, как Чан принял его в свою стаю. Сказать: «Я — твой, а ты — мой». Но Минхо, кажется, не совсем его понимает. Он трется носом о шею и вопросительно заглядывает в глаза. Чан только еще сильнее откидывает голову, выдыхает со скулящим звуком и чуть кивает. Он не передаёт ему никаких слов, потому что это лишнее, они и без них тонут в ощущении полного единения, от которого кружится голова. И тогда Минхо кусает его. Чан еще никогда такого не испытывал. Чан прикрывает глаза, и мир взрывается внутри него и собирается заново. Он чувствует Минхо повсюду — его тепло там, где он прижимается к нему, лёгкое покалывание его укуса, его лисью сущность рядом с его волком, их вечную принадлежность друг другу. Чан больше не может оставаться в форме волка — человеческие эмоции переполняют его тело, и он перевоплощается. Когда он открывает глаза, перед ним стоит Минхо, тоже в форме человека, только глаза — лисьи. Узкие зрачки смотрят внимательно, руки ложатся на шею и придвигают ближе, утягивая в поцелуй. — Минхо, я… — начинает Чан, когда Минхо отстраняется. У Чана на языке вертится миллион извинений за то, что не успел написать, за то, что оставил одного в лесу, что не смог выбраться сам, что не помог совладать со своей силой, хотя обещал. Но Минхо прикладывает указательный палец к его губам и шепчет на ухо, утягивая вглубь озера: — Просто побудь со мной сейчас. Это подождёт. Он говорит так, как будто у них впереди еще столько дней, недель и лет, что Чан не может не верить, не может не поддаваться. Он плавится в чужих руках, не смея отвести взгляда. Минхо прижимает его спину к камню, когда они уже по грудь в воде. Его пальцы проходятся по груди Чана, и Чан чувствует, как альфа внутри него удовлетворённо урчит. — Ты тоже это чувствуешь? — говорит Минхо, вжимаясь в него сильнее и просовывая свою ногу между ног Чана. — Что? Твой стояк? Конечно, чувствую, — отвечает Чан. Минхо лишь фыркает и легонько прикусывает Чана за плечо. Чан усмехается, сжимая в своих пальцах волосы Минхо. — Да, чувствую, — шепотом договаривает Чан. Он хорошо понимает, о чём говорит Минхо, потому что это невозможно не заметить. Все его чувства разливаются внутри с удвоенной интенсивностью. Его привязанность к Минхо, его возбуждение, его эйфория после битвы. Он буквально сочится энергией, хотя пробыл в заточении почти двое суток. Минхо толкается к нему сильнее. Чан раздвигает ноги. — Я хочу тебя, — говорит Минхо. — Я твой, — выдыхает Чан. И Минхо глубоко вдыхает где-то в районе его шеи, сжимает руками Чановы предплечья до красных следов, прижимаясь грудью к груди, как будто еще немного — и он проберется ему под кожу, сольется с его телом в одно. Чан стонет, запрокидывая голову, и ведет рукой по спине Минхо, сжимая бедра. Минхо толкается к Чану всем телом, проходясь бедром по его члену, и Чан сжимает его ягодицы в ответ. А потом отрывает ноги от дна и обхватывает ими Минхо за пояс так, что теперь их члены почти касаются друг друга. Он прижимается еще сильнее и сталкивается с Минхо лбами. — Чанни, — выдыхает Минхо ему в губы. И Чана размазывает от того, что Минхо использует именно эту форму имени сейчас, от того, что он буквально висит на нем, от его тёплого дыхания на его лице, контрастирующего с прохладой пещеры. Его внутренний альфа сейчас лежит на спине перед властным взглядом кумихо. И Чан знает, что он готов отдаться ему полностью. Сейчас и всегда. — Я люблю тебя, — бормочет Чан, теряясь в ощущениях, и снова запускает пальцы в волосы Минхо, сжимая и оттягивая. Он смотрит, как Минхо прикрывает глаза и стонет. — Я люблю тебя, — эхом отзывается Минхо, приоткрывая глаза, и в этот момент Чан видит уже его человеческие зрачки, его обычные глаза, взгляд которых он так привык замечать на себе еще до всего этого. Минхо обхватывает их члены своей рукой и сжимает, начиная двигаться. Дыхание Чана учащается, он тянется вперед, чтобы поцеловать Минхо, рукой поглаживая заднюю сторону его шеи. Всё сознание Чана переполняется сигналами тела, внизу живота закручивается комок напряжения, который с каждой секундой только увеличивается, и Чан громко стонет. Минхо придерживает его одной рукой, а второй продолжает двигаться на их членах. Чан опускает правую руку вниз и проводит большим пальцем по головке Минхо, всем телом ощущая, как Минхо вздрагивает от этого прикосновения и начинает двигать своей рукой чуть быстрее. Он шумно выдыхает Чану в губы, а потом утыкается носом ему в плечо, не в силах больше стоять прямо. И Чан понимает, что губы Минхо прямо рядом с местом его укуса. Чан немного отклоняет голову, чтобы повторить эту позу покорности теперь уже в человеческом обличии, и показать Минхо красное пятнышко, оставшееся от его зубов. — Минхо… — зовет Чан. Минхо приподнимает голову с поплывшим взглядом, не переставая двигаться. И в этот момент он замечает тот самый след от своего укуса. Прямо на глазах Чана он словно теряет контроль, припадает губами к этому месту, целует, стонет. Его движения становятся рваными и хаотичными, и Чан понимает, что он близок к своей разрядке. Тогда Чан снова с нажимом проводит пальцем по его головке. Член пульсирует в ответ на ласку, и Минхо стонет, дергая бедрами. Еще пара движений, пальцы Чана, сомкнутые на его члене, вторая рука, впивающаяся в шею, — и Минхо кончает с протяжным стоном, оставляя на шее Чана темный засос. Чан удовлетворенно выдыхает, наслаждаясь близостью с разморенным, расслабленным Минхо, и расслабляет ноги, чтобы опуститься вниз, но едва он успевает коснуться носками дна — Минхо тут же подхватывает его бедра и заводит обратно. — Я с тобой еще не закончил, — объявляет Минхо и смотрит Чану прямо в глаза. У Чана от этого по позвоночнику разливается электричество и мурашки бегут по плечам. Минхо сейчас такой красивый в его глазах, Чан думает, что ему достаточно будет одного его взгляда. Одной рукой он всё еще придерживает Чана за бедро, а второй касается сосков, чуть задерживаясь на одном, не сжимает, а просто проводит подушечкой пальца из стороны в сторону, и Чан извивается в его руках, потому что он и без этого был на грани. — Минхо… — бормочет Чан, не зная уже, куда деть руки, за что хвататься. Он толкается бедрами в руку Минхо, сжимая коленями его бока. Минхо в это время заводит руку за спину Чана и опускает ее на его ягодицы. А потом хватается пальцами за одну из них, отводит ее в сторону и прикусывает мочку его уха, выдыхая: «В следующий раз, волчонок…» И Чан кончает.

***

Туман ещё цепляется за лодыжки, когда Чан и Минхо выходят на главную поляну. Они идут плечом к плечу, и хотя оба теперь в человеческом обличии, в их походке сквозит первобытная слаженность. Стая замирает. Волки, сонные и встревоженные ночными событиями, высыпают из дома Чана, где они, кажется, провели эти сутки. Хёнджин и Феликс первыми бросаются навстречу, но останавливаются в паре метров, поражённые аурой, которая исходит от пары. — Чан! — выдыхает Феликс, и его взгляд падает на шею альфы. Там, прямо над ключицей, багровеет свежая, глубокая метка от зубов. Чан не пытается её скрыть, он даже чуть выше задирает подбородок. У Минхо на шее горит точно такой же след, контрастируя с его светлой кожей. В мире оборотней это узел, который завязан навечно. Чан обводит стаю взглядом и кладет руку Минхо на затылок, притягивая чуть ближе. — Северный склон чист, — его голос разносится над поляной. — Минги и его отступники получили своё. Но важнее другое. С этого дня Ли Минхо — член нашей стаи. Нам покровительствует Кумихо. По толпе проносится благоговейный шепот. Кто-то склоняет голову сразу, кто-то смотрит с опаской, но когда Минхо чуть прищуривается и его глаза на мгновение вспыхивают чистым золотом, все сомнения исчезают. Той же ночью Чан присылает ему картинку с лисой и волком, на которой написано: «Волки — это мужья лисиц, но это не точно». Минхо в ответ отправляет: «В смысле не точно?» и три эмодзи сковородки.

***

Через пару дней, когда раны на телах окончательно затягиваются, к границе их земель снова выходит Хонджун. На этот раз он один. Хонджун выглядит осунувшимся, но его взгляд ясен. Он смотрит на Чана с уважением, а когда его глаза встречаются с Минхо, он снова, не раздумывая, преклоняет колено, касаясь кулаком земли. — Моя стая уходит за дальний перевал, — негромко говорит он. — Мы очистили свои ряды. Те, кто пошёл за Минги, больше не увидят солнца. Я пришёл сказать, что Север больше не претендует на эти леса. Пока ими правит Лис, мы не переступим черту. Минхо делает шаг вперёд. Он не говорит ни слова, но в ответ на признание Хонджуна за его спиной бесшумно и властно раскрываются девять золотых хвостов. Они колышутся, как языки пламени. Минхо предупреждающе скалится. Хонджун кивает, принимает этот ответ как высшую милость, и исчезает в чаще так же тихо, как появился. Жизнь постепенно входит в привычное русло, но это «нормально» теперь совсем другое. Чан больше не уходит в дозоры один — теперь их двое. Вид огромного белого волка и изящного рыжего лиса, несущихся наперегонки сквозь густые заросли, стал для стаи символом безопасности. Они охотятся вместе, спят, переплетаясь телами, видятся на учебе, и забавно переговариваются мыслями, когда рядом слишком много лишних ушей. Минхо, сидя на крыльце и лениво перебирая одной рукой шерсть на загривке лежащего у его ног Чана, второй заставляет телефон альфы пискнуть. Чан лениво приоткрывает один глаз, когда на экране всплывает очередная картинка от Минхо: волк в нелепой шапочке с надписью «Влюбленный волк уже не хищник». — Серьёзно, Минхо? — ворчит Чан, оборачиваясь человеком и забирая телефон. — Моя стая думает, что я суровый альфа. — Твоя стая видела все засосы на тебе, — парирует Минхо, хитро прищуриваясь и отправляя следом стикер с лисой. — Иди сюда, Чанни. Чан усмехается, отбрасывает телефон и утягивает своего лиса в объятия, вдыхая запах его волос.