Глубинная привязанность

Штаб «Нерпы» гудел тихим послеоперационным напряжением. На экранах замирали последние данные миссии в Баренцевом море. Борис Тарасов, «Бизон», откинулся в кресле, смотря на сводку невидящим взглядом. Всё прошло чисто, технически безупречно. Но внутри была привычная, выщербленная пустота. Он знал её источник. — Группа, доложить статус, — голос прозвучал автоматически, отработанно. Ответы посыпались чётко: — «Дана». В норме. — «Кот». В порядке. Кофе в процессе. — «Опер». Задание выполнено. Пауза. На секунду дольше уставной. — «Ума». Задание выполнена, — голос Олеси Умановой был ровным, профессиональным и абсолютно пустым для его слуха. Не было в нём ни вызова, ни смущения, ничего личного. Именно это и резало хуже всего. — Уманова, к моему столу. Остальные — свободны. — Есть. Она вошла. Старший лейтенант Олеся «Ума» Уманова. Невысокая, собранная, лицо — спокойная маска. Его глаза, привыкшие читать микромимику противника, на ней выхватывали только усталость и желание поскорее оказаться где угодно, только не здесь. Он это знал. Принимал как данность. И всё равно каждый раз надеялся на какую-то искру. Напрасная надежда. — Докладывай о своём манёвре на точке «Альфа», — начал он, отчеканивая слова. — Отход от «Опера» на три метра без моего приказа. — Для расширения сектора наблюдения и дополнительного прикрытия, — ответила она, глядя куда-то в район его подбородка. — Обстановка позволяла. — «Обстановка позволяла» — не аргумент! — Голос его сорвался на привычную резкость, за которой скрывалась не злость, а страх. Страх за неё. Бесполезный, ненужный ей страх. — Решения принимаю я! Ты снова лезешь на лишний риск! Она молчала. Это молчание было хуже любой дерзости. В нём читалось: «Я выполнила задачу. Ваши эмоции меня не касаются». — Нарушение устава, Уманова, — продолжал он, чувствуя, как нарастает та самая ревность. Не к мужчине, а к её бесстрашию, к её холодному расчёту, в котором для него не было места. — Трое суток нарядов вне очереди. Проверка и обслуживание всего снаряжения для глубоководных работ. В одиночку. — Есть, — она просто кивнула, без тени протеста или обиды. Как робот. Развернулась и вышла. Её походка была чёткой, без намёка на ту хромоту, которую он уловил раньше. Она и боль скрыть мастер. Бизон опустил голову на ладони. Он знал. Он всегда знал. На «Смерче», куда она пришла 22-летней сметливой сержанткой, он увидел не только потенциал бойца. Увидел огонь, ум, силу духа. И позволил этому чувству прорасти там, где ему не было места. Он воспитал из неё офицера, а сам попал в плен к её образу. А она… Она уважала его как командира. Ценила как специалиста. Возможно, даже испытывала какую-то теплость как к наставнику. Но не больше. Он видел это в её глазах, когда она с лёгкостью смеялась с «Котом» или обсуждала тактику с «Опером». С ним — только субординация. Чёрта, которую он сам и провёл, теперь не мог переступить. --- Ангар поглотил её тишиной и запахом металла. Олеся методично протирала шлем скафандра. Руки работали автоматически, мысли витали далеко. Он снова это сделал. Снова наказал её строже, чем других, за малейшее отступление. Раньше она злилась, думала, что он её тиранит, не признаёт роста. Потом поняла. Поняла тот странный, тяжёлый взгляд, который ловила на себе иногда. Поняла его немотивированную резкость после операций, где она работала в паре с кем-то другим. Он ревновал. От этой мысли становилось не по себе. Не потому что это было неприятно, а потому что… жалко. Жалко этого большого, сильного, одинокого человека. Она испытывала к нему сложную гамму чувств: глубочайшее уважение, признательность за всё, чему он научил, даже какую-то давнюю девичью влюблённость, растоптанную годами его железной дисциплины и её собственного осознания, что это тупик. Но любви… той, о которой, она чувствовала, мечтал он, — не было. И не будет. Её сердце было свободно и, возможно, всегда таким останется. А он… он продолжал страдать. И наказывать её за свои страдания. Это было несправедливо и тяжело. Шаги. Тяжёлые, неуверенные. Она не обернулась. Он остановился в метре, положил на ящик с инструментами бумажный стаканчик. — Чай. С лимоном, — проговорил Бизон глухо. — Врач доложил про ушиб. Завтра — отдых. — Спасибо, командир, — она взяла стаканчик, не касаясь его пальцев. — Но наряд я отработаю. Правила есть правила. Он сжал кулаки. Её холодная вежливость была хуже любого бунта. — Уманова… Олеся, — имя сорвалось с губ против его воли, тихо, почти шёпотом. — Я… Я не хотел… Он хотел сказать: «Я не хотел тебя ранить». Но это была неправда. Он хотел до неё достучаться, даже болью. Или просто хоть какую-то реакцию, кроме этой ледяной служебности. Она наконец посмотрела на него. В её тёмных глазах он увидел то, чего боялся больше всего: понимание. И печаль. Не любовь, не гнев — печаль. — Товарищ капитан 2 ранга, — сказала она мягко, но непреодолимо. — Вы — мой командир. Один из лучших, кого я знаю. Я доверяю вам свою жизнь на задании. Но всё остальное… пожалуйста, не усложняйте. Так будет правильно. Это был не отпор. Это была констатация. Приговор. Чёрта, через которую он не имел права переступить, была обозначена ею вслух. Он замер, чувствув, как земля уходит из-под ног. Всё его «строение», его ревность, его тихие надежды — всё это разбилось о простоту её слов. — Да, — хрипло выдохнул он. — Правильно. Прости. Он развернулся и пошёл прочь, не дожидаясь ответа. Его широкая спина, всегда такая прямая, сейчас ссутулилась. Олеся смотрела ему вслед, сжимая тёплый стаканчик. На глазах выступили предательские слёзы. Не от любви. От тяжести этой правды, которую они теперь несли вдвоём. От осознания, что чью-то боль, самую настоящую, глубинную, она исцелить не может. Только не усугублять. В своей каюте Бизон стоял у иллюминатора, глядя на тёмные воды базы. Он знал. Он всегда знал. Но сегодня это знание обрело голос. И этот голос был тихим, печальным и окончательным. Его война теперь была не только с внешними угрозами. Она была с самим собой. А единственный человек, которого он хотел бы видеть на этой войне союзником, мог быть только его подчинённым. И больше ничем. Начальник штаба, контр-адмирал Булатов, закрыл окно с трансляцией из ангара на своём мониторе и тяжело вздохнул. — Замкнутый контур, Маргарита, — сказал он в пустоту, зная, что аналитик «Багира» уже изучает запись. — Безвыходная операция. Бизон в ловушке собственных чувств. И вытащить его оттуда не может даже она. Грустная история. — Но стабильная, — мысленно парировала он сам себе. — Пока они оба держат удар. А держать удар — их профессия.