Глубинная привязанность

Тренировочный комплекс «Нерпы» гудел, как гигантский улей. Шло отработка действий в заблокированном отсеке подлодки. В дыму и полумраке силуэты бойцов двигались слаженно, но командирский взгляд Бориса Тарасова выхватывал не только это. «Опер» — Игорь Никитин — и «Ума» работали на зачистке «отсека». И работали слишком… синхронно. Не просто профессионально, а с какой-то дополнительной калибровкой движений. Когда Ума прикрывала его выход, её рука на долю секунды ложилась ему на плечо — не как точка опоры, а как подтверждение: «Я здесь». Когда «Опер» тянул её за собой через условный лаз, его хват был не просто крепким, а… задерживающимся. И главное — её лицо. В моменты коротких пауз, в затемнённых очках, которые скрывали глаза, уголки её губ чуть приподнимались. Она не смеялась, нет. Она отвечала. На что? На его тихие шутки, шепотом передаваемые по закрытому каналу? Бизон слышал только сухие доклады, но видел этот немой диалог тел и полуулыбок. В его желудке сжался холодный ком. Ревность, которую он пытался затолкать в дальний трюм после их последнего разговора, вырвалась наружу, дикая и беспомощная. — Никитин! — его голос, усиленный громкой связью, прозвучал резко, как выстрел. Все замерли. — Не тащите напарника, как мешок! Чётче работайте с рычагами! Уманова, следите за дистанцией! Вы не в танцевальном классе! В наступившей тишине его слова прозвучали несправедливо и грубо. Зачистка была проведена безупречно. «Опер» бросил на него быстрый, удивлённый взгляд. Ума просто выпрямилась, и её лицо снова стало каменной маской. Но Бизон поймал в её позе лёгкое напряжение — ту самую обиду, которую она никогда не показывала из-за его командных придирок, но которая проступала теперь, когда задевали её взаимодействие с другим. — Всем — продолжать! — рявкнул он, отворачиваясь, чувствуя жгучую стыдливость за свой срыв. Он не мог прямо сказать: «Перестаньте флиртовать». Не имел права. Это было бы выходом за все границы. Поэтому он придирался к технике. К уставу. К мелочам, которые все, включая его самого, знали как отличные. «Кот», ловя его взгляд, лишь едва заметно покачал головой, неодобрительно и с жалостью. «Дана» изучающе смотрела на тройку: на раздражённого Бизона, на смущённо-напряжённого «Опера» и на закрывшуюся Уму. --- После тренировки в душевой слышался сдержанный смех и плеск воды. Бизон, проходя мимо по коридору, уловил обрывки фразы «Опера»: — … так что, Умка, в следующий раз обещаю тащить тебя с королевской грацией, раз наш Батя такой ценитель балета… И тихий, сдавленный смех Олеси. Не тот, что был раньше, открытый и свободный, а новый, смущённый, но… заинтересованный. Бизон прошёл мимо, стиснув зубы до боли. Он не мог запретить им общаться. Не мог запретить «Оперу» — опытному, харизматичному капитану — проявлять интерес. И не мог заставить её… что? Полюбить его, Бизона? Он и так знал ответ. Его единственное оружие — служебное положение — теперь било по его же рукам, делая его в её глазах несправедливым тираном. На планерке в тот же день он снова нашёл повод. — Никитин, ваш письменный отчёт по вчерашней телеметрии излишне пространный. Лаконичнее. Уманова, вы как проверяющий, почему пропустили? Следующий раз — двойной объём работы на обоих. Игорь Никитин медленно поднял на него глаза. Во взгляде капитана уже не было недоумения. Было холодное, аналитическое понимание. Он кивнул, слишком уж корректно: — Виноват, товарищ капитан 2-го ранга. Будет сделано. Ума молчала, уставившись в блокнот. Её перо чуть дрожало. Она всё поняла. Поняла, что эти придирки — не о службе. Это — косвенная, уродливая попытка вставить палки в колёса тому, что начало зарождаться между ней и другим мужчиной. Попытка жалкая и унизительная для всех троих. Позже, когда они выходили, «Кот» нагнал Бизона в коридоре. — Бизон, — начал он без предисловий, понизив голос. — Так нельзя. Опер — не дурак. Ума — и подавно. Они всё раскусят. Если оно есть… — он махнул рукой, — то будет вопреки. А ты останешься… — он не договорил, но смысл был ясен: «останешься тем, кто неловко палил из пушки по воробьям». Бизон остановился, не глядя на него. — Я ничего не «палю», Кот. Я требую соблюдения стандартов. И точка. — Стандартов, — с лёгкой усмешкой повторил «Кот». — Ясно. Как скажете, командир. Вечером Бизон задержался в штабе. Через стеклянную стену он видел, как в помещении для анализа данных за соседними терминалами сидят «Опер» и «Ума». Они обсуждали что-то по работе, но атмосфера была уже другой. Более сдержанной. Осторожной. «Опер» не шутил, не наклонялся слишком близко. Ума не улыбалась. Они чувствовали незримое давление его взгляда, даже через стену. Его мнимая победа — прекращение открытого флирта — была горькой. Он не отвоевал расположение. Он лишь заставил их скрываться. И отдалил её от себя ещё на шаг. Возможно, навсегда. Он выключил свет в своём кабинете и остался сидеть в темноте, глядя на их освещённые силуэты. Он защищал не устав. Он пытался защитить остатки своих иллюзий. И проигрывал на всех фронтах. Единственная черта, которую он боялся переступить — прямое признание в своих чувствах и запрет на отношения с сослуживцем — теперь казалась не защитой, а клеткой. Клеткой, в которой он запер сам себя, наблюдая, как жизнь, простая и возможная для других, проходит мимо. А он, «Бизон», командир элитного спецназа, был бессилен что-либо изменить.