Глубинная привязанность

Работа продолжалась. Напряжение между Бизоном и парой «Опер-Ума» не исчезло, но осело вглубь, как мина замедленного действия. И на этом фоне между самими Игорем и Олесей начала прорастать та самая неловкость, из которой рождается нечто большее. Утром в кают-компании Ума, ещё не до конца проснувшись, автоматически налила два кофе. Один — себе, второй — в ту самую треснутую кружку в синий горошек, из которой обычно пил Опер. Она поймала себя на этом движении, когда он как раз вошёл в дверь. Их взгляды встретились. Она замерла с чайником в руке, чувствуя, как по щекам разливается краска. — Предупредительный, — пробормотал он, подходя. В его глазах мелькнула та самая тёплая искорка, что была в кустах. — Я ценю. Она молча сунула ему кружку, не в силах ничего сказать. С тех пор она иногда ловила его взгляд на этой треснутой кружке за общим столом, и в уголке его рта появлялась какая-то странная, задумчивая усмешка. На тренировке по рукопашному бою в паре с «Даной» Ума получила лёгкий вывих плеча. «Кот», исполнявший роль медика, пытался вправить его, но у него не вышло с первого раза. Ума стиснула зубы, чтобы не вскрикнуть от боли. — Давай я, — негромко сказал Опер, отстранив Василия. Его руки, обычно такие точные и жёсткие в работе с оружием, стали неожиданно мягкими. Он фиксировал её предплечье, его пальцы тёплым кольцом обхватили её запястье. — Готовься, сейчас будет больно, — прошептал он так близко, что её ухо почувствовало тепло его дыхания. Щёлкающий звук, острая боль, и тут же — облегчение. Он не отпускал её руку сразу, проверяя подвижность сустава, его большой палец непроизвольно провёл по её ладони. — Всё в порядке? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Его прикосновение оставило на коже не боль, а странное, жгучее воспоминание. И он, кажется, это понял, потому что отводил взгляд дольше обычного. Во время следующей миссии по прослушке они снова оказались в тесном помещении — на этот раз в фургоне с аппаратурой. Близость была вынужденной, профессиональной. Но в какой-то момент, когда оба уставились в разные мониторы, их руки случайно встретились на общей клавиатуре. Они отдернули пальцы, как от огня. — Прости, — одновременно сказали они и замолчали. В наушниках установилась тишина, но не пустая. Она была наполнена сознанием этого мимолётного касания, которое почему-то отозвалось громче любого слова. Потом, передавая данные, Опер сказал в микрофон тише, чем нужно: — Частота стабильна. Приём. И в его голосе она уловила тот же подтекст, что и в его взгляде: «Я здесь. Я с тобой. Всё под контролем». И это «всё» вдруг стало включать не только задание, но и это тихое, растущее между ними напряжение. После одной из поздних проверок снаряжения они случайно оказались последними в ангаре. Свет погас, осталась только аварийная лампа, отбрасывающая длинные тени. — Идём? — спросил Опер, его голос в полутьме звучал глубже. — Да. Они шли по пустому коридору, и их шаги странно синхронизировались. Возле развилки он остановился. — Слушай, насчёт того дня… с бабушкой, — начал он, глядя куда-то в сторону, а не на неё. — Я… не хотел тебя смутить. — Я знаю, — быстро ответила она. — Всё было правильно. — Правильно… — он повторил за ней, и в его голосе прозвучала лёгкая горечь. — Интересно, где заканчивается «правильно» по уставу и начинается… — Он не договорил, резко выдохнув. — Ладно. Спокойной ночи, Умка. — Спокойной, Игорь. Она пошла к себе, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Он чуть не сказал. И она почти поняла, что именно. Это «почти» висело в воздухе между ними, соблазнительное и пугающее. «Дана», обладающая острым взглядом аналитика, стала замечать эти микроскопические сдвиги. Как Ума стала чуть чаще смотреть на дверь, когда приближалось время дежурства Опер. Как Опер, обычно саркастичный и немного циничный, стал сдержаннее в шутках в её присутствии, но его взгляд, когда он думал, что на него не смотрят, становился пристальным и тёплым. Однажды, застав их за тихим разговором у кофеварки, который мгновенно оборвался при её появлении, Виктория лишь подняла бровь. Она ничего не сказала Уме, но её молчаливое понимание было красноречивее любых слов. Это была не осуждающая, а скорее предостерегающая тишина. --- Бизон, конечно, тоже видел. Видел, как они избегают смотреть друг на друга при нём, но как их тела неосознанно разворачиваются друг к другу в пространстве. Видел, как Опер теперь слушает её доклады с каким-то новым, глубоким вниманием. А она, обычно такая независимая, стала чуть чаще искать его взгляд для невербального подтверждения во время брифингов. Ревность в Бизоне перерождалась в нечто худшее — в леденящее отчаяние. Он понимал, что его методы дали обратный эффект. Он не оттолкнул их друг от друга, а загнал их чувства вглубь, сделав их более интимными, более скрытными, а значит — более прочными. Теперь он не просто подозревал. Он знал, что между ними что-то есть. Что-то настоящее, растущее вопреки его воле, вопреки уставу, вопреки жене Опер. Он стоял у карты в штабе, будто планируя операцию, но видел перед собой не координаты, а их лица. Он был командиром, который проигрывал самую важную битву в своей жизни — битву за сердце женщины, которое никогда ему не принадлежало. И его противник, его же собственный офицер, даже не знал, что воюет. Он просто жил. И понемногу влюблялся. А Ума ловила себя на мысли, что ожидание совместных заданий с Опером теперь окрашено не только профессиональным азартом, но и тихой, сладкой тревогой. И когда он однажды, передавая ей диск с данными, назвал её не «Уманова» и не «Умка», а просто «Катя», она не поправила его. Просто взяла диск, и её пальцы снова едва заметно дрогнули. От этого простого, украденного у всех права на близость. Они всё ещё стояли по разные стороны пропасти долга и реальности, но между ними уже был натянут невидимый, звенящий канат. И рано или поздно кому-то из них придётся сделать шаг.