Глубинная привязанность

Дорога в городок была долгой. Они ехали на скромном седане «Игоря Семёнова», и первые два часа говорили только о работе: каналы связи, точки наблюдения, портреты целей. Но по мере того как пейзаж за окном сменялся на сосновые леса и поля, а давление штаба ослабевало, разговор начал давать трещины, сквозь которые проглядывала их новая, вымышленная жизнь. — Нам нужно… привыкнуть к обращению, — сказал Опер, глядя на дорогу. — «Оля». Или «дорогая», если кто-то рядом. — «Игорь», — кивнула Ума, смотря на его профиль. Было странно называть его так просто. Но в этом была какая-то запретная сладость. — А «дорогая»… это, наверное, через силу. — Через какое-то время, может, и нет, — он бросил на неё быстрый взгляд, в котором мелькнула тень улыбки. Первое испытание: заправка. Им потребовалось топливо. На заправке Опер вышел заплатить, а Ума пошла в магазин за водой. Когда она возвращалась, он уже ждал у машины. Рядом стоял дальнобойщик, что-то оживлённо рассказывающий. Увидев её, Опер, не моргнув глазом, широко улыбнулся — такой улыбки она у него никогда не видела — и крикнул: — Оль, иди сюда, солнце! Смотри, дядя Валя говорит, тут озеро с рыбой в трёх километрах! Он протянул к ней руку. Она, на секунду застыв, подошла и взяла её. Его ладонь была тёплой и твёрдой. Он притянул её к себе, обнял за плечи, прижав к своему боку в дружеском, супружеском полуобъятии. Её тело на мгновение оцепенело, затем расслабилось, вживаясь в роль. Она прислонилась к нему, чувствуя тепло его тела через куртку, и фальшиво-радостно сказала: — Правда? Надо будет сходить! Дальнобойщик умилённо крякнул: «Молодые, любящиеся! Удачи вам!» И ушёл. Когда машина тронулась, Опер отпустил её. В салоне повисла тишина. — Нормально? — спросил он, уже без улыбки, сосредоточенно глядя на дорогу. — Нормально, — тихо ответила она, всё ещё чувствуя на плече призрачное тепло его руки. Это было больше, чем просто прикосновение в кустах. Это было осознанное, демонстративное обладание. И её собственная реакция — не отторжение, а принятие — испугала её. Заселение: Агриппина Степановна. Домик, который они «снимали», оказался аккуратным, пахнущим сеном и морем. Его хозяйка, Агриппина Степановна, женщина лет семидесяти с острыми, добрыми глазами, встретила их на крыльце. Она сразу же стала осматривать «молодожёнов» взглядом, в котором смешались любопытство и материнская забота. — Ой, какие хорошенькие! — всплеснула она руками. — Наконец-то от компьютеров своих сбежали? Правильно, правильно! Воздух, природа! Для дела вашего — самое то! Ума чувствовала, как снова краснеет. «Для дела вашего» в устах Агриппины Степановны звучало до неприличия откровенно. Опер же, к её удивлению, легко встроился в игру. Он обнял Уму за талию (его рука легла уверенно, будто делал это сто раз) и сказал с обаятельной улыбкой: — Да уж, Агриппина Степановна, врачи настаивали. Говорят, в городе никак. — В городе никогда никак! — убеждённо подтвердила старушка, впуская их в дом. — Тут энергия другая, морская, животворная! Пока они осматривали скромные комнаты — одну спальню с двуспальной кроватью, маленькую гостиную и кухню, — хозяйка не отходила от них ни на шаг, давая советы. — Вы тут, милые, не стесняйтесь, расслабьтесь! Главное — гармония! — Она подмигнула им так многозначительно, что Уме захотелось провалиться сквозь пол. — Я вам травяного чаю оставлю, особенного, для тонуса… женского и мужского. И запомните: после заката — обязательно гулять босиком по росе! Силу земли забирать! Для зачатия обязательно! Опер, сохраняя серьёзное лицо, почтительное кивал: — Обязательно попробуем, спасибо. — И ещё! — Агриппина Степановна понизила голос до конспиративного шёпота, тыча пальцем в потолок. — В полнолуние — выходите во двор. Лунный свет на оголённое… тьфу, то есть, на открытые участки тела очень благотворно влияет! Способствует! На этом Ума не выдержала. Она фыркнула, подавив смех, и прикрыла рот рукой, делая вид, что кашляет. Опер же, не теряя самообладания, с деловитым видом ответил: — Запишем. Полнолуние, оголённые участки, способствует. Понял. Когда хозяйка наконец ушла, пообещав завтра принести свежего молока и «трав для успокоения нервов перед ответственным делом», в домике воцарилась гробовая тишина. Опер первым её нарушил. Он облокотился о косяк двери в спальню, глядя на ту самую двуспальную кровать, и медленно провёл рукой по лицу. — Господи… Оголённые участки при полнолунии. Это… это уровень подготовки, которого я не ожидал. Ума, всё ещё трясясь от смеха и смущения, прислонилась к столу. — Я думала, умру. Травяной чай «для тонуса»… Ты представляешь, что «Кот» сказал бы? — Он бы уже вовсю нас эксплуатировал, — усмехнулся Опер. Но его улыбка быстро сошла на нет. Он посмотрел на неё. — Серьёзно, Оль… Ума. Это будет непросто. Она же теперь будет следить за нами, как наседка. Каждый наш вздох будет интерпретирован в контексте… нашего «проекта». Мысль о том, что им придётся постоянно изображать нежную, планирующую семью пару под пристальным взглядом доброжелательной, но крайне навязчивой старушки, была обескураживающей. Но в этой необходимости была и странная свобода. Им нужно было быть ближе. Трогать друг друга. Проявлять нежность. Ради легенды. — Значит, будем… гулять босиком по росе, — сказала Ума, пытаясь шутить, но голос слегка дрогнул. Опер оттолкнулся от косяка и сделал шаг к ней. Не для легенды. Просто так. — Да, — сказал он тихо. — Будем. Начинаем обживать легенду. Сейчас… мне нужно занести вещи в спальню. «Нашу» спальню. Он прошёл мимо, и его плечо слегка коснулось её плеча. Искра. Та самая. Теперь им предстояло жить в этом поле постоянного, санкционированного сверху напряжения. И где-то далеко, на лесном кордоне, Бизон, «лесник», в ярости пилил дрова, мысленно представляя каждый их вынужденный жест, каждую «супружескую» улыбку, и каждую травку, которую им принесёт заботливая Агриппина Степановна для их «общего дела».

***

Лесной кордон «Морская дубрава» оказался не домиком, а скорее бревенчатой крепостью, пахнущей смолой, мышами и столетним уединением. Две комнаты, печка, и тишина, нарушаемая только шелестом сосен да криками чаек вдалеке. Бизон выгрузил свой рюкзак с таким видом, будто закладывал взрывчатку. Его лицо было мрачнее тучи, нависшей над лесом. «Кот», напротив, с интересом осматривал владения. — Ну что, Борисыч, — развесил он руки, — встречай, наш новый дом! Романтика! Чистый воздух! Только ты, я и… пара десятков квадратных километров никому не нужного леса. Идеально, чтобы не сойти с ума, думая о том, чем там занимаются наши «молодожёны». Бизон бросил на него взгляд, от которого мог бы загореться сырой брус. — Заткнись, Ионов. Занимайся инвентаризацией. — Инвентаризация первая: два стула, один из которых шатается. Инвентаризация вторая: одна кровать на двоих. — «Кот» с деланным ужасом посмотрел на узкую, продавленную койку в углу. — Товарищ капитан, придётся обниматься для тепла. Легенда лесников этого не предусматривает, но суровая реальность — да. Бизон просто вышел на улицу, хлопнув дверью. Он взял в руки топор, нашел ближайший пень и начал колоть дрова. Каждый удар был резким, точным и невероятно яростным. В щепки летело не только полено. В щепки летело его самообладание. Легенда в действии. На следующий день им пришлось её обживать. Они облачились в казённые зеленые робы лесников, слишком новые, чтобы выглядеть правдоподобно, и по карте отправились «проверять посадки». «Кот» сразу же вошёл в роль с актёрским удовольствием. — Смотри-ка, Борис, — говорил он громко, нарочито покровительственным тоном, похлопывая по стволу сосны, — вот этот красавец, судя по кольцам, пережил ещё ту революцию. Почтенный возраст! Надо записать в журнал как памятник природы! Бизон молча щупал кору, делая вид, что изучает состояние дерева, но его взгляд был пустым. Он видел не сосну, а домик у моря. Воображал, как Опер наливает Уме тот самый «тонусный» чай. Как они сидят рядышком на крыльце. «Для гармонии». Их легенда проверялась быстро. В глубине леса они наткнулись на компанию местных грибников — двух пенсионеров с корзинами. — О, лесники! — обрадовался один. — А что, шторм тут навредил сильно? «Кот» мгновенно включил обаяние простого работяги. — Да так, батенька, ветровал есть, но не критично. Мы вот с напарником как раз объезжаем, учёт делаем. — Он кивнул на Бизона, который лишь угрюмо кивнул в ответ, продолжая смотреть куда-то в чащу. — Я — Василий, это — Борис. Молчун он у меня, зато работяга. Грибники заулыбались. — Видим, видим! Настоящие лесные богатыри! Не то что эти городские, что в Посёлке домик сняли — парочка, гламурные такие. Тоже, говорят, на природу подышать приехали. Бизон замер. Его спина напряглась, как трос. — Парочка? — не удержался «Кот», подбрасывая дровишек в костёр чужой болтовни. — Ага, молодые. Он — Игорь, она — Ольга. Красивые такие. Целуются там на берегу, за руки держатся… — старик подмигнул. — Говорят, ребёночка завести хотят, вот и романтику нагоняют. Бизон резко развернулся и пошёл прочь, вглубь леса, сжимая в руке мерную вилку так, что пальцы побелели. — Э-э-э, Борис, куда? — окликнул его «Кот». — Бурелом проверю, — прорычал тот в ответ, даже не оборачиваясь. Вечер у печки. Вечером на кордоне было холодно. «Кот», насвистывая, растапливал печь. Бизон сидел за столом, разбирая и чистя свой пистолет — действие, не требовавшее мысли, только автоматизм. Но мысли лезли в голову, ядовитые и навязчивые. — Слушай, — не выдержал «Кот», — ты себя вгоняешь в штопор. Они работают. Это задание. И их легенда… она просто более дурацкая, чем наша. Вот и всё. — «Целуются на берегу. За руки держатся», — процитировал Бизон глухо, не поднимая головы. — Это по легенде? Или уже… не по легенде? — А какая разница? — «Кот» сел напротив. — Даже если не по легенде… Ты что, можешь что-то изменить? Приказ есть приказ. А чувства… они вообще никого не спрашивают. Ни твои, ни их. Бизон резко вставил магазин в рукоятку пистолета. Щёлкнул затвором. — Я могу требовать профессионализма. Чтобы они не забывали, кто они и зачем здесь. — Так они и не забывают, — вздохнул «Кот». — Иначе зачем бы целовались при всех? Чтобы ты, сидя тут, в лесу, ревновал? Нет. Чтобы легенда работала. И она работает. Грибники уже попёрли сплетни. Значит, они свою работу делают хорошо. А ты свою — делаешь паршиво. Потому что вместо того чтобы думать о банде «Прибой», ты думаешь о том, целуется ли он с ней на самом деле. Это был удар ниже пояса, но правдивый. Бизон поднял на него глаза. В них была такая бездонная усталость и боль, что даже «Кот» на мгновение смолк. — Я знаю, — тихо сказал Бизон. — Я знаю, Василий. Но знание не помогает. Он встал и снова вышел в ночь. Стоял, глядя в сторону посёлка, где в одном из огоньков, возможно, сидели двое его людей, играя в семью. Его легенда была проста и одинока: лесник-молчун, следящий за деревьями. Но настоящая драма разворачивалась не здесь, в лесу. Она была там, у моря, в домике под присмотром Агриппины Степановны. И он был от неё отрезан не только расстоянием, но и своим званием, своим чувством долга и своим проклятым, бесполезным чувством. А в домике у моря Опер и Ума, выслушав вечерний инструктаж от «Даны», молча смотрели на ту самую двуспальную кровать. Легенда висела в воздухе тяжёлым, плотным покрывалом. И под ним уже начинало прорастать что-то настоящее, пугающее и невероятно желанное. Но об этом Бизон мог только догадываться, слушая завывание ветра в соснах и тихий, невозмутимый храп «Кота», который, в отличие от него, уже благополучно уснул.