Глубинная привязанность

Резкий, безжалостный треск рации разорвал заворожённую тишину ванной, словно ледяной водой окатил их обоих. Голос «Кота» прозвучал слишком громко, слишком буднично: — «Семёновы», приём. Подходим к вам для брифинга. Пять минут. Можно войти? Опер очнулся первым, будто получив удар под дых. Он оторвался от её губ, дыхание сбитое, прерывистое. Его руки, всё ещё державшие её за талию, разжались. Он отступил на шаг, и в его глазах, секунду назад полных темноты и желания, промелькнула паника, а затем — холодная, профессиональная собранность. Быстрым, почти грубым движением он поправил сбившийся халат на её плече, скрывая обнажённую кожу. — Принял. Заходите, — его голос в рации прозвучал удивительно ровно, только чуть хриплее обычного. Он выключил передатчик, не глядя на неё. — Переоденься. Быстро. Они будут ждать внизу. Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Его уход был таким же резким, как и появление. Ума осталась стоять одна в центре маленькой комнаты, прижимая ладонь к губам, которые ещё пылали от его поцелуя. Мир вокруг качнулся. Только что была одна реальность — жаркая, запретная, настоящая. А теперь — другая: голос «Кота», необходимость переодеваться, встреча. Разрыв был физически болезненным. Опер, спускаясь по лестнице, на ходу натянул случайно заброшенную на перила футболку. Его пальцы дрожали. Он пытался загнать обратно в клетку всё, что вырвалось наружу. «Идиот. Бездумный, чёртов идиот. Что ты наделал?» Но сквозь поток самобичевания пробивалось другое, тёплое и наглое воспоминание: её ответный поцелуй, её руки в его волосах. Она ответила. Она хотела того же. На кухне уже стояли «Кот» и Бизон. Бизон, в своей лесничей робе, казался ещё более массивным и мрачным в тесном пространстве домика. Его взгляд, острый как бритва, скользнул по Операм, выискивая нестыковки. — Где Ума? — спросил «Кот», но в его глазах уже танцевали весёлые чёртики. Он с первого взгляда оценил влажные волосы Опер, его чуть раскрасневшееся лицо, неестественную собранность. — Сейчас спустится, — коротко бросил Опер, избегая встречи взглядом с Бизоном. — Ага, понятно, — протянул «Кот», и его губы расплылись в широкой, понимающей ухмылке. Он наклонился к Оперу, понизив голос до игривого шёпота, но намеренно так, чтобы Бизон точно расслышал: — Что, «зачатие» проходит успешно? Бизон, стоявший у окна, резко обернулся. Его лицо стало каменным. — Ионов, прекрати, — прозвучало тихо, но с таким ледяным давлением, что даже «Кот» на секунду смолк. Однако сам Бизон уже всё понял. Он смотрел не на «Кота», а на Опер. Видел несоответствие между его внешней собранностью и внутренней дрожью, которую нельзя было скрыть полностью. Видел следы зубов на его собственной нижней губе. И этот взгляд был хуже любого крика. В нём читалась ярость, но не вспышка, а холодная, копящаяся лава. Жилки на его висках пульсировали. Профессиональный покер-фейс, отточенный годами, был единственным, что сдерживало его от того, чтобы схватить Опер за грудки и прибить к стене. В этот момент на лестнице послышались шаги. Спускалась Ума. Она была уже в джинсах и просторном свитере, волосы собраны в хвост. Но её лицо выдавало всё: губы были слегка припухшими, щёки горели, а глаза, обычно такие ясные, сейчас были огромными и растерянными, как у пойманного на месте преступления ребёнка. Она не смотрела ни на кого, опустив взгляд. Кот, оценив картину, не удержался. Он снова наклонился к Операм, уже совсем тихо, но в тишине кухни слова долетели до Бизона: — Мы и вправду помешали? Опер ничего не ответил, просто стиснул зубы. Но ответ был и так написан на обоих их лицах. — Так, всё, — рявкнул Бизон, и его голос зазвенел, как сталь. — Начинаем. Докладывайте обстановку. Дальнейший брифинг прошёл в ледяной, формальной атмосфере. Бизон говорил чётко, по делу, не глядя на Уму. Ума докладывала сухо, глядя в таблицы. Опер отвечал односложно. Только «Кот» сохранял подобие обычного поведения, но и его шутки теперь звучали приглушённо. Когда всё было обсуждено, в рации раздался голос «Бати». — «Кот», «Опер», на вас задача — выставить «глазки» на объекте «Волнорез». Координаты идут. «Бизон» и «Ума» остаются на точке для приёма и обработки. Опер почувствовал, как у него сжалось всё внутри. Оставить её здесь. С ним. Он поднял взгляд на Уму. Их глаза встретились на долю секунды. В её взгляде не было паники. Была усталая решимость. «Всё нормально. Я выдержу», — словно говорили её глаза. Он едва заметно кивнул. — Вас понял, — ответил Опер в рацию, его голос снова был под контролем. — Понял, — бодро отозвался «Кот», уже собираясь. Они ушли, хлопнув входной дверью. В домике воцарилась тишина, но теперь она была иной. Не звенящей от невысказанного влечения, а тяжёлой, гнетущей, как перед бурей. Бизон не двинулся с места. Он стоял, прислонившись к кухонному столу, его взгляд был прикован к Уме, которая нерешительно переминалась с ноги на ногу у лестницы. Мысли Бизона: «Так. Значит, так. Он её поцеловал. Или она его. Неважно. Они перешли черту. В моём подразделении. Под моим командованием. Пока я, как дурак, охранял деревья. Она стоит сейчас передо мной, и губы у неё распухли от его поцелуев. Её глаза… в них до сих пор этот блеск. От него. Не от задания. От него. Всё, что я боялся представить, оказалось правдой. И хуже того — они даже скрывать не могут. Выглядят как провинившиеся школьники. Значит, это впервые. Или… один из первых раз. И я… я ничего не могу сделать. Не могу кричать. Не могу спрашивать. Потому что формально — они «супруги» по легенде. И что они там делали — их дело. Но я-то знаю. Я вижу. И эта ярость… она не даёт дышать. Я хочу разнести этот проклятый домик по брёвнышку. Вышвырнуть его отсюда. Поставить её раком и… Нет. СТОП. Я командир. Я контролирую ситуацию. Всегда. Даже когда всё рушится. Значит, сейчас я просто… получу доклад. Как ни в чём не бывало. А потом… потом посмотрим. Но этот поцелуй… он уже стал фактом. И этот факт жжёт мне душу кислотой.» — Уманова, — наконец прозвучал его голос, низкий и невероятно усталый. — Садитесь. Доложите детали по наблюдению за складом. Всё, что не вошло в общий брифинг. Подробно. Он указал на стул напротив себя. Война чувств была проиграна. Начиналась война нервов. И он был полон решимости выиграть хотя бы её. Тишина в домике взорвалась первыми словами Бизона, как запалом. Он слушал её доклад, но с каждым её ровным, профессиональным словом ярость внутри него клокотала всё сильнее. Она осмелилась стоять здесь, пахнущая им, и говорить о маршрутах патрулей! — …и смена происходит каждые четыре часа, — заканчивала Ума, глядя не на него, а в свои записи. — Очень подробно, — его голос прозвучал ледяной стружкой. — Всё записали во время ваших… романтических прогулок? Или в перерывах между ними? Она подняла на него глаза. В её взгляде вспыхнул огонь. — Мы выполняли задание. Как и вы — в своём лесу. — В лесу я не забывался, — отрезал Бизон, делая шаг вперёд. — Не играл в дом-два под присмотром счастливой бабки и не целовался с напарницей, забыв, зачем мы здесь! Ума встала со стула. Её сдержанность лопнула. — А ты откуда знаешь, что мы целовались? Подслушивал? Завидовал, что не твоя роль? Что не тебе можно при всех обнимать её и шептать глупости на ухо? Он фыркнул, и в этом звуке была вся накопленная горечь. — Мне не нужна роль, Уманова. Мне нужна дисциплина. А вы с Никитиным её забыли. Заигрались в любовь. И теперь ты стоишь здесь, и от тебя пахнет им, а не службой. — А от тебя пахнет сожалением и дешёвой ревностью, товарищ капитан ! — выпалила она, тоже делая шаг навстречу. Расстояние между ними сократилось до полуметра. — Ты семь лет «строил» меня, но так и не решился сказать ничего, кроме команд! А он решился за неделю! Да, мы поцеловались! Хочешь подробностей? Хочешь, я расскажу, как это было? Или ты сам хочешь попробовать? Её слова повисли в воздухе, откровенные и провокационные. Она сама не верила, что говорит это. Но его ревнивые колкости вывели её из себя, сожгли все тормоза. Она видела, как его зрачки расширились от ярости и чего-то ещё, тёмного и животного. — Ты забываешься, старший лейтенант, — прошипел он, но его голос был густым, как смола. — Я твой командир, а не один из твоих ухажёров, которым ты позволяешь себя трогать. — Ага, командир! — истерично рассмеялась она. — Который уже полчаса не о работе говорит, а о том, чьими губами я целовалась! Великий стратег! Так возьми, если хочешь! Что ты тут сцены ревности устраиваешь, переходя на личное, когда нам через шесть часов на вылет?! Это был последний довод, сорвавший с него все цепи. С тихим, свистящим выдохом он рванулся вперёд. Не для поцелуя. Для демонстрации силы. Его руки, железные, схватили её за бёдра, и прежде чем она успела вскрикнуть, он с силой посадил её на край кухонного стола. Посуда звякнула. Он встал между её раздвинутых ног, вплотную, его тело прижалось к её коленям. Он наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от её шеи. Он дышал ей в кожу — горячо, прерывисто, нюхая её запах — шампунь, море и, да, чужой мужской пот. — Забываешься ты, — прошептал он ей прямо в ухо, и его голос вибрировал от бешенства и невероятного напряжения. — Позволяешь ему трогать тебя. Целовать. Здесь. Пока идёт операция. Ты думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Как ждёшь этих дурацких прикосновений «по легенде»? Вы оба ведёте себя как подростки в летнем лагере, а не как офицеры спецназа! Он откинулся, чтобы видеть её лицо, но не отодвинулся. Его руки всё ещё впивались в её бёдра через ткань джинс. — Так вот слушай, Уманова. И передай Никитину. Вы тут не на курорте для лечения бесплодия. Вы на задании, где каждый неверный шаг, каждая отвлечённая мысль может стоить жизни не только вам, но и «Коту», и мне, и всем, кто ждёт от нас результата. Так что хватит играть в любовь. Приведите себя в порядок. И чтобы к утру я видел в вас бойцов «Нерпа», а не влюблённых идиотов. Понятно? Он оттолкнулся от стола, освободив её. Его движение было резким, полным презрения и… чего-то сломленного глубоко внутри. Он развернулся и, не оглядываясь, вышел на улицу, громко хлопнув дверью. Ума осталась сидеть на столе, дрожа всем телом. Не от страха. От дикой смеси унижения, ярости и… странного, извращённого возбуждения. Его грубая сила, его близость, его запах — всё это всколыхнуло в ней что-то первобытное, противоречащее всей логике. Его слова жгли, но и прикосновения его рук, впившихся в неё, оставили на коже не боль, а огненный след. Она медленно соскользнула со стола, едва стоя на ногах, и прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. А Бизон, стоя на холодном ночном берегу, сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он не сломал её. Он поставил на место. Но эта маленькая, грязная победа не принесла облегчения. Потому что образ её на столе, с раздвинутыми ногами, её вызов «возьми, если хочешь» и пьянящий запах её кожи и чужого поцелуя — всё это теперь навсегда будет жить в нём, как раскалённый шрам. Он проиграл. Даже отчитав её. Проиграл ей, Никитину и самому себе. И теперь ему предстояло вести операцию с этими двумя, зная, что между ними вспыхнуло пламя, которое он только что облил бензином своей ярости. И оно может вспыхнуть снова в любой, самый неподходящий момент.