Глубинная привязанность

На крыльце домика было темно и холодно. Опер, вернувшийся после установки камер, застыл в нерешительности, услышав тяжёлые шаги. Из тени к нему вышел Бизон. Он курил, и в свете уголька его лицо было похоже на каменную маску, изъеденную трещинами усталости и ярости. — Отчёт по «глазкам» передал в Центр, — начал Опер, стараясь говорить нейтрально. Бизон медленно выдохнул дым. — Зафиксировано. — Пауза повисла густая, как смог. Потом он повернул голову и посмотрел на Опер прямо. Взгляд был тяжёлым, как свинец. — Никитин. У тебя есть жена. Ты это помнишь? Опер почувствовал, как у него внутри всё сжимается. — Помню, — ответил он коротко. — И есть работа. Опасная, грязная работа, где мы должны доверять друг другу спину, а не… отвлекаться на всё остальное. — Бизон сделал ещё затяжку. — Личное оставь за бортом. Не путай. Я жду от тебя результата. Чёткого. Профессионального. Без сюрпризов. Уловил? В его голосе не было угрозы. Было холодное, командное обещание разобраться по всей строгости, если что-то пойдёт не так. Опер выпрямился. — Уловил, товарищ капитан 2-го ранга. Без сюрпризов. Бизон бросил окурок под ноги, раздавил его каблуком и, не сказав больше ни слова, растворился в темноте, направляясь к своему лесному кордону. Опер ещё секунду постоял на холодном крыльце, пытаясь унять дрожь в руках — не от страха, а от накопленного напряжения. Затем толкнул дверь и вошёл в дом. В гостиной было пусто и прибрано. Он поднялся наверх. Дверь в спальню была приоткрыта. Ума стояла перед зеркалом в простой футболке и спортивных штанах, скрестив руки на груди, будто защищаясь. Она смотрела не на своё отражение, а куда-то вглубь себя. На её лице были следы недавних слёз или просто предельной усталости. — Что здесь произошло? — тихо спросил Опер, остановившись в дверях. — Бизон… на крыльце только что был. Что-то сказал про жену и работу. Она медленно обернулась. Глаза её были огромными и тёмными. — Он был здесь. Устроил разнос. — Голос её был плоским, без эмоций. — Сказал, что мы ведём себя как подростки. Что забыли, зачем здесь. Что если ещё раз отвлечёмся… — Она махнула рукой, не договаривая. — Он тоже меня… предупредил. Насчёт этого. Был скандал. Огромный. Она не стала вдаваться в детали. Не рассказала про стол, про его руки на своих бёдрах, про тот жгучий, унизительный, пограничный контакт. Это осталось её личным адом. Опер вошёл в комнату и закрыл за собой дверь. Они стояли друг напротив друга в центре маленькой спальни, разделённые всем, что произошло за этот вечер: их поцелуем, яростью Бизона, грузом их собственных ошибок. Воздух был тяжёлым от невысказанного. Опер смотрел на неё, и в его глазах не было ни триумфа после поцелуя, ни страха после слов Бизона. Была усталость и трезвое, горькое понимание. — Мы налажали, — констатировал он просто. — Да, — кивнула она. — Сильно. — И теперь… всё сложнее. — Всё сложнее, — повторила она. Они молчали, глядя друг на друга. Между ними всё ещё тянулась невидимая нить влечения, та самая, что привела их к поцелую. Но теперь её опутали и сдавили колючей проволокой долга, ревности командира и призрака чужой жены. Они стояли на краю, но пропасть перед ними уже не манила, а пугала. Опер первым отвернулся, подошёл к окну, глядя в ту сторону, где скрылся Бизон. — Завтра ключевой выход. Надо быть в форме. Во всех смыслах. — Знаю, — прошептала она. Никаких прикосновений. Никаких оправданий. Никаких обещаний. Только тяжёлое, общее знание того, во что они ввязались, и холодная решимость как-то это исправить, хотя бы на уровне работы. Они были солдатами, которым приказали играть в любовь, и они заигрались до такой степени, что поставили под удар всё.

***

А в своей холодной избушке на кордоне Бизон не спал. Он сидел на скрипучей койке, держа в руках пистолет, не для дела, а просто чтобы чувствовать вес холодного металла, опору. Его мысли кружились, как осенние листья в воронке. Мысли Бизона: «Я всё испортил. Не сдержался. Наорал на неё. Унизил. Поставил на стол, как вещь. Чтобы показать власть? Или чтобы почувствовать хоть какую-то? Идиот. Теперь между нами пропасть. И между ними… что? Они перецеловались и испугались. Испугались последствий, меня, самих себя. Никитин… он не трус. Он посмотрел мне в глаза и принял ультиматум. Но это не отменит того, что было. Она… она смотрела на меня тогда со злостью и вызовом. А в глубине — тот же страх. Страх перед тем, что мы все здесь делаем. Я должен был быть выше. Держать дистанцию. Командовать. А вместо этого устроил базар и чуть не… Чуть не переступил ту черту сам, которую им запрещаю. Теперь завтра нам идти на задание. И я должен вести их. Доверять им. А как? Как доверять, когда знаешь, что в их головах не только координаты цели, но и память о чужом поцелуе? И в моей голове — память о её запахе и её глазах, полных ненависти ко мне. Профессионализм. Только он. Завтра я буду машиной. Командным голосом. И если они ошибуться из-за этой своей… истории, я не знаю, что сделаю. Но ошибки не должно быть. Ни у них. Ни у меня.» Он положил пистолет на стол, потушил коптилку и лёг в темноте, глядя в потолок. Внешне — всё под контролем. Внутри — буря, которую теперь не выпустить наружу никогда. И где-то в другом домике у моря двое его лучших бойцов тоже не спали, каждый со своей бурей, каждый понимая, что завтрашний день будет проверкой не только на профпригодность, но и на способность забыть всё, что было между ними, ради того, что должно быть.

***

Утро началось с неумолимого стука в дверь. Часы показывали семь. Ещё не рассвело как следует, но Агриппина Степановна, по всей видимости, считала, что «молодые должны встречать рассвет в гармонии». Опер и Ума, и без того почти не спавшие, встрепенулись. Они спали — если это можно было назвать сном — на разных краях кровати, разделённые пустотой и неловким молчанием. Стук заставил их вздрогнуть и встретиться взглядом. В глазах Умы — паника. В глазах Опер — мгновенное, автоматическое переключение. Он кивнул ей, коротко и жёстко: «Включайся». — Игоша, Оленька, вы тут? Открывайте, милые! — донёсся снаружи бодрый, тревожный голос. — Иду, бабушка! — крикнул Опер, его голос прозвучал удивительно бодро и ровно. Он схватил с пола свою футболку, сунул голову в неё и, по пути, одной рукой потянув Уму за локоть, поднял её с постели. Она заставила себя улыбнуться, хотя губы дрожали. Быстро провела руками по лицу, сглаживая следы бессонной ночи и вчерашних слёз. Опер распахнул дверь, и на пороге возникла Агриппина Степановна с огромным подносом. На нём дымился самовар-скороварка, лежали блины и стояла баночка с мёдом. — Ой, сплюнь-пересплюнь, такие сонные! — причитала она, проходя внутрь и ставя поднос на стол. — Так нельзя! Утро надо встречать бодро, с улыбкой друг другу! Для энергии, для правильных флюидов! Я вам, голубчики, самоварчик принесла, особый, с имбирём и шиповником! Для кровообращения! Она осматривала их орлиным взглядом, и Опер почувствовал, как напрягается. Они стояли рядом, но между ними была дистанция, которую невозможно было скрыть. «Слишком далеко для только что проснувшихся супругов», — явно думала хозяйка. Опер действовал на опережение. Он обвил рукой плечи Умы, притянул её к себе, грубовато и по-домашнему, и прижал к своему боку. Она на мгновение оцепенела, затем расслабилась, прислонившись к нему, и положила свою руку ему на талию. Её пальцы впились в ткань его футболки. — Мы только проснулись, Агриппина Степановна, — сказал он с обаятельной, сонной улыбкой. — Оля ещё как в тумане. Без кофе она — не человек. — Ах, вот оно что! — просияла старушка. — Ну тогда кофе из самовара вам самое то! Садитесь, садитесь! Она настойчиво усадила их рядом за стол, сама уселась напротив и принялась наливать душистый напиток. Опер не отпускал Уму. Его рука лежала на её плече, большой палец непроизвольно водил по её косточке ключицы, ощущая тонкую ткань её футболки. Ума, чтобы соответствовать, положила свою свободную руку ему на бедро. Прикосновение было жгучим, даже через джинсы. Они оба смотрели в свои чашки, но каждый клеткой кожи чувствовал другого. — Ну как, чувствуете пользу? — допытывалась Агриппина Степановна. — Воздух, покой… отношения укрепляются? — О да, — ответил Опер, и в его голосе зазвучала та самая бархатная, интимная нота, которую он включал для посторонних, но теперь в ней была горечь. Он посмотрел на Уму, заставив её поднять глаза. — Отношения… стали ещё крепче. Правда, солнышко? Она заставила себя улыбнуться ему в ответ, и эта улыбка была натянутой, но для хозяйки — счастливой. — Правда, милый. Очень… сблизились. — Вот и славно! — Агриппина Степановна похлопала в ладоши. — Вижу, вижу! Вчера ещё какой-то осадочек был, а сегодня — чистые глаза! Значит, ночь пошла на пользу! Поговорили, наверное, по душам? «Поговорили» и «по душам» — эти слова отозвались в них обоих ледяным эхом вчерашнего скандала с Бизоном. Опер почувствовал, как Ума напряглась под его рукой. — Да, — выдавил он, сжимая её плечо чуть сильнее, будто удерживая от побега. — Очень… откровенно поговорили. Всё выяснили. — То-то я смотрю, энергия между вами правильная пошла! — мудро заметила хозяйка. — Теперь главное — не ссориться! Только ласка и понимание. Для вашего общего дела это ой как важно! Она просидела с ними ещё полчаса, сыпля советами и наблюдая за ними с материнской, но дотошной заинтересованностью. Они были вынуждены играть свою роль на все сто: Опер кормил Уму блином с мёдом, скармливая ей кусочки с ложки и вытирая каплю мёда с её угла губ большим пальцем — жест настолько интимный, что Ума чуть не поперхнулась. Она в ответ поправляла ему воротник футболки, её пальцы касались его кожи у шеи, и он замирал на секунду, чувствуя прилив того самого опасного тепла. Это было пыткой. Пыткой сладкой и невыносимой. Каждое прикосновение, каждая нежность «для легенды» отзывалась эхом вчерашнего реального поцелуя и делала следующую такую же фальшивую ласку всё более естественной, а значит — всё более опасной. Когда Агриппина Степановна наконец ушла, оставив их одних с самоваром и тяжёлым воздухом невысказанного, они не сразу разъединились. Сидели рядом, плечом к плечу, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов. — Боже, — наконец выдохнула Ума, отстраняясь. Её рука дрожала, когда она убрала её с его бедра. — Да, — согласился Опер, его рука медленно соскользнула с её плеча. Он почувствовал, как кожа под его пальцами стала холодной. — Это… ад. Он встал и подошёл к окну, глядя на серое утро. Они пережили утренний спектакль. Но главное представление — сама операция — было ещё впереди. И они должны были выйти на сцену, забыв и про поцелуй, и про скандал, и про эту душераздирающую игру в семью. Должны были стать снова просто «Опером» и «Умой». А смогут ли — было самым большим вопросом.