фольгированная звёздочка

Мороз ел кожу щек, вгрызаясь сквозь тонкий, рыхлый слой прошлогоднего свитера. Лера шла, уткнув подбородок в воротник куртки, из которого торчали потертые нитки. Куртка была не её — мамина, но мама уже год не возвращалась из города на севере, где нашла «хорошую работу», а потом перестала звонить. В кармане брюк лежала последняя пятисотрублевая купюра — на неделю. Или на две, если растянуть. Если есть только хлеб и дешёвую лапшу. Она толкнула тяжелую дверь подъезда. Запах — вечный сплав сырости, кошачьей мочи, перегара и старой пыли — ударил в ноздри, став почти что родным. Лера не дышала первые три ступеньки, потом перестала замечать. Лестница была темной, даже днём. Лампочки либо украли, либо они перегорели, а новую ставить было некому. На площадке между третьим и четвертым этажом кто-то разбил бутылку. Осколки блестели тускло в полосе света из окна-бойницы. Она обошла их, даже не глядя. Ключ долго не хотел поворачиваться в замочной скважине. Ржавый, кривой. Наконец щелчок, и дверь с визгом открылась внутрь. Холод. В квартире было не намного теплее, чем на улице. Батареи еле дышали, в них что-то булькало тоскливо и безнадежно. Она сбросила куртку на стул у входа, не зажигая света в прихожей. Экономить. Во всем. В кухне — плита с треснувшей эмалью, холодильник, гудящий как умирающий зверь. Пол — линолеум с протертыми до дыр дорожками. Она открыла холодильник. Пустота светилась на полках. На нижней лежала половинка батона, заветревшегося по краям, и пачка вермишели «Роллтон». На столе — чайник, кружка с надписью «Суздаль», которую она не помнила, откуда взялась. Вода из-под крана пахла железом и хлоркой. Она вскипятила чайник, залила кипятком брикет лапши, придавила сверху тарелкой. Ждать. Смотреть в окно. Окно выходило во двор-колодец. Серые стены домов, облупившаяся штукатурка, балконы, заваленные хламом. На детской площадке — сломанные качели, одинокая железная горка, покрытая ржавыми подтеками. Дети не играли. Было слишком холодно. Да и дети здесь были другие — скучающие, злые, с сигаретами в одиннадцать лет. Она видела их иногда, но избегала. Лапша размокла. Она съела её прямо из пакета, не перекладывая. Солоноватый, жирный вкус, знакомый до тошноты. Но это было тепло. Немного тепла в желудке. Потом хлеб — маленький кусочек, чтобы продлить ощущение сытости. Остальное — на завтра. На завтрашний завтрак, которого, по сути, не будет. Чай — пустой, без сахара. Сахар кончился. Мысли текли медленно, вязко, как густая грязь. Школа завтра. Опять. Шестой урок — химия, у Марьи Ивановны, которая смотрела сквозь тебя, как сквозь пыль на стекле. Пятый — физра. Душ в спортзале не работал, в раздевалке пахло потом и плесенью. Девочки из её класса, Катя и Оля, смотрели на её поношенные лосины и майку с выцветшим мультяшным героем с таким откровенным презрением, что хотелось провалиться сквозь пол. Они шептались, смеялись звонко, как колокольчики, но в их смехе были осколки стекла. А ещё Зоя из 10 «Б», которая в прошлый четверг «случайно» толкнула её в коридоре, так что учебники разлетелись по грязному полу. «Ой, извини, не заметила», — сказала она, и в её глазах не было ни капли сожаления. Только холодное любопытство — как далеко можно зайти. Лера допила чай. Внутри всё еще было пусто. Не физически — лапша лежала комком — а как-то иначе. Большая, тёмная пустота в груди, которая поглощала всё: холод квартиры, тишину, страх перед завтрашним днём, стыд за свою поношенную одежду, за то, что мама не звонит, за то, что она сама не может ничего изменить. Она была как кусок льда, плывущий по тёмной, грязной реке. Ей было всё равно, куда несёт. Почти всё равно. Почти. Она встала, помыла кружку, поставила её на место. Ритуал. Без ритуалов можно сойти с ума. Или перестать вставать с кровати. Она иногда об этом думала. Как было бы просто — не вставать. Лежать и смотреть в потолок с трещиной, похожей на карту неведомой страны. Но что тогда? Голод, в конце концов, заставит. Или придут из опеки? Но она уже почти не ребёнок. Скоро семьнадцать. Кому она нужна? Она прошла в комнату — свою и мамину. Две кровати. На одной — её, застеленная старым одеялом с вытертым ворсом. На другой — мамина, накрытая покрывалом, которое уже год никто не снимал. На тумбочке — фото в рамке. Она, маленькая, лет семи, и мама, ещё молодая, улыбающаяся. Улыбка теперь казалась чужим, жестоким издевательством. Лера отвернулась. Села за стол, открыла учебник по литературе. «Война и мир». Толстой писал о страданиях, о потерях, о поиске смысла. Она читала строки, но слова отскакивали от стеклянной стены внутри. Какое ей дело до князя Андрея и неба под Аустерлицем? Её небо было здесь — низкое, серое, давящее, в разбитом окне подъезда. Время тянулось. Холод усиливался. Она натянула на свитер ещё один, ещё более дырявый. Залезла под одеяло, не раздеваясь. Свет выключила. В темноте было не так страшно. Темнота была общая, она скрывала убогость обоев, пустые полки, пыль. Можно было представить, что ты не здесь. Что ты где-то далеко. Но воображение отказалось работать. Оно тоже замерзло. Она лежала и слушала тишину. Не настоящую тишину — скрип дома, гул трубы где-то далеко, звук телевизора у соседей за стеной (смех из какого-то ситкома, фальшивый и назойливый). И в этой какофонии звуков она снова думала о завтра. О школьном коридоре. О взглядах. О необходимости быть невидимой и в то же время не привлекать внимания своим желанием быть невидимой. Это был сложный, изматывающий танец на лезвии ножа. И где-то на краю сознания, в самом туманном его уголке, мелькнула мысль — а ведь кто-то, наверное, тоже так живет. Кто-то в этой же школе, в этом же районе. Кто-то, кто тоже смотрит в окно на ржавую горку и чувствует эту ледяную пустоту внутри. Или… не так. Может, кто-то находит в этом что-то ещё. Какой-то странный, хрупкий смысл. Слух. Она слышала краем уха, в раздевалке, от кого-то из мальчишек. Говорили про какого-то долговязого парня из параллели, который всегда что-то бормочет себе под нос, рассказывает истории. «Типа псих», — сказал один. «Нет, он просто… не от мира сего», — неуверенно парировал другой. И добавил: «Говорят, он на заброшенной чердаке над спортзалом что-то мастерит. Из хлама. Какие-то фигурки». Лера тогда не придала этому значения. Чудаков хватало. Каждый выживал как мог. Кто-то дрался, кто-то врал, кто-то замыкался. Кто-то сбегал в вымышленные миры. Она повернулась на бок, лицом к стене. Слух растворялся в темноте, как сахар в холодном чае. Неважно. Ничего не важно. Главное — пережить завтра. Потом следующее завтра. День за днём. Ледяной комок внутри продолжал плыть по тёмной реке. А за окном, в промозглой тьме двора, в одном из окон напротив, на последнем этаже, где стекло было странно чистое, в отличие от других, горел слабый, желтый свет. И, если бы кто-то присмотрелся, мог бы разглядеть силуэт — худой, с нелепо торчащими в разные стороны волосами. Силуэт что-то клеил, или рисовал, или собирал из кусочков проволоки и фольги. И бормотал себе под нос, сочиняя историю о капитане корабля, который плывёт сквозь льды, но обязательно найдёт тёплый остров. Это был тихий, одинокий ритуал против всепоглощающей тьмы за окном. Но Лера этого не видела. Она уже закрыла глаза, пытаясь заснуть до того, как холод под одеялом станет невыносимым.