фольгированная звёздочка

Утро началось со стука в трубу. Резкого, металлического. Сосед снизу, дядя Женя, всегда так будил свою жену. Лера открыла глаза. Те же трещины на потолке. Тот же ледяной воздух, который обжигал ноздри. Она лежала неподвижно, слушая, как гул в трубах стихает, превращаясь в тихий, угрожающий ропот. Вставать не хотелось. Хотелось раствориться в холодной простыне, стать частью этого выцветшего одеяла, исчезнуть. Но желудок скрутило от пустоты — тупой, настойчивой болью. Инстинкт оказался сильнее отчаяния. Она заставила себя подняться. Пол босыми ногами был ледяным, как плита морга. Она натянула толстые носки, те самые, с протертой пяткой на правой ноге. На кухне вода из крана еле текла, тонкой, ледяной струйкой. Она умылась, поёживаясь. Зубы чистила быстро, экономя пасту. В зеркале над раковиной — бледное лицо с синяками под глазами, которые не проходили никогда. Взгляд пустой, замутнённый, как вода в кастрюле после мытья картошки. Она отвела глаза. Завтрак — остаток хлеба, тщательно срезав заветренные края, и чай. Чай был почти прозрачным, жёлтоватым. Она пила маленькими глотками, растягивая процесс, пытаясь обмануть тело мнимым теплом. В кармане брюк — та же пятисотрублевка. Её нужно было разменять в школьном буфете на что-то сытное. Возможно, на булочку и компот. Но булочки были как глина, а компот — тёплый, сладковато-кислый сироп. Иногда там давали «сосиску в тесте». Она думала об этой сосиске — жирной, с розовым мясом непонятного происхождения, — и её тошнило. Но это были калории. Это было топливо. Одевалась в темноте прихожей. Тот же свитер, те же брюки, потертые на коленях. Куртка. Шапка — серая, бесформенная, сползающая на глаза. Она вышла из квартиры, щёлкнув замком. Звук был одиноким и громким в тишине подъезда. На улице было не просто холодно. Был промозглый, сырой холод, пробирающий до костей, несмотря на всю одежду. Небо висело низко, свинцово-серое, цельное. Снег на земле был грязным, утоптанным в серую кашу, по краям тротуаров лежали чёрные, осклизлые сугробы. Она шла, ускоряя шаг, дыша ртом. Пар вырывался клубами и тут же растворялся в общей серости. Школа №47 была таким же унылым, серым зданием из силикатного кирпича, почерневшего от времени и выхлопных газов. Забор вокруг частично развалился. На крыльце курили старшеклассники — двое парней в растянутых трениках и кожаных куртках. Они проводили её равнодушными, скользящими взглядами, как смотрят на голубя. Лера прошла, пригнув голову, стараясь стать уже, незаметнее. Внутри пахло хлоркой, старым деревом парт, мокрыми валенками и чем-то ещё — кислым, подростковым. Гул голосов в рекреации был оглушительным. Крики, смех, шлепки учебниками по спинам. Она пробиралась вдоль стены, как тень, к своей раздевалке. В раздевалке 10 «А» было тесно, душно и так же шумно. Её вешалка — в самом углу, рядом с протекающей трубой. На полу под ней всегда была лужица. Она повесила куртку, стараясь не задеть соседние пальто, которые выглядели дороже, новее. Первый урок — алгебра. Учительница, Галина Петровна, говорила монотонно, уставшим голосом, глядя поверх голов. Лера сидела за последней партой, у окна. Окно было запотевшим, по стеклу стекали мутные капли. Она смотрела на эти капли, пытаясь следить за их движением, чтобы не думать. Но мысли лезли сами. О деньгах. О еде. О том, что сегодня среда, а значит, после школы можно зайти в заброшенный гастроном на окраине — там иногда выкидывали просроченные, но ещё целые пакеты с печеньем или пачки макарон. Нужно было приходить ближе к вечеру, но не слишком поздно, иначе другие успеют. — Лена, — раздался голос учительницы. Лера вздрогнула. Она не сразу поняла, что обращаются к ней. В школе её часто путали с Леной. Или не путали, а просто было всё равно. — К доске. Сердце упало куда-то в ледяную бездну. Она медленно поднялась. Ноги были ватными. Проход между партами казался бесконечно длинным. Все смотрели. Не со злобой, а с ленивым, скучающим интересом. Как на редкое развлечение. У доски мелок скрипел, оставляя бледные, неровные следы. Задача была про производные. Цифры и буквы плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Она стояла, сжав мелок в пальцах так, что он треснул. — Ну? — нетерпеливо спросила Галина Петровна. — Я… не могу, — прошептала Лера. — Что? Громче. — Не могу решить. В классе послышался сдержанный хихик. Кто-то зевнул. Учительница вздохнула, полным раздражения и усталости. — Садись. Два. Совсем голова не работает. Надо думать, девочка, а не в облаках летать. Она вернулась на место. Жар стыда охватил лицо, но внутри оставался холод. Всегда холод. Она уткнулась взглядом в парту, в царапины и надписи, оставленные поколениями школьников. «Здесь был Вася». «Света + Дима = любовь». Кто-то вырезал ножом слово «тоска». Перемена. Она выскользнула из класса первой, стремясь в туалет — единственное место, где можно было спрятаться ненадолго. Туалет на третьем этаже был классикой жанра: разрисованные похабщинами кабинки, разбитые зеркала, вечно капающие краны. Запах резкий, химический. Она зашла в дальнюю кабинку, закрыла за собой дверь с сорванным крючком, придержала её рукой. И просто стояла, упираясь лбом в холодную, облезлую дверь. Дышала. Считала вдохи и выдохи. Пять. Десять. Пятнадцать. Снаружи влетели громкие девичьи голоса, смех. Хлопанье дверей. — Видела, как её на алгебре? — это был голос Кати, звонкий и ядовитый. — Стоит, как дура, мелок держит, а сама мычит. Откуда таких берут? — От сохи, — флегматично ответил другой голос, Олин. — У неё же мать где-то пропала, пьянствует, наверное. Живёт одна, воняет от неё бедностью за километр. — Фу, — сказала Катя. — Нужно поосторожнее, а то привяжется, ещё денег попросит. Они смеялись. Звук сливающейся воды, шуршание упаковки с прокладками. Лера замерла, не дыша. Её пальцы вцепились в край двери так, что побелели суставы. Она хотела, чтобы дверь стала частью стены, чтобы её тут не было. Чтобы её вообще не было. Шум утих. Они ушли, треща на высоких каблуках по кафельному полу. Лера вышла из кабинки. В разбитом зеркале её отражение дрожало, размножалось в трещинах. Она быстро умыла лицо ледяной водой. Вода не смыла жар со щёк, только заменила его новой дрожью. Обед. Столовая. Длинная очередь, грохот посуды, запах дешёвого тушёного мяса и подгоревшего компота. Она получила свой поднос: серая котлета с тёмными вкраплениями, пюре с комками, стакан компота. Села в самом углу, за стол, где обычно сидели такие же, как она — тихие, серые, незаметные. Сегодня там сидел мальчик лет пятнадцати, в огромной, не по размеру дублёнке, из-под которой виднелись брюки и ботинки. Он ел медленно, втянув голову в плечи, словно стараясь стать ещё меньше. Его не было в её параллели. Он показался знакомым, но она не могла вспомнить, откуда. От него пахло чем-то странным, не школьным — лекарствами? Йодом? Или просто больницей. Она мельком подумала, что, может, он тоже живёт один. Или с больной бабушкой. Но тут же прогнала мысль. Не её дело. Не её проблемы. Она ела, не ощущая вкуса. Котлета была резиновой, пюре — безвкусным. Она заставляла себя глотать, потому что это была еда. Потому что вечером, возможно, будет только чай. Компот оказался тёплым и приторно-сладким. От него затошнило сильнее. После обеда — литература. Снова «Война и мир». Учитель, пожилой мужчина с седыми висками и усталыми глазами за толстыми стёклами очков, говорил о духовных исканиях Пьера Безухова. «Он прошёл через ад, чтобы найти свет внутри себя», — говорил учитель, и в его голосе звучала искренняя, но давно погасшая для Леры вера. Какой свет? Какой ад? Её ад был здесь. Это холодная квартира. Это очередь за бесплатным супом для малоимущих, куда она однажды зашла и больше не смогла зайти из-за унижения. Это взгляды одноклассников. Это тишина, которая гудит в ушах по ночам. И внутри не было никакого света. Только тьма, густая, как мазут. И пустота, которая поглощала все слова, все мысли. Последний урок — физра. Бег по стадиону вокруг школы. Грязный снег, слякоть под ногами. Она бежала, спотыкаясь, в своих старых кедах, которые промокали насквозь уже на втором круге. Холодная влага заливала носки. Дыхание сбивалось, в боку кололо. Она отстала от всех, бежала последней. Учитель физкультуры, мужик в спортивном костюме, кричал ей что-то обидное, про «развалюху». Она не слышала. Она слышала только стук собственного сердца в висках и свист ветра в ушах. Когда звонок, наконец, прозвенел, она еле добрела до раздевалки. Ноги были ледяными колодками. Она сняла мокрые кеды, выжала носки. Надела сухие, но всё равно холодные ботинки. Куртка казалась тонкой бумагой, не защищающей ни от чего. Она вышла из школы, когда уже смеркалось. Фонари горели тускло, жёлтыми пятнами в серых сумерках. Она шла не домой. Она шла к тому самому заброшенному гастроному. Путь лежал через пустырь, заваленный строительным мусором и ржавыми бочками. Здесь было темно и страшно. Но страх голода был сильнее страха темноты и возможных бомжей. Гастроном «Океан» действительно был похож на затонувший корабль. Вывеска давно отвалилась, витрины были заколочены фанерой. Но с заднего входа, через разбитую дверь в подсобку, можно было проникнуть внутрь. Она знала, потому что видела, как туда заходили другие — такие же, как она, или бомжи. Сердце колотилось. Она оглянулась, зашла внутрь. Там пахло плесенью, пылью и тлением. В темноте виднелись груды хлама, пустые полки. Она прокралась к месту, где раньше был склад. И — удача. Возле мусорного контейнера (который, кажется, тоже кто-то утащил) стояли несколько картонных коробок. В одной лежали пакеты с мукой, изъеденные мышами. В другой — несколько пачек вермишели быстрого приготовления с истёкшим сроком годности. И — чудо из чудес — пластиковая бутылка с подсолнечным маслом, наполовину полная. Она, дрожащими руками, стала запихивать это в свою старую сумку. Вермишель, масло. Потом увидела в углу свёрток — внутри оказалось печенье «Юбилейное», тоже просроченное, но в целой упаковке. Она схватила и его. И тут услышала шаги. Грубые, тяжёлые. И хриплое дыхание. Из темноты другого прохода появилась фигура. Крупный мужчина в грязной телогрейке, с красным, опухшим лицом. Бомж. Или сторож, которому тоже было всё равно. — А, — хрипло сказал он. — Крысы пожаловали. Что утягиваешь, соплячка? Лера замерла, прижав сумку к груди. — Я… я просто… — Вижу, просто, — он шагнул ближе. От него пахло перегаром и немытым телом. — Это моё место. Я тут хозяин. Отдавай, что взяла. Она отшатнулась, споткнулась о какой-то кирпич. Упала на колени, больно ударившись. Сумка выскользнула из рук, её содержимое высыпалось на грязный пол. Мужчина фыркнул, нагнулся, стал собирать её добычу. — Просрочка… фигня. Но сойдёт. Он взял всё. И печенье, и вермишель, и бутылку с маслом. Посмотрел на неё, сидящую на полу в луже непонятной жидкости. — Вали отсюда. И больше не суйся. А то… — он сделал неопределённый жест. Лера поднялась. На коленях брюки промокли и испачкались. Она повернулась и побежала. Выскочила на улицу, в холодные, бесприютные сумерки. Бежала, не оглядываясь, пока не выбежала с пустыря на освещённую улицу. Там остановилась, опершись о забор, задыхаясь. В глазах стояли слёзы — не от обиды, а от бессильной ярости. И от страха. И от понимания полной, абсолютной беспомощности. Сумка была пуста. Деньги в кармане — те же пятьсот рублей, которые нужно было растянуть. Она медленно поплёлась домой. Всё тело ломило от усталости, от холода, от падения. Но внутри была лишь одна мысль, монотонная, как заевшая пластинка: «Ничего. Ничего не изменилось. Всё так же. И будет так же». Дома она не стала зажигать свет. Разделась в темноте. Мокрые брюки повесила на стул. Легла в постель, не согревшись, не поев. Просто лёгла и уставилась в темноту. Холод под одеялом медленно отступал, сменяясь онемением. Она лежала и думала о том мужчине в гастрономе. О его красном лице. О том, как он забрал её еду. И она ненавидела его. Но больше всего она ненавидела себя за этот страх, за эту слабость. За то, что не смогла даже крикнуть. За то, что просто отдала. Где-то за стеной опять смеялся телевизор. Где-то в другой квартире, может, семья ужинала. А она лежала в темноте, и пустота внутри росла, заполняя всё — до самого горла, до самых глаз. Она закрыла их. Может быть, завтра будет не так холодно. Может быть. Но она уже не верила. А в окне напротив, на последнем этаже, всё так же горел тот же жёлтый, неровный свет. И силуэт за ним, кажется, что-то мастерил из проволоки, создавая крошечный, хрупкий кораблик, который мог бы плыть даже в самой грязной луже. Но Лера этого не видела. Она отвернулась к стене, пытаясь уснуть, пока голод ещё не стал нестерпимым.