Мультивселенское безумие Изуку Мидории

Тишина, наступившая после слов пришельца, была особого рода. Она не была тишиной покоя или неловкости. Это была тишина после взрыва — оглушающая, вытравливающая все остальные звуки, в которой лишь звенели перегруженные нервы и стучало сердце, отмеряющее последние секунды старой жизни. Тишина, которая весила. Толпа за ограждениями замерла, но не в панике. В оцепенении. Они видели двух одинаковых людей, стоящих друг напротив друга, и даже не слыша слов, понимали: происходит что-то, что перечеркнёт все их вчерашние представления о мире. Камеры дронов, ещё минуту назад транслировавшие возможное начало концерта, теперь беззвучно парили, их объективы, как огромные, бездушные глаза, впитывали историю, которой не было в сценариях. Изуку-наш стоял, и ветер, доселе игравший полами его пиджака, казалось, застыл. Он чувствовал на себе взгляды тысяч людей, но все они сливались в один — взгляд его двойника. В этих зелёных глазах, таких знакомых и таких чужих, он читал не вызов, не угрозу. Он читал приговор. И признание. Это было самое страшное. Айзава нарушил завороженность движениями, отточенными до автоматизма. Он не закричал, не засуетился. Он просто шагнул вперёд, и его фигура, обычно такая незаметная, вдруг приобрела абсолютную, неоспоримую плотность. Его голос, когда он заговорил, был низким, резким, разрезающим тишину как скальпель — не для толпы, а для них, для круга героев, мгновенно сомкнувшегося вокруг двух Изуку. — Всё. Закончили представление. Он бросил взгляд на ближайшего героя второго эшелона, и тот, будто получив электрический разряд, кивнул и начал оттеснять самых любопытных зевак. — Ты, — палец Айзавы был направлен на пришельца, — идешь с нами. Одно резкое движение — и твой портал станет единственным, что от тебя останется. Понятно? Пришелец медленно кивнул. Не как пленник. Как коллега, принимающий необходимость протокола. Он опустил устройство, и его синеватый свет притух, будто зверь, усмиренный на время. — Кацуки, Шото — фланги. Мидория, — Айзава посмотрел на их Изуку, и в его взгляде на миг мелькнуло что-то сложное, что-то помимо привычной усталой строгости. Была тяжесть. И… поручение. — Ты рядом со мной. Очако, — его взгляд нашёл её в толпе героев, её лицо было бледным, но сосредоточенным, — координация с наземными службами. Никакой паники. Говорим о нештатной ситуации с причудой, отрабатываем протокол. Всё остальное — тишина. И началось шествие. Это было не похоже на триумфальный выход героев после боя. Не было улыбок, взмахов, ответного гула толпы. Это было похоже на похоронную процессию, где несли ещё живого, но обречённого. Они двигались плотной группой: Айзава впереди, его чёрный плащ колыхался, словно знамя арестантской команды. За ним — пришелец, его шаги были неслышными, плащ волочился по асфальту, оставляя за собой след из искрящейся пыли, которая тут же таяла в воздухе. По бокам — Шото и Кацуки. Шото шёл, выпрямившись, его лицо было ледяной маской, но глаза метались, сканируя каждое окно, каждую крышу. Кацуки… Кацуки шёл, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Каждый его мускул был напряжён до предела, в нём клокотала ярость, для которой не было выхода. Он напоминал взведённую ловушку, готовую захлопнуться на первом же шорохе. А в центре этого каре, между Айзавой и пришельцем, шёл Изуку. Он чувствовал, как каждый шаг отдаляется от привычного мира. Он проходил мимо знакомых лиц в толпе — кого-то из своих вчерашних учеников, застывших с открытыми ртами; старушку из ближайшей кондитерской, которая всегда давала ему лишнюю булочку; ребёнка на руках у отца, который смотрел на двух одинаковых героев с немым, непонимающим восторгом. Это были последние кадры обычной жизни, и он смотрел на них, как человек, смотрящий в иллюминатор отчаливающего корабля. Толпа расступалась перед ними молча. Не из благоговения. Из инстинктивного страха перед тем, что они несли в своей середине — перед этой дырой в логике мироздания, воплощённой в человеческом облике. Люди видели лица героев и читали на них не усталость после боя, а нечто новое, непонятное и оттого пугающее: абсолютную, леденящую серьёзность. Путь от площади до главного здания Юэй, обычно занимавший пять минут, растянулся в вечность. Каждый звук — щебет поздней птицы, гул далёкой машины, чей-то сдавленный кашель — казался оглушительно громким в этой давящей тишине. Изуку смотрел на спину своего двойника. На потертости на его плаще, на странный переливчатый отблеск на сапогах, не от грязи, а от чего-то иного. Он думал: Это же я. Это мог бы быть я. Что нужно пережить, чтобы вот так… огрубеть? Чтобы в глазах осталась только эта сталь? Они миновали главные ворота Юэй. Охранники, предупреждённые по связи, пропустили их без слов, лишь обменявшись тяжёлыми взглядами. Знакомые коридоры, по которым он бегал учеником, где смеялся, спорил, падал и поднимался, теперь казались чужими. Освещение было слишком ярким, стены — слишком гладкими и бездушными. Они свернули в геройское крыло, прошли мимо дверей классов, мимо доски почёта, где его собственное имя красовалось в списке выпускников. Всё это теперь выглядело как декорации к пьесе, в которой он вдруг перестал понимать свою роль. И вот — тяжёлая, бронированная дверь без таблички, лишь с маленьким, светящимся кодом «Ω». Айзава приложил ладонь к сканеру, дверь отъехала в сторону с тихим шипением пневматики. Из открывшегося прохода пахнуло холодом и озоном. Комната «Омега». Изуку зашёл последним. Дверь закрылась за ним с глухим, окончательным стуком, отсекая последние звуки внешнего мира — далёкий гул города, шёпот системы вентиляции, даже биение собственного сердца в ушах будто притихло. Они оказались в белой, звуконепроницаемой коробке. В гробу для секретов, слишком страшных для дневного света. И вот тогда, в этой стерильной пустоте, где не осталось ничего, кроме них самих и тяжести невысказанных вопросов, пришелец наконец обернулся и посмотрел на них. Не на толпу, не на город, не на мир. На них — на горстку людей, которые должны были решить судьбу всего. И начал говорить. А за дверью, в мире, который ещё не знал, что его якорь уже дрогнул, разлом над площадью пульсировал в такт его словам, как чёрное, всевидящее око, вперённое в самую суть этого хрупкого, драгоценного мира. --- Воздух в комнате «Омега» был иным. Не тем затхлым, застоявшимся воздухом учебных классов, пропитанным запахом мела и детского пота. Не тем наэлектризованным воздухом после боя, где смешиваются озон от разрядов, пыль разрушений и тяжёлое дыхание усталости. Это был воздух некрополя — стерильный, вымороженный, лишённый даже намёка на жизнь. Изуку сидел, и металлический холод стула просачивался сквозь ткань брюк, медленной, неумолимой волной поднимаясь по позвоночнику. Он привык к холоду — и от высотных полётов, и от ледяного прикосновения Шото в тренировочных спаррингах. Но этот холод был другим. Он шёл не извне, а из самого центра этой комнаты, из самого факта её существования. Комната для крайних мер. Для вопросов, на которые нет ответов. Для гостей, которых не ждали. Напротив него, за столом, похожим на хирургический, сидел Призрак. Нет, не призрак. Отражение. Но отражение в кривом зеркале, которое не просто искажает черты, а выявляет каждую трещину, каждый излом души, который мог бы случиться. Изуку видел своё лицо — знакомый овал, веснушки, разлет бровей. Но всё это было покрыто патиной чужого, невероятно тяжёлого времени. Кожа натянута на скулах, будто её сушили годами в пустынях между мирами. Глаза… глаза были самыми страшными. Зелёные, как и его собственные, но в них не плавал вечный внутренний диалог, не жила та мягкая, неуверенная доброта. В них плавилась сталь. Закалённая, отпущенная, перегнутая до предела и всё ещё держащая форму. Но в глубине этих зрачков, если приглядеться, мерцало что-то знакомое — тот самый огонь, который когда-то горел в глазах Тошинори Яги, когда он говорил о символах. Только здесь этот огонь питался не надеждой, а пеплом. Айзава стоял у дальней стены, сливаясь с тенями, как живое воплощение этой комнаты. Его повязки, обычно висящие безжизненно, сейчас медленно шевелились в воздухе, как щупальца глубоководного существа, улавливающие малейшую вибрацию лжи. Шото стоял у двери, его поза была идеально сбалансированной — ни агрессии, ни открытости. Просто готовность. Кацуки… Кацуки отказывался быть частью этой стерильной композиции. Он расхаживал по периметру, его шаги отдавались глухими ударами по звукопоглощающему полу. Каждый его взгляд, брошенный на пришельца, был похож на прицельный выстрел. Он не верил. Он отказывался верить. И в этом отказе была его собственная, взрывная форма защиты. Пришелец положил на стол предмет. Не оружие. Не устройство связи. Нечто среднее между тем и другим — угловатый, покрытый шрамами пайки и царапинами агрегат, в сердцевине которого пульсировал нездоровый, синеватый свет. Этот свет отбрасывал на безупречно белый стол призрачные тени, которые шевелились в такт неведомому ритму. — Начну с того, чего вы не можете знать, — сказал пришелец. Его голос. Голос Изуку, но… опущенный на октаву, пропахший дымом и тишиной, в которой слишком долго кричали. — Вы воспринимаете реальность как данность. Как единственную правду. Вы видите линейную причинно-следственную цепь: школа, академия, война, мир. Вы строите на её обломках. Он сделал паузу, дав словам осесть в ледяном воздухе. — Это иллюзия. Реальность — не линия. Это… ткань. Гобелен бесконечной сложности, где каждая нить — целый мир. Миллиарды вариантов одной и той же базовой истории, сплетённых из одних и тех же событий, но расходящихся в ключевых точках выбора. И в каждом таком гобелене, в каждой нити, где существует причуда «Один за всех», есть особая точка. Узел. Якорь. Он поднял руку и провёл пальцем в воздухе, словно рисуя невидимую диаграмму. — Носитель. Особенно тот, кто не стал рабом силы, а… преобразовал её. Кто не построил новый культ непогрешимости, а отпустил груз, позволив силе рассеяться, превратиться во что-то иное. В доверие. В сеть. В баланс. Его палец остановился, указывая прямо на Изуку. — Ты — оригинальный узел. Первичный якорь. Твоя реальность — не просто одна из нитей. Это — матрица. Прототип. Каркас, на котором держится целая ветвь гобелена. Тысячи миров, где баланс возможен, существуют только потому, что здесь он был достигнут впервые. Шото медленно выдохнул, и его дыхание превратилось в облачко инея, повисшее в холодном воздухе. Айзава не шелохнулся, но его повязки замерли — знак предельной концентрации. — И есть ткач, который возненавидел свой гобелен, — продолжил пришелец, и его голос приобрёл металлический, бесстрастный оттенок. — Тенко Шигараки. Не ваш. Из реальности, где он не просто победил. Он поглотил. Вобрал «Один за всех» в себя, слил с «Все за одного» в единую, чудовищную силу. Он назвал её «Абсолютом». И этот «Абсолют»… не сделал его богом. Он сломал ему разум. Но открыл глаза. Он увидел не красоту узора, а… брак. Бесконечное, бессмысленное тиражирование одних и тех же слабостей, одних и тех же ошибок. И главную ошибку — эти якоря. Узлы стабильности, которые делают ткань прочной. Живучей. Он решил, что это болезнь. И болезнь нужно выжечь калёным железом. Начиная с корня. С исходника. С тебя. Слова не просто висели в воздухе. Они кристаллизовались, превращаясь в невидимые, режущие осколки, которые впивались в кожу, в разум, в самое сердце. Изуку почувствовал, как холод из стула наконец достиг его груди и сжал её тисками. Это был не страх смерти. Страх смерти он знал, он проживал его много раз. Это был страх стать причиной. Несчастным случаем вселенского масштаба. Той единственной трещиной, из-за которой рухнет всё. — Он уже начал, — голос пришельца стал тише, но от этого только весомее. Каждое слово было похоже на удары молота по наковальне. — Десятки миров. Возможно, сотни. Он не завоёвывает их. Он стирает. Приходит, находит якорь — носителя «Один за всех» в той или иной форме — и вырывает его. Без якоря ткань реальности… распушается. Рассыпается. Остаётся только пустота и эхо того, что могло бы быть. В моём мире… — он на секунду закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога настоящей, немой боли, — в моём мире я был героем номер один. Мы были сильны. Мы были идеальны. Мы построили систему, которая казалась непоколебимой. Он уничтожил нас за четыре дня. Я… я видел, как гаснут огни целого мира. Как тишина поглощает крики. Я остался один. Не чтобы бежать. Чтобы найти тебя. И собрать Легион. — Легион? — слово вырвалось у Шото, нарушив тяжёлую магию повествования. Пришелец открыл глаза. В них снова была только сталь. — Других выживших. Других «меня». — Он обвёл взглядом комнату, и в этом взгляде была нечеловеческая усталость и нечеловеческая же решимость. — За время своих прыжков я находил… отголоски. Версии, которые уцелели в обломках своих вселенных или ещё не попались ему в сети. Есть солдат, выживший в постапокалиптическом аду, где причуды стали проклятием. Есть учёный, для которого наша сила — не дар, а уравнение, требующее решения. Есть… тот, кто в своей реальности свернул на тёмный путь, но теперь этот маньяк отнял у него его вселенную, и в нём горит ненависть, которая может спалить всё. Он наклонился вперёд, и синеватый свет устройства осветил снизу его лицо, превратив его в маску из теней и осколков. — Я нашёл их. Установил контакт. Они ждут сигнала. Но им нужна точка сборки. И им нужен лидер. Не проигравший стратег, принёсший весть о конце света. Им нужен символ. Оригинал. — Его взгляд, тяжёлый, как свинец, снова упал на Изуку. — Им нужен ты. Только ты можешь сплотить это сборище призраков и монстров. Потому что в каждом из них, где-то на самом дне, под слоями боли, безумия и отчаяния, всё ещё живёт тот самый мальчик, который когда-то смотрел на экран и видел в улыбке Всемогущего обещание. Обещание спасать. — И где ты собрался устраивать этот… сходняк душевнобольных? — голос Кацуки прозвучал резко, как взрывная отрыжка в соборе. Он остановился прямо напротив пришельца, его плечи были напряжены, ладони сжаты в кулаки, из которых уже пробивались тревожные искры. — Здесь, что ли? Устроить парад клонов Деку по главной улице Мусутафу? Отличный план! Прямо кричи ему: «Мы все тут, приходи и забирай!» Пришелец медленно перевёл на него взгляд. Он не моргнул. Не отвёл глаз. И в этом прямом, лишённом всяких эмоций взгляде было что-то, что заставило даже Кацуки на мгновение отступить внутренне. — Нет. Собирать их здесь — значит подписать смертный приговор каждому человеку в этом городе. Этот разлом, — он кивнул в сторону, будто сквозь стены видел пульсирующую рану в небе, — и так уже маяк для него. Если сюда сойдутся резонансы ещё полдюжины таких же якорей… он материализуется здесь в течение часов. И начнёт свою «чистку». Здесь, в этом мире, который ты, считаешь своим домом. Он откинулся на спинку стула, и его фигура на мгновение показалась невероятно старой, сгорбленной под невидимым грузом. — Есть только один способ выиграть время. Один-единственный. Он снова посмотрел на Изуку, и на этот раз в его взгляде не было ничего, кроме голой, беспощадной правды. — Якорь должен уйти. Оригинал должен покинуть эту вселенную. Тишина, которая воцарилась после этих слов, была не просто отсутствием звука. Это была субстанция. Тяжёлая, вязкая, давящая на барабанные перепонки и заполняющая лёгкие свинцовой пылью. Кацуки замер, его ярость застыла в недоумении, смешанном с ужасом. Шото прикрыл глаза, его лицо стало восковым. Даже Айзава из своей тени сделал едва заметное движение — повязки дрогнули, как бы готовясь к действию, но к какому? — Ты… предлагаешь использовать его как приманку, — произнёс Айзава. Его голос был сухим, как шелест мёртвых листьев. — Как отвлекающий манёвр, — поправил пришелец. В его тоне не было ни капли сомнения. — Он охотится за ним. Если оригинал исчезнет из этой реальности, его сенсоры, его инстинкт — всё, что он использует для поиска, — переориентируются. Он пойдёт по следу. Это даст вам время. Дни. Возможно, неделю. Время, чтобы подготовить этот мир к возможному удару. Чтобы эвакуировать ключевые точки, выстроить оборону не на силе одного героя, а на той самой сети, которую вы создали. Он перевёл взгляд на каждого из них. — И это даст мне время собрать Легион в нейтральной зоне, вне основного поля его внимания. А потом… мы настигнем его. Вместе. Не здесь. Не на ваших улицах, не над вашими домами. Где угодно, но не здесь. Логика была железной. Безупречной. И от этого — в тысячу раз более чудовищной. Изуку сидел и слушал, как этот план, этот приговор, складывается из слов, словно из кубиков ледяного ада. Он смотрел на своего двойника и видел в нём не союзника, не спасителя. Он видел хирурга, который пришёл ампутировать конечность, чтобы спасти тело. И он был той самой конечностью. Внутри него поднялся хаос. Голос, который всегда что-то анализировал, бормотал, раскладывал по полочкам, теперь кричал в пустоту, не находя ни одной внятной мысли, кроме одного: НЕТ. Нет, он не может уйти. Он — часть этого мира. Он — герой номер три. Он — учитель. Он — тот, кто обещал… Обещал что? Защищать? Быть опорой? А как быть опорой, если тебя выдергивают из фундамента? Но под этим криком, глубже, в самых тёмных, самых инстинктивных глубинах его существа, шевельнулось что-то старое. Что-то, что было старше «Один за всех», старше Юэй, старше мечты стать героем. Древний, глупый, неистребимый рефлекс существа, которое бросается между опасностью и тем, что нужно защитить. Даже если это значит быть разорванным в клочья. Все взгляды в комнате, тяжёлые, ожидающие, испуганные, яростные, были прикованы к нему. Он чувствовал их на своей коже, как физическое давление. Он медленно поднял голову. Его горло было пересохшим. Он сглотнул. --- Решение не пришло как озарение. Оно не снизошло на него в виде вспышки света или голоса предков. Оно просто было. Всегда было. Спрятано в самом ядре того, кем он был. Мидория Изуку. Тот, кто бросается вперёд, когда все отступают. Тот, кто подставляет себя под удар, чтобы удар не пришёлся по другому. Разница была лишь в масштабе. Раньше другим был один человек. Потом — город. Теперь — бесчисленное множество миров, висящих на одной нити, и тот единственный мир, который он называл домом. Он поднялся. Не резко. Не героически. Просто встал, как встают утром, чтобы пойти на работу, которую ненавидят, но которую необходимо сделать. Стул тихо заскрипел на полу. В комнате что-то изменилось. Напряжение не спало — оно кристаллизовалось, обретя новую, чудовищную форму. Пришелец смотрел на него, не шелохнувшись, но в его стальных глазах что-то дрогнуло — не надежда, нет. Признание. Узнавание. Он видел этот жест. Делал его сам. Тысячу раз. — Я… — начал Изуку, и его голос прозвучал хрипло, непривычно для его собственных ушей. Он откашлялся. — Я понимаю. Больше он ничего не сказал. Но этих двух слов было достаточно. Они прозвучали не как согласие. Как приговор самому себе. Приговор, который он вынес добровольно. Очако, которая всё это время молча стояла за дверью, прижавшись лбом к холодному металлу, услышав эти слова, бесшумно сползла по стене на пол, зажав рот ладонью, чтобы не закричать. Её плечи тряслись в беззвучных рыданиях. В комнате «Омега» Кацуки Бакуго взорвался. — НЕТ! — его крик был диким, животным, лишённым всяких слов, чистым воплем отрицания. Он рванулся вперёд, не к пришельцу, а к Изуку, схватив его за грудки пиджака. — ТЫ СЛЫШИШЬ СЕБЯ, ДУРАК?! ТЫ СЛЫШИШЬ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ?! ЭТО ЖЕ… ЭТО ЖЕ… Он не находил слов. Его лицо исказила гримаса такой ярости и такого отчаяния, что это было страшно видеть. — ТЫ НЕ ПОЙДЁШЬ! Я НЕ ПОЗВОЛЮ! Я… Я ВЗОРВУ ЭТОГО УРОДА И ЕГО ЧЕРТОВУ ДЫРУ В НЕБЕ, И… — Кацуки. Один голос. Тихий. Спокойный. Но он прорезал истерику Кацуки, как горячий нож — масло. Это был голос Шото. Он подошёл и положил руку на вздрагивающее плечо Кацуки. — Остановись. — ОТСТАНЬ! ТЫ ЧТО, ТОЖЕ ЭТОМУ ВЕРИШЬ?! ТЫ ВИДИШЬ, ЧТО ОН… — Я вижу, что он уже принял решение, — сказал Шото. Его голос был ледяным, но в этой ледяности не было равнодушия. Была та же самая, выверенная до миллиметра боль. — И ты это видишь. Ты просто отказываешься смотреть. Кацуки держал Изуку ещё несколько секунд, его пальцы впивались в ткань, потом разжались. Он отшатнулся, будто обжёгшись. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он посмотрел на Изуку — не с яростью, а с чем-то худшим: с полным, абсолютным пониманием того, что он бессилен. Бессилен остановить это. Бессилен защитить своего… своего что? Соперника? Друга? Часть самого себя, которую он так яростно отрицал и так же яростно берег? Он повернулся и ударил кулаком в стену. Звук был глухим, утробным. Кости хрустнули. Он не обратил внимания. Айзава наконец вышел из тени. Он подошёл к столу, его взгляд скользнул с пришельца на Изуку. — Технические детали. Как? Куда? На сколько? Пришелец, который наблюдал за этой сценой с тем же выражением, с каким смотрят на повторяющийся кошмар, кивнул. — Устройство Мэй. Оно настраивается на мой резонансный код. Я буду вести. Прыжки будут короткими, хаотичными. Мы не можем позволить ему вычислить траекторию. Мы будем двигаться от одного уцелевшего мира к другому, оставляя ложные следы. Цель — добраться до нейтральной зоны, точки, где ткань реальности наиболее тонка и где я смогу вызвать других. Что касается «на сколько»… — он посмотрел на Изуку, и в его взгляде была безжалостная честность, — пока не соберётся Легион. Пока мы не будем готовы дать бой. Это может занять дни. Недели. Месяцы. А может… мы не успеем никогда. Он быстр. И он безжалостен. Изуку кивнул. Он всё понимал. Он всё принимал. — А они? — он кивнул на дверь, за которой знал, что стоит Очако. На Шото, на Кацуки, который стоял, прижав окровавленный кулак к стене, спиной ко всем. — Что им говорить? — Правду. Только не всю. Скажите, что есть внешняя угроза, для нейтрализации которой требуется манёвр за пределами нашего понимания. Что вы — ключевой элемент. Что я — специалист. Айзава-сенсей, Тошинори-сан… они смогут донести это так, чтобы не началась паника. — Пришелец наклонился, и его голос стал ещё тише, почти интимным, несмотря на присутствие других. — Но им… тем, кто действительно вам дорог, скажите всё. Потому что прощание, когда не знаешь, вернётся ли человек, должно быть честным. Иначе остаётся только яд сожалений. Он откинулся. — Мы уходим завтра Изуку стоял, и мир вокруг него медленно возвращался в фокус. Комната, люди, холод, тяжесть решения. Он посмотрел на своих друзей. На Шото, который смотрел на него с той самой, ледяной ясностью, которая была его способом справляться с невыносимым. На Кацуки, чья спина, обычно такая прямая, сейчас была сгорблена под невидимым грузом. На Айзаву, в чьих глазах он прочитал не одобрение, но… уважение. Суровое, безрадостное уважение воина к воину, идущему на верную смерть. Он повернулся и вышел из комнаты. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, отсекая его от стерильного кошмара и оставляя наедине с другим, более личным. В коридоре, прислонившись к стене, его ждала Очако. Её лицо было мокрым от слёз, но она не рыдала. Она смотрела на него, и в её глазах была не паника, не мольба. Была та же самая, знакомая ему решимость. Решимость держаться. Решимость верить. Даже когда верить не во что. Он подошёл к ней, и она обняла его, прижавшись лицом к его груди. Он почувствовал, как её тело сотрясают беззвучные рыдания. — Я не буду просить тебя остаться, — прошептала она ему в рубашку. — Потому что если бы ты остался… это был бы не ты. — Прости, — выдохнул он, обнимая её так крепко, как будто хотел вдавить в себя, сделать частью своего существа, чтобы взять с собой. — Не смей, — она отстранилась, посмотрела ему в лицо и провела ладонью по его щеке. — Ты идёшь спасать не только нас. Ты идёшь спасать всё. Какой же я герой, если буду тебя держать? Она попыталась улыбнуться, и это получилось криво, болезненно, но это была самая красивая и самая страшная улыбка, которую он когда-либо видел. — Просто… вернись. Обещай, что вернёшься. Даже если это займёт сто лет. Даже если придётся пройти через тысячу миров. Обещай, что найдёшь дорогу назад. К этому чаю. К этому дивану. Ко мне. Он не мог обещать. Он не был Всемогущим, чтобы давать такие обещания. Но он посмотрел ей в глаза, в эти тёплые, карие глаза, которые были его якорем в человеческом море долгие годы, и кивнул. — Я найду. Я всегда находил дорогу назад. Это была полуправда. Но в ту ночь, в тёмном коридоре Юэй, под давящим грузом бесконечности, полуправды было достаточно. Они пошли домой. Вместе с Шото и Кацуки, который шёл в десяти метрах позади, мрачный и безмолвный, как похоронная процессия. Город вокруг них жил своей жизнью, не зная, что один из его столпов уже начал медленно, неотвратимо выходить из фундамента. И пока они шли, Изуку смотрел на огни в окнах, на тени людей за занавесками, на кота, перебегающего дорогу. Он впитывал каждую деталь, каждую мелочь этого обычного, чудесного, хрупкого мира. Он собирал их, как драгоценности, чтобы взять с собой в пустоту. Потому что он шёл защищать не абстрактные «миры». Он шёл защищать это. Этот запах асфальта после дождя. Этот смех из паба. Эти две пары тапочек у его двери. Дома их ждал тихий, невыносимо обычный вечер. Чай. Бутерброды. «Мохнатик», мирно заряжающийся в углу. Они говорили о пустяках. О завтрашних уроках. О проекте Очако. О том, что Эри, наверное, ещё не отошла от срыва концерта. Говорили обо всём, кроме того, о чём думали. А когда наступила ночь, и они легли в постель, Очако прижалась к нему так крепко, будто боялась, что он испарится во сне. И он обнял её, слушая её ровное дыхание, чувствуя биение её сердца у своей груди, и смотрел в потолок, где отсветы городских огней рисовали знакомые, успокаивающие узоры. За окном, над спящим Мусутафу, разлом в небе пульсировал ровным, неумолимым ритмом. Он был похож на чёрное сердце какого-то космического зверя, которое билось, отсчитывая последние часы покоя. Изуку закрыл глаза. Внутри него не было страха. Была только тихая, всепоглощающая решимость. Та самая решимость, которая когда-то заставила мальчика без причуды броситься под ноги монстру, чтобы спасти одноклассника. Только теперь монстром была сама бесконечность, а одноклассником — всё живое. Он не знал, вернётся ли. Не знал