Подруги навсегда.

Весть о кончине одного из старейшин Конохи разлилась по деревне, словкая черная, смрадная вода, отравляя умы и сердца. Донеслась она, сей шепот роковой, и до самого Орочимару в его гнилом убежище в Отогакуре. Хомура и Кохару, старцы, коим надлежало быть опорой Хокаге в правлении, но всегда тайно припадавшие к стопам Данзо, – и те, едва весть о погибели самого Данзо достигла их затхлых покоев, вовсе ушли в тень, сжались, как пауки, почуявшие гибель своего самца. Они постигли, внемля голосу трусости, шепчущему в их старческих душах, что стоит им лишь пошевелиться – и их настигнет та же самая, безличная и страшная, участь. А время, между тем, текло, бесстрастное и тягучее. Кушина Узумаки, вся в земных хлопотах, суетилась по хозяйству, опекая их с Минато малютку-дочь, Наруко. С фотокамерою в руках, подобно некоей современной Парке, она ловила каждый миг детского бытия, будто силилась остановить ускользающую жизнь. И над всем этим, над уютом светлицы и материнской нежностью, незримо витал покровитель клана – сам Шинигами, Бог Смерти. Наблюдая за девочкой, в коей дремала искра необычайной силы, он, сей мрачный патрон, воспылал вдруг странною, почти отеческою мыслью. «А что если, – прошелестело в его вечном сознании, – поднести ей дар? Ускорить ход ее становления, дабы ярче вспыхнул этот свет?» И вот, когда вечер опустился на деревню, а Минато, изможденный тяжким днем правления, переступил порог дома, Шинигами вознамерился нанести визит семье Хокаге. Минато и Кушина сидели в гостиной, окруженные простыми игрушками; они помогали дочери то кубики собрать, то каракули нарисовать – картина тихого, бренного счастья, так ценного в океане вселенского равнодушия. Вдруг – пространство в углу комнаты исторгло стон, разверзлось, и из черной зияющей папорты, холодом могилы повеяв, предстал сам Владыка Кончины. Узрев сего нежданного и страшного гостя, Минато и Кушина в один миг поверглись ниц, в поклоне глубочайшем, ибо ведали, с Кем имеют дело. – Приветствуем Вас, Шинигами-сама, – прозвучал их слившийся, прерывистый голос, голос смертных перед лицом Вечности. - Шинигами, лишь головой склонившись в знак принятия дани: – Что… что привело Вас в наш смиренный дом? – осмелилась спросить Кушина, голос ее дрожал, как лист. – Дочь ваша, Наруко, – изрек Бог Смерти, и звук его речи был подобен шелесту савана, – дитя необычайное. В ней – грядущее всего клана Узумаки. Посему я решил даровать ей… подарок. Я дам ей способность развиваться столь быстро, что дух ее возмужит прежде, чем тело познает детство. Такова будет моя воля. И повисла в теплом воздухе комнаты леденящая тишина, ибо дар богов, особенно сего бога, всегда есть и страшная тяжесть, и крест, коий надлежит нести до самого жуткого предела. Шинигами медленно опустился на одно колено перед малюткой. И что ж бы вы думали? Девочка – о, дитя еще, не ведающее ни страха, ни трепета! – не отпрянула от сего страшного лика вечной ночи, нет, но, напротив, сама потянулась к нему своими крошечными ручонками, будто к чему-то родному и давно желанному. Минато и Кушина застыли на месте, будто в параличе; дыхание их остановилось, и не смели они шевельнуться, зная, что всякое их слово, всякий жест теперь – кощунство перед таинством, что свершалось на их глазах. Тогда костлявая десница Бога Смерти, рука, что держит весы судеб, легла на головку ребенка, легла холодно и тяжело. И потекло в дитя нечто – не просто чакра, но самая суть знаний, темный и сладкий яд премудрости, впрыснутый прямо в душу. Знания эти, как семена черные, пали в девственную почву ее сознания, дабы в будущем, прорастая, направлять и ускорять ее развитие – развитие страшное и неестественное. Совершив это, Шинигами, будто нянька, передал осторожно отяжелевшую и задремавшую девочку в дрожащие руки Кушины. – Шинигами-сама, – голос Минато прозвучал прерывисто и глухо, полный того трепета, что сжимает горло, – позвольте же узнать… что вы свершили? – Девочка ваша – отпрыск клана Узумаки, – раздался ответ, холодный и отчетливый, как удар колокола. – Я дал ей способность к стремительному восхождению. Но знайте и другое: она – джинчурики, сосуд для Девятихвостого Лиса. Когда ей исполнится шесть лет, я высвобожу зверя из нее. – Но… но разве это не убьет ее?! – вырвался у Кушины крик, в котором сплелись материнский ужас и отчаяние. – Когда лисицу извлекли из тебя, ты осталась жива, – невозмутимо изрек Шинигами, и в словах его звучала безжалостная логика провидения. – Это доказывает: гены клана Узумаки куда крепче, нежели кажется смертным в их тщеславной рассудочности. Наступило молчание, тягостное и полное. Затем Кушина, стиснув зубы и подавив рыдание, сделала низкий, почтительный поклон. – Хорошо. Благодарю вас, Шинигами-сама. Я научу дочь всему, что знаю сама. Да будет она достойной наследницей нашего рода. - И тут, внезапно, тишину разрезал чистый, детский голосок, прозвучавший странно осознанно в наступившей тиши: – Спасибо, Шинигами-сама. Сии простые, детские слова – благодарность, обращенная к самому Владыке Кончины – повисли в воздухе, как неразрешимая загадка. Они поразили родителей, леденящим уколом пронзив их сердца; но, кажется, и самого Шинигами на миг коснулось это странное, почти кощунственное удивление. Ибо что может дитя, сие чистое, неразумное существо, знать о подлинной цене даров, ниспосланных из обители вечного мрака? Минато и Кушина, повинуясь безотчетному порыву, вновь склонились в низком, трепетном поклоне – будто прося прощения за эту дерзость или благословения на столь страшный путь, что теперь предначертан их чаду. Шинигами же, после мгновенной, нечитаемой паузы, лишь снова положил свою костлявую ладонь на голову девочки. Жест этот не был ни ласков, ни суров – он был подобен печати, безмолвному скреплению некоего договора, условия коего известны лишь ему одному. Затем, не проронив более ни слова, он отвернулся. Пространство перед ним содрогнулось, разверзшись черной, бездонной пастью портала. Оттуда пахнуло леденящим ветром небытия, скорбью и тишиной, что глуше всякой тишины. И он ступил туда, назад, в свой мир мертвых, растворившись во тьме, как призрак, оставив после себя лишь тяжкое, невысказанное предчувствие и детскую благодарность, что жгла сердца родителей мучительным, непостижимым пламенем. Шесть долгих лет протекли, как воды темной подземной реки. Кушина, с материнской ревностью и какой-то почти болезненной страстностью, взялась за обучение дочери. Но прежде высших тайн фууиндзюцу, коими славился их род, она обрушила на девочку гранитные основы домашней науки: грамматику, каллиграфию, словесность. В этом был не просто порядок учения – тут таилась иная, мучительная потребность. Ибо сама Кушина, погружаясь в учебники и чистописание, с болезненной ясностью воскрешала в памяти те дни, когда она, юная и одинокая, переступала порог академии. Ей вспоминались не уроки, нет – а насмешки, что сыпались, как град, обидные клички, прилипшие к ней, словно смола: «Помидорка», «Жгучий перец», «Томат». Каждое из этих слов, пустых и злых, жгло теперь ее сердце, как свежий ожог. А уж прозвище «Кровавая Хабанера», обретенное в одном из первых, душных от страха и крови, заданий – оно и вовсе было как клеймо, как печать отверженности. Вся горечь этих унижений, впитавшаяся в самую душу, и породила в ней железное решение: нет, дочь ее не пройдет через этот ад насмешек и отчуждения. Она сама, своими руками, в тишине и безопасности домашних стен, вольет в нее все знания, всю мудрость клана. Она оградит ее от жала чужого презрения, даже если для этого придется возвести вокруг ребенка целый мир. – Нару, – говорила она однажды, голос ее звучал мягко, но с той скрытой стальной нотой, что выдает непреклонную волю. – Я научу тебя фуиндзюцу – особым техникам нашего клана. – Фууин? – переспросила девочка, ее чистый, невинный взгляд был полон детского любопытства, еще не ведающего о тяжести дара. – Фууиндзюцу, – начала объяснять Кушина, и в ее словах уже слышался отзвук вековой, почти мистической традиции. – Дословно: техники запечатывания. Это особый род искусства, коим можно заключить в неволю предметы, живые существа, самую чакру, да и многое иное – внутри другого объекта. Им же можно сковать движение или, напротив, разомкнуть то, что сокрыто в глубине, будь то в вещи или в живом теле. Знаком же этих техник являются письмена – формулы, кандзи, иные символы, являющиеся в строгом порядке, подобно знакам призыва. – Она помолчала, и тень легла на ее лицо. – А сильнейшей из них, венцом и пределом, считается… Поглощающая Печать Мертвого Демона. Она умолкла, предоставляя дочери – и самой себе – ощутить всю бездонную глубину и тяжесть этих слов, этого наследия, что несла в своей крови их семья. Девочка, восприняв материнское наставление со всей серьезностью, на какую только способна детская душа, погрузилась в изучение каллиграфии. И видела Кушина, как ее дочь, сжав в маленькой, еще неумелой ручонке кисть, с каким-то почти исступленным терпением выводит корявые, дрожащие линии, стараясь уловить в них скрытую гармонию и строгость. Каждый день становился для Кушины актом болезненной передачи не только знаний, но и самой своей сущности, своей боли и своей гордости. Она вливала в ребенка все, что могла бы дать академия шиноби, но вливал в это ядом материнской любви, ядом, который должен был стать противоядием от будущих унижений. И вот однажды, наблюдая, как Наруко, склонившись над свитком, вся ушла в это мученическое, одинокое занятие, Кушину пронзила внезапная и горькая мысль. Она увидела не только прилежную ученицу, но и дитя, у которого нет детства; душу, уже заточенную в темницу собственного развития, лишенную простого, солнечного света дружбы и смеха. Сердце ее сжалось от этого прозрения. – Наруко, – тихо, но настойчиво прервала она занятия, – ты дни свои проводишь в этом затворничестве, среди свитков и формул. Не пора ли тебе выйти из этой кельи, ступить на улицу, обрести… друзей? – Я не хочу дружить с теми, кто будет дразнить меня «помидоркой», – отрезала девочка, не поднимая глаз. В голосе ее прозвучала недетская горечь, эхо материнских ран, уже успевшее прорасти в ее собственном сердце. – О, не терзай себя этими думами, – воскликнула Кушина, и в голосе ее зазвучала странная, почти отчаянная надежда. – У моей подруги, Микото Учиха, есть дочь. Вы – ровесницы. Пойдем к ним. Познакомлю. Быть может, это и есть та самая душа, что не станет судить тебя по цвету волос. И в словах этих слышался не просто материнский совет, но почти мольба – мольба о том, чтобы ее дочь, этот странный, ускоренный в своем развитии цветок, нашел хоть каплю простой, человеческой теплоты в холодном и жестоком мире, который им уготован. И вот, совершая свою прогулку по главной улице, Кушина внезапно, как будто по наитию свыше, различила в толпе знакомый силуэт. То была ее подруга, Микото Учиха, и рядом с ней – маленькая фигурка дочери; обе направлялись в сторону квартала их знатного клана. – Микото! – невольно вырвалось у Кушины, голос ее прозвучал с той внезапной резкостью, которую рождает давно не изливавшееся чувство. - Женщина обернулась на зов, и лицо ее озарилось тихой, светлой радостью при виде подруги с ребенком: – Кушина, как я рада этой встрече, – проговорила Микото, и в словах ее слышалась неподдельная теплота. – О, неужели это Саске-тян? – воскликнула Кушина, с материнской нежностью разглядывая девочку. – Как она выросла! – А это, должно быть… – начала было Микото, переводя взгляд на рыжеволосую девочку, что робко жалася к матери. – Да, – быстро, почти с вызовом, подтвердила Кушина, – это моя дочь, Наруко. Микото, бросив быстрый взгляд на яркие, как пламя, волосы Наруко, слегка покраснела – в ее памяти, вероятно, мелькнули те же самые, давние пересуды и клички. Но, будучи женщиной воспитанной и доброй, она мгновенно овладела собой. – Наруко-тян, познакомься, – мягко сказала она, – это моя дочь, Саске. И тут произошло нечто, не поддающееся ни расчету, ни разуму. Наруко и Саске посмотрели друг на друга – и в глубине их детских, еще не испорченных жизнью сердец, что-то глухо и неотвратимо ёкнуло. Они, в своем нежном возрасте, конечно, не могли понять природу этого внезапного содрогания души. Они не ведали, что в этот миг между ними пронеслась та самая, роковая искра, предопределение или проклятие, что навсегда изменяет человеческую судьбу, сплетая две жизни в нерасторжимый узел радости и страдания. – Наруко Узумаки, – смущенно, но твердо проговорила девочка, протягивая маленькую руку. – Саске Учиха, – ответила вторая, и в ее тихом голосе звучало то же самое, странное, новое для нее смущение. – Кушина, – с легкой улыбкой нарушила натянувшуюся паузу Микото, – почему бы вам не зайти к нам? А девочки… пусть поиграют. – Благодарю за приглашение, – отозвалась Кушина, и в душе ее боролись надежда и тревога, ибо она чувствовала: с этой минуты что-то в жизни ее дочери – да, пожалуй, и в ее собственной – изменилось безвозвратно. Прошел месяц, и наступил тот самый, роковой день – начало учебы в Академии шиноби. На площади перед зданием, этим храмом будущих страданий и подвигов, столпились ученики с родителями – живая, трепещущая масса надежд, страхов и честолюбивых мечтаний. И вот на сцену, поднявшись как бы над этой человеческой муравьиной кучей, вышел сам Минато, Четвертый Хокаге. Взгляд его, обычно столь ясный и всевидящий, скользнул по толпе, ища два самых дорогих лица – но ни Кушины, ни дочери своей он не узрел. Тень легкой, мгновенной тревоги мелькнула в его душе. «Поговорю дома», – решил он про себя, сжав волевым усилием это беспокойство, и обратился к собравшимся. И начал он речь свою, речь не просто официальную, но проникнутую той странной, болезненной искренностью, которая свойственна людям, верящим в свою идею до последней степени: – Доброе утро, дорогие друзья, родители, и – самое главное – наши новые ученики Академии! – голос его звучал ясно, но в глубине его слышалось нечто большее, чем просто приветствие. – Сегодня не просто первый день учёбы. Сегодня – день, когда вы делаете первый шаг на долгом и славном, но, увы, и страшном пути шиноби. Вы стоите у врат, за которыми лежит мир, полный не только знаний и силы, но и невыразимой ответственности, тягчайшего бремени, которое многим из вас, быть может, окажется не по плечу. Взгляните же друг на друга, – продолжал он, и взор его, казалось, проникал в самую душу каждого. – Среди вас – будущие защитники Конохи. Будущие гении тактики, мастера скрытых техник, непревзойдённые медики и непоколебимые стражники. Вы – самый ценный, но и самый хрупкий ресурс нашей деревни. Ваши мечты, ваша решимость – это то, из чего соткано наше завтрашнее утро. Но знайте же и то, что завтра это может быть соткано и из ваших страданий, и из ваших слёз. Но помните, – голос его понизился, став почти исповедальным, – сила – это не только умение метко бросить сюрикен или освоить сложное дзюцу. Истинная сила шиноби – в его воле защищать то, что дорого, даже если защищать уже нечего. В умении протянуть руку товарищу, который споткнулся, зная, что и сам можешь пасть. В смелости встать, даже когда все силы на исходе и сама душа изъязвлена отчаянием. Сила – это ваша связь с другими, связь, которая станет и вашим крестом, и вашим утешением. Ваша семья, ваши друзья, ваша деревня – вот тот фундамент, на котором строится настоящий героизм, героизм, чаще всего безвестный и кровавый. Сегодня я вижу перед собой не просто детей, – заключил он, и в словах его зазвучала пророческая, почти пугающая нота. – Я вижу будущее. Будущее, которое, мы молим, будет светлым и мирным, но которое потребует от вас научиться не только сражаться, но и страдать. Потому что вы унаследуете волю предыдущих поколений – волю огня, что горит в сердце каждого из нас, огня, что может и согревать, и испепелять! Так пусть же этот день станет для вас ярким началом. Учитесь усердно, поддерживайте друг друга, ибо без поддержки падете. Уважайте своих наставников, ибо они ведут вас по краю пропасти. И никогда не забывайте: Коноха – это семья. А семья всегда смотрит в одну сторону – в сторону завтрашнего дня, который вы построите сами, ценою крови, пота и, быть может, собственных душ. В добрый путь, будущие шиноби Конохи! Гордитесь и трепещите тому, что вы – часть этого великого и ужасного селения! Закончив речь, от которой в воздухе еще витал осадок высоких, но тревожных слов, Минато, не медля, применил Хирайшин и в мгновение ока перенесся в свой кабинет, в тишину, где эхо его собственных призывов звучало уже как-то глухо и неубедительно. А на площади меж тем, после ухода Хокаге, на сцену взошел Умино Ирука и начал мерную, скучную перекличку учеников – перечисление этих юных душ, обреченных ныне на общую участь. Имена слетали с его уст одно за другим, и каждый названный ребенок, как овца, покорно отделялся от стада родителей и направлялся во врата Академии. Отправили всех, всех шестилеток, что значились в списках… кроме одной. Кроме Наруко. Оказавшись же дома, Минато застал картину, в которой был тот самый, тихий и упрямый вызов всему только что сказанному им с высокой трибуны. Кушина, с каким-то лихорадочным усердием, хлопотала на кухне, а Наруко, склонившись над столом, с тем же исступленным терпением выводила строки каллиграфии. Тишина здесь была густой, насыщенной, почти зловещей. – В чем дело, Кушина? – спросил Минато, и в голосе его звучала не столько досада, сколько тягостное недоумение. – Почему ты не привела Наруко в Академию? - Тогда Кушина обернулась к нему, и в глазах ее горел тот самый мрачный огонь, что разжигается в душе от давних, не заживающих обид: – Я не хочу, – начала она, и каждое слово падало, как камень, – чтобы она испытала все те же насмешки и унижения, что выпали на мою долю. Пусть лучше я сама, до последней капли сил, волью в нее все знания. А если ты, – голос ее задрожал от сдержанной страсти, – если ты действительно считаешь ее своей дочерью, то и сам обучи ее чему-нибудь. Не словом, а делом. – Но как же Академия? – попытался возразить Минато, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног, как рушится тот самый порядок, защитником коего он является. – Общий путь… товарищи… – Наруко пойдет в Академию, – перебила его Кушина с ледяной решимостью, – только в последний день. На экзамен и распределение по командам. И не раньше. А до тех пор она будет обучаться здесь, под моим присмотром. Я не отдам ее на растерзание этому… этому общему стаду. Она стояла перед ним, не отводя взгляда, вся – воплощение материнского своеволия, этой страшной силы, что способна ради защиты чада своего перечеркнуть любые уставы и традиции. Минато долго смотрел на нее, на свою дочь, погруженную в учебу, на этот маленький, замкнутый мирок, который она выстроила вопреки всему миру. И наконец, тяжело вздохнув, сдавшись не силе, но той бездонной боли, что читал в глазах жены, тихо проговорил: – Хорошо. Я тебя понял. И в этих простых словах заключалось признание не только ее правоты, но и собственного бессилия, и той страшной истины, что даже Хокаге, повелитель целой деревни, бессилен перед демонами прошлого, терзающими душу его жены, и перед одинокой волей матери, решившейся на свою, отдельную от всех, войну. Меж тем как прочие дети, целое сообщество юных душ, проходили свои первые, общие ступени в Академии, Наруко продолжала свое уединенное, почти монашеское обучение в стенах дома. И вот однажды, в один из тех дней, что ничем, казалось бы, не отличаются от других, Минато, как всегда, явился с помощью своего Хирайшина – не просто как отец, вернувшийся с работы, но как некое сверхъестественное явление, вспышка иного порядка бытия. Наруко, увидев это, вспыхнула не просто детским восторгом, но всем пылом своей странной, ускоренной души, всем пламенем того дара, что был в нее вложен. В ней загорелось желание немедленное, всепоглощающее. – Папочка! – вскрикнула она, и в голосе этом был не просто каприз, но требование, жажда знания, граничащая с одержимостью. – Научи меня этой технике! Немедленно! – Техника эта… сложна, – ответил Минато, и в его глазах мелькнула тень той самой ответственности, о которой он так недавно вещал с трибуны. – Тебе не хватает для нее физической подготовки. Ты еще дитя. – Но… – вырвалось у Наруко, и в этом коротком слове звучала вся мука ограниченности, вся ярость существа, ощущающего в себе силу, но скованного немощью тела. – Давай поступим так, – сказал Минато после паузы, и в тоне его появилась та твердость, что рождается из отцовской заботы, смешанной с тревогой. – Я закажу для тебя специальные, легкие кунаи. А ты… ты всецело посвятишь себя физической подготовке. Ты уже хорошо владеешь основами фуиндзюцу, твой дух крепок. Теперь нужно укрепить плоть. Достигнешь нужной кондиции – поговорим. - Наруко, стиснув зубы, кивнула. Согласие это было не детским послушанием, а скорее холодным, расчетливым принятием условий некоего договора: – Еще один вопрос, – проговорила она вдруг, и взгляд ее стал пристальным, пронзительным, не по годам серьезным. – Слушаю. – Твоя техника… та, что похожа на голубую сферу, что вращается и гудит. Объясни мне ее принцип. Суть. А все остальное… я сделаю сама. - Минато вздрогнул почти незаметно: – Ты, вероятно, про Расенган. Но откуда ты о ней узнала? – спросил он, но тут же, бросив быстрый взгляд на Кушину, стоявшую в дверном проеме с лицом, выражавшим и гордость, и глубокую тревогу, махнул рукой. – Хотя, можешь не отвечать. Я понял, от кого ты могла ее услышать. Он помолчал, глядя на дочь, в чьих глазах горел тот же неукротимый огонь, что когда-то горел в его собственных, но смешанный с чем-то иным, более темным и стремительным. – Хорошо, – наконец сказал он, тяжело вздохнув. – Я научу тебя ей. Когда будешь готова. И в этих словах была не просто обещание отца, но признание неотвратимости. Признание того, что судьба этой девочки, этого странного ребенка, вырванного из общего потока, уже предопределена и несет ее к вершинам – или к пропастям – которые ему, отцу и Хокаге, возможно, уже не под силу будет удержать или оградить. На следующий день, движимый отцовским долгом и смутной тревогой, Минато направился в оружейную лавку Конохи, сие знаменитое место, где холодный металл обретал форму, способную нести и жизнь, и смерть. Владелец лавки, истинный мастер своего мрачного ремесла, был, однако, не на месте. Войдя в полутемную, пропахшую маслом и сталью лавчонку, Минато обнаружил там женщину необыкновенной, почти призрачной красоты. На голове ее волосы были убраны в два высоких, изящных пучка, а одета она была в узорчатое кимоно, казавшееся странным пятном утонченности среди грубой утвари смерти. Завидев посетителя, женщина слегка вздрогнула, и лицо ее озарилось приятным, но сдержанным удивлением. – Хокаге-сама, – вырвалось у нее почти шепотом. – Приветствую, Линь Синь, – кивнул Минато. – А Тадаши на месте? – Он в своей мастерской, погружен в работу, – ответила женщина, и голос ее звучал мелодично и тихо. – Но я могу принять заказ, если пожелаете. - Минато молча достал свой знаменитый трехзубчатый кунай, холодный и отполированный до блеска свидетель бесчисленных схваток, и протянул ей: – Мне нужно десять таких. Точных копий, но… легче. Приспособленных для детской руки. - Линь Синь взяла кунай с почтительным трепетом, но брови ее удивленно поползли вверх: – Неужели твои кунаи пришли в негодность? Если так, Тадаши наточит их до остроты бритвы. – Нет, нет, что ты, – поспешно ответил Минато. – Эти десять… для моей дочери. Для Наруко. - Женщина замерла, и удивление на ее лице сменилось полным изумлением: – У тебя… есть дочь? – прошептала она, будто услышала о каком-то невозможном, сокровенном чуде. – Сколько же ей лет, если ты уже заказываешь для нее оружие? – В этом году исполнится семь, – прозвучал простой, но оттого еще более потрясающий ответ. – Невероятно, – выдохнула Линь Синь, качая головой. – Ей почти семь, а она уже нацелена на путь воина, тогда как другие дети ее возраста все еще предаются пустым забавам… – Кушина также была поражена, – тихо подтвердил Минато, и в голосе его прозвучала сложная смесь гордости и той самой, глубоко запрятанной тревоги. – Что наш ребенок отринет детские игры и устремится на стезю куноичи с такой… такой недетской решимостью. – Хорошо, – кивнула Линь Синь, оправившись от изумления. – Я передам Тадаши твой заказ. Но, быть может, стоит подумать и о другом оружии? Для… всесторонней подготовки. - Минато на миг задумался, взгляд его стал отрешенным, будто он силился разглядеть в тумане будущего контуры судьбы своего ребенка: – Пожалуй, – наконец сказал он. – Пока Тадаши будет выковывать эти особые кунаи, не помешает и десяток обычных, а также сюрикенов и… сунбонов. – Сунбонов? – переспросила Линь Синь, и на ее лице вновь мелькнуло легкое сомнение. – Думаю, насчет них… стоит спросить совета у Цунадэ-сама. Их применение требует особых знаний. – Ты права, – согласился Минато, и в его глазах вдруг вспыхнула слабая надежда, словно он увидел для дочери иной, менее кровавый путь. – Действительно. Из нее, быть может, выйдет неплохой медик. Стоит подумать и об этом. И стоял он среди сверкающих лезвий, разрываемый противоречивыми мыслями: готовя орудия убийства для своего семилетнего чада и в то же время лелея призрачную мечту о том, чтобы эти руки однажды несли не смерть, а исцеление. В этом заключалась вся мучительная двойственность его положения – отца и Хокаге, мечтателя и практика, обреченного готовить свое дитя к миру, который он сам же и охраняет, но изменить который не в силах. А тем временем, в тишине заднего двора, под сенью старых деревьев, разыгрывалась сцена иного, глубоко интимного обучения. Кушина, с лицом, озаренным темным огнем материнской решимости, приступила к наставлениям дочери в самой сути их мира – контролю чакры. – Нару, – начала она, и голос ее звучал нежно, но с подспудной, стальной напряженностью, – если ты жаждешь силы – не той показной, а истинной, внутренней – тебе надлежит прежде всего обуздать свою чакру. Усовершенствовать контроль над ней до степени абсолютного владычества. – Улучшить контроль? – переспросила девочка, и в ее глазах, уже столь не по-детски внимательных, вспыхнул огонек любопытства, смешанного с нетерпением. – Именно так, – подтвердила Кушина, и речь ее потекла мерно, как чтение некоего священного текста. – Чакра… это не просто энергия. Это таинственный компонент бытия, коий лежит в основе всего, что мы, шиноби, способны свершить. Посредством различных методов – а наиболее явный из них суть ручные печати – чакру можно призвать, обуздать и направить на создание эффектов, лежащих за гранью человеческого. Хождение по воде, что отрицает саму природу стихии. Извержение пламени из собственной груди, как из жерла вулкана. Рождение иллюзий, столь же плотных, как и сама реальность… Все это – плоды подчиненной воли. Обычно чакра незрима, сокрыта от взора профана. Но в высочайшей концентрации, или в момент чудовищного выброса… она является миру, как призрак или как ослепительное видение. – И как же мне научиться сдерживать ее? – спросила Наруко, и в вопросе этом звучала уже не простая детская жажда знания, но какое-то глубинное, почти инстинктивное стремление к власти над сокрытым в ней самой. – Путь к контролю начинается с тишины, – ответила Кушина. – Самый простой, и оттого самый трудный способ – медитация. Усмирить бег мыслей, ощутить внутренний поток, научиться различать в нем каждую струю. Но есть и иной путь, более деятельный… – Она замолчала на мгновение, а затем, сложив пальцы в знакомую, крестообразную печать, произнесла: – Теневые клоны. Они – не просто оружие в бою. Они могут стать твоими помощниками в развитии, удвоив, утроив усилия твоего духа. - И рядом с ней возникла ее точная, но призрачная копия, стоявшая в безмолвном ожидании: – Как создать такого? – выдохнула Наруко, завороженно глядя на двойника. – Сложи руки, – тихо повелела Кушина, медленно повторяя жест. – Пальцы крестом, как символ единства и разделения. И затем… отпусти чакру. Не силой, но намерением. Не толчком, но позволением. Позволь части твоего «я» отпочковаться, обрести форму, оставаясь при этом частью целого. И в этом уроке, помимо техники, заключалась и вся философия их изолированного существования: контроль как способ оградить себя от мира, и клон как символ вынужденного умножения собственного одиночества. Наруко смотрела на печати матери, на призрачного двойника, и в глубине ее юной, уже отягощенной знанием души, зарождалось понимание: сила, которую она ищет, есть не что иное, как умение разделиться, не раздробившись; отдать часть себя, не утратив целостности. Урок был страшный и прекрасный, урок о дилеммах раздвоенной личности и непомерной цене абсолютного самоовладения. Наруко, с тем сосредоточенным выражением лица, какое бывает у людей, решающих свою судьбу, сложила печать. И случилось нечто, от чего кровь похолодела в жилах у Кушины: не один, не два – а десять точных, дымчатых копий дочери возникли из воздуха, беззвучно и тревожно, заполнив пространство двора. В глазах Кушины мелькнуло не только изумление, но и черная, леденящая догадка. - «Невероятно, – пронеслось в ее воспаленном мозгу. – Это, должно быть, дар Шинигами-сама. Дар, который как благословение, так и проклятие. Но если она не научится обуздывать эту лавину… если эта сила вырвется из-под контроля… это может кончиться ужасно. Для нее. Для всех». – Хорошо, – проговорила она вслух, и голос ее прозвучал сухо, сдавленно. – Но ты должна понять, дитя мое, что теневым клонам цена – твоя же собственная сущность. Каждый из них пьет из твоего резерва, отнимая половину того, что остается. А ты породила десять… Значит, твоя сила, твоя жизнь, дробится теперь на десять частей, и каждая часть – ненадежна, как тень. Чтобы не иссушить себя до последней капли, ты должна управлять ими. Распределить их, как скупой управляющий распределяет сокровища. Наруко, внимая словам матери с тем серьезным выражением, что уже стало для нее привычным, кивнула. И началось странное, почти мистическое зрелище: она, эта семилетняя девочка, стала отдавать приказы своим собственным отражениям. Пять клонов, как по мановению волшебной палочки, покорно удалились в дом, дабы предаться сну – сну призраков, что не знают усталости. Трое других расселись в тени деревьев, приняв позы для медитации, погружаясь в молчаливое самосозерцание. А сама Наруко с двумя оставшимися двойниками уселась за стол, и три пары рук синхронно потянулись к кистям и туши, чтобы продолжить прерванное занятие каллиграфией. Это была картина одновременно и жуткая, и умиротворяющая – девочка, умноженная самой собой, дробящая свое сознание на несколько потоков, дабы ускорить свое восхождение к неведомой цели. – Допустим, – сказала Кушина, наблюдая за этой тихой работой расщепленного разума. – Допустим, с распределением сил ты справилась. Теперь – тело. Оно должно поспевать за твоим… опережающим духом. Пусть задний двор станет для тебя полигоном, местом испытания плоти. Задание просто: тридцать кругов, тридцать приседаний, тридцать подъемов на пресс, тридцать отжиманий и тридцать подтягиваний. Без поблажек. Без самообмана. Наруко не стала перечить. Не было в ее действиях ни детского ропота, ни даже видимости усилия – лишь та же холодная, механическая решимость. Она встала, и два ее клона растворились, возвращая ей их долю энергии для предстоящего труда. И затем она начала свой круг, первое приседание, первый подъем – начала ту однообразную, изнурительную работу над собственной плотью, которая в ее случае была не просто тренировкой, а неким искуплением, подготовкой сосуда для той чудовищной силы, что уже таилась в ней, дарованная рукой самого Бога Смерти. К вечеру Наруко была выжата до последней капли, измождена так, как может быть измождено лишь существо, чья душа терзаема собственным умножением. Пять клонов, целый день пролежавших в призрачном сне, казалось, не требовали усилий – но нет, само непрестанное поддержание их эфемерного бытия, эта тонкая, невидимая нить, связующая их с источником, высасывала из нее жизненные соки медленно и неумолимо. Однако же, в этой мучительной трате таилась и странная награда: контроль над чакрой, отточенный до болезненной остроты, тело, окрепшее в ежечасном усилии, и линии каллиграфии, обретшие наконец ту строгую гармонию, что рождается лишь на грани полного изнеможения. Вернувшись домой, Минато прежде зашел в лавку Тадаши, где забрал свой заказ – десять легких, но смертоносных кунаев, что холодно блестели в сумке. Он прихватил и нечто иное: пару упругих шариков, особых, тренировочных, что должны были стать первыми ступенями на пути к овладению Расенганом – символом его собственной силы, которую он теперь готовился передать дочери. – Я дома! – прокричал он с порога, и в голосе его, сквозь усталость, пробивалось тепло. – С возвращением, – донесся из кухни голос Кушины, глухой, будто отзвук ее собственных, дневных тревог. Минато поспешил в ванную, дабы смыть с себя не только пыль и пот тяжкого дня правителя, но и тот осадок тяжелых решений, что оседал на душе. Затем он направился на кухню – это святилище их маленького, отвоеванного у мира мира. Кушина уже накрывала на стол, движения ее были размеренны и полны той особой, хозяйственной грации, что умиротворяет душу. Рядом, бледная от усталости, но с непотухшим огоньком в глазах, помогала ей Наруко. На столе стояло нику-дзяга – тушеная говядина с картофелем, морковью и луком, и от нее струился густой, душный, по-домашнему греющий пар. Рядом дымилась чашка зеленого чая. Запах этой простой, сытной еды наполнял кухню, и казалось, он один способен был изгнать все тени, все тревоги прошедшего дня. Улыбка Кушины, когда она взглянула на мужа, была тихой и глубокой – в ней читалась радость не просто от семейного ужина, а от самого факта этого хрупкого, временного перемирия, этого островка покоя, который они сумели отстоять посреди бушующего вокруг них океана долга, силы и предопределения. После ужина, когда чай был допит, а тяжесть сытой пищи навевала на душу не покой, а лишь новую, тревожную задумчивость, Минато призвал к себе дочь. В гостиной, в этом тесном мирке, отгороженном от всего Конохи, он подал ей сверток – не просто подарок, но некий символический ключ, вручаемый ученику, вступающему на путь. – Нару, – начал он, и голос его звучал торжественно и глухо, как зачитывание завещания. – Вот кунаи и сюрикены. Они будут твоими спутниками на этом тернистом пути. Ты уже вкусила знания фуиндзюцу – посему печати для них, символы твоей личной власти над ними, ты изобретешь сама, по велению своей души. А вот это, – он протянул ей шарики, – начало иного пути. С их помощью я попытаюсь приоткрыть тебе тайну Расенгана. – Благодарю, – тихо сказала Наруко, принимая дары с тем серьезным выражением, что уже стало ее второй натурой. – А как же сунбоны? – Сунбоны… – Минато заколебался, и в глазах его мелькнула тень сомнения. – Это уже область, где моя власть бессильна. Тут надлежит обратиться к самой Цунадэ-сама. Только ее одобрение имеет вес. – Поняла. Я сама поговорю с ней, – отчеканила девочка, и в ее тоне слышалась уже не просьба, а почти что заявка на будущую самостоятельность. Но едва эти слова слетели с ее уст, как в дверь раздался стук – негромкий, но настойчивый, словно судьба сама решила ускорить ход событий. Минато поспешил открыть и, к своему изумлению, увидел на пороге ту самую, о ком только что шла речь. – Цунадэ-сама, – вырвалось у него, – мы как раз о вас говорили. Входите, прошу. – Что-то стряслось? – спросила женщина, переступая порог, и проницательный взгляд ее сразу же оценил обстановку. – Да, Наруко пожелала сунбоны. А для этого, как вы знаете, необходимо ваше благословение. – Мне надлежит поговорить с нею с глазу на глаз, – заявила Цунадэ без колебаний. – Разумеется. Она в гостиной. - И едва женщина вошла в комнату, как к ней, словно порыв ветра, подбежала Наруко, забыв на миг всю свою вымученную серьезность: – Бабуля Цунадэ! – вырвалось у нее радостно и неожиданно молодо. - Цунадэ, не сдерживая улыбки, обняла девочку, но взгляд ее оставался испытующим: – Минато говорит, ты жаждешь сунбонов. Для чего, дитя? Чего ты ищешь? – Я хочу стать сильной. Как вы, – прозвучал прямой, обжигающе честный ответ. – Ты хочешь стать иньё-рином? Врачевателем? – уточнила Цунадэ, и Наруко энергично помотала головой. – Нет. Я хочу стать боевым медиком. Чтобы лечить и сражаться. Чтобы спасать и… защищать. - Цунадэ долго смотрела на нее, и в глубине ее глаз, привыкших видеть и смерть, и отчаяние, мелькнуло что-то вроде признания: – Хорошо, – наконец сказала она. – Если твоя мать даст согласие, я возьмусь за твою подготовку. Это будет нелегко. Это будет больно. – Я не против, – раздался голос Кушины из дверного проема. Она стояла там, прислонившись к косяку, и лицо ее выражало сложную смесь горькой покорности и материнской гордости. – Всё равно ее это не остановит. Ничто ее не остановит. – А как же Академия? – спросила Цунадэ, переводя взгляд на Кушину. – Общий курс? – Она отправится туда только на последний экзамен и распределение, – ответила Кушина, и каждое слово было как гвоздь, вбиваемый в стену ее собственного решения. – Не раньше. - Цунадэ вздохнула, и в этом вздохе слышалось понимание всей глубины материнской тревоги и всей силы материнской воли: – Я понимаю твое опасение. И разделяю его. Хорошо, – кивнула она, и голос ее стал твердым, как сталь. – Я займусь подготовкой Наруко. Сунбоны – лишь начало. Я научу ее не только как наносить раны, но и как их врачевать. Как балансировать на той тонкой грани, где сила должна уступить место милосердию, а милосердие – не стать слабостью. И в этой маленькой гостиной, в ту вечернюю пору, было заключено новое соглашение, новый зарок. Не просто договор об обучении, но негласное признание того, что эта девочка, это дитя, взращенное вдали от всех, уже выбрала свой путь – путь, ведущий не просто к силе, но к той страшной мудрости, где умение убивать и умение спасать суть две стороны одной медали, отчеканенной в горниле вечной борьбы.