Collar & Claw

Встреча произошла в сумерках, в районе обвалившихся гаражей, далеко от логова и от базы «Когтя». Стая возвращалась налегке, всё ценное из будки было упаковано в водонепроницаемые мешки и спрятано в тайнике в дренажной трубе. Они шли быстро и тихо, но «Коготь» шёл на перехват методично, как гончая по холодному следу. Их окружили не с криками, а с тихим, чётким перестроением. Десять человек. Во главе Риэк. Его кастет-коготь в последних лучах солнца отливал тусклой сталью. — Чан, вот так встреча, прошло около двух лет, как мы виделись последний раз? Чан останавливается, делает едва заметный жест своим (расслабьтесь, но будьте на чеку) – Риэк, а ты разросся. Раньше за тобой ходило пять таких же озлобленных щенков. Теперь целый выводок. — Щенки выросли. Поняли, что сила не в том, чтобы рычать на каждого, а в том, чтобы строить. А ты всё кочуешь? Ищешь, где сытнее? – Его светлые, неглубокие глаза изучают их – Хотя... выглядите сыто. Организованно. Значит, нашли своё местечко. И даже рискнули сунуться к моим складам. Напряжение сгущается. Риэк не спрашивает он констатирует. Минхо лишь плечом пожал, его взгляд скользнул по людям Риэка с ленивым оцениванием. — А в чём спор? Город — не ваша вотчина. Припасы лежат, кто смелый — тот и взял. Риэк издаёт короткий, сухой звук, похожий на скрежет шестерёнок, его смех – Старые правила. Правила времён анархии, когда мы все просто отвоёвывали у крыс кусок плесневелого хлеба. Время поменялось. Революция закончилась. – Он делает несколько шагов, его движения экономичны, лишены суеты. – В нашем новом мире нет места сентиментам к проигравшей стороне. Но есть место для справедливости и личных счетов. Его голос, обычно плоский, теперь натянут, как струна. Он смотрит на свои руки, на странные, слишком гибкие суставы пальцев, которые не совсем человеческие, но и не звериные. — Ты ведь помнишь, Чан, как было до всего этого? Мы с тобой не из простых бойцовых линий. Не из тех, кого вывели для грубой силы или как диковинку для богатых. Мы из другой категории. Опытные образцы. Нас было мало. Над нами... работали. Он произносит это слово с тихой, сдержанной яростью. – выдержать, прежде чем сломается психика. Какие модификации дают сбой, а какие... делают нас опасными. Лицо Чана остаётся каменным, но внутри что-то сжимается от старых, полузабытых воспоминаний, запах антисептика, жужжание сканеров. – Помню. Риэк смотрит на Чана, и в его глазах мелькает что-то вроде мрачного товарищества. – Над моим "проектом" курировали двое. Учёные из высшей лиги. Муж и жена. Генетики. Они не видели в нас ни людей, ни зверей. Мы были для них... живыми алгоритмами. Сложными уравнениями, которые нужно решить, а потом стереть с доски. Они давали команды на увеличение болевой чувствительности, чтобы проверить порог агрессии. Они наблюдали, как я пытался сохранить рассудок, когда мир вокруг превращался в сплошную боль. Его коготь с тихим щелчком выдвигается полностью. Он не смотрит на лезвия. Он смотрит куда-то сквозь них. – Когда началась революция и лагеря открыли, я первым делом пошёл искать их. Чтобы показать, какое "уравнение" они получили. Но они исчезли. Их лабораторию в «Сяньлянь» я нашёл разграбленной. Но не всё уничтожили. На полу, под обломками терминала, валялась рамка. Стекло треснуло. Фотография. Они трое. Он, она... и мальчик. Лет шестнадцать-семнадцати. Стоят на фоне каких-то книжных полок. У них было всё: тихая жизнь в святилище знаний, карьера, будущее... и сын. Чистый, нетронутый, их плоть и кровь. А у меня в это время отказывали почки от их коктейля из нейростимуляторов, и я выкусывал куски собственной щеки, лишь бы не закричать и не дать им ещё одних "ценных данных о болевом пороге" Риэк смотрит на свою руку, медленно сжимая и разжимая пальцы. – Я оставил себе эту фотографию. Не как напоминание. Как долг. Они сбежали. Скрылись. Сгнили где-то в развалинах, надеюсь. Но их продолжение... их самое совершенное, самое любимое творение... оно, возможно, выжило. Я в этом почти уверен. Такие люди всегда находят способ уберечь своё самое ценное. В его голосе впервые появляется что-то кроме плоской ярости. Почти азарт охотника, выслеживающего редчайший трофей. – Мне не важно, что он знал или не знал. Не важно, хороший он или плохой. Он их сын. В его жилах течёт их кровь. В его чертах их улыбки. Он живое доказательство того, что у них было то, чего они у меня отняли навсегда: будущее. Семья. Нормальность. И я заберу это у него. Я найду этого мальчишку. И когда найду... я покажу ему эту фотку. А потом сотру с него эту улыбку. Навсегда. Сделаю так, чтобы от их «идеального наследия» осталось только напоминание о цене, которую они заплатили. — Ты мстишь призраку. Ребёнку на картинке. - ровным голосом произнес Чан. Риэк резко поворачивает к нему голову, и в его взгляде первобытная, неоспоримая убеждённость. – Нет. Я завершаю их историю. Стираю их след. Корень должен быть выжжен полностью, иначе сорняк прорастёт снова. Если ты, Чан, или кто-то из твоих, наткнётся в этих руинах на парня, который выглядит так, будто бы тьма ещё не добралась до него. Который пахнет книгами, а не потом и страхом — ты дашь мне знать. Передать его мне будет знаком. Знаком, что ты помнишь, с какой стороны баррикады стоишь. Что ты не питаешь жалости к плодам того дерева, что пустило в нас такие корни. Он делает шаг вперёд, и его последние слова падают, как тяжёлые капли. – А если я узнаю, что кто-то из гибридов, из наших, укрывает такую реликвию... бережёт последний росток того старого мира... тогда для меня этот кто-то — не брат. Он — предатель. И он станет частью архива. Рядом с тем мальчишкой. Ваш пожар у складов я спишу на совпадение. Но только один раз. Считай это жестом доброй воли. От брата – к брату. Больше жестов не будет. Он отходит, его люди растворяются в сумерках так же тихо, как и появились. Тишина после их ухода была густой, липкой, как смола. Она длилась ровно до тех пор, пока последний звук шагов не растворился в вечернем мраке. Тогда Чан, не оборачиваясь, сдавленно выдохнул: — Двигаемся. Быстро. Не по прямой. Они рванули с места, петляя по знакомым и не очень дворам, меняя ритм шага, сливаясь с тенями. Только оторвавшись на достаточное расстояние, они замерли в глухом, заваленном мусором проёме между двумя домами. Феликс первым нарушил молчание, его голос был чуть слышен: — Слишком долго. Нас уже ждут. Уже должны были быть на месте. Он говорил не о встрече с Риэком, а о логове. Каждая лишняя минута вне стен была риском, нарушением их же железного правила. Чан кивнул, и в этом кивке была усталость и досада. Он посмотрел на потемневшее небо, где уже проступали первые звёзды. — Проклятый пожар сработал криво. Пришлось уходить дальним путём, петлять. А потом… эта засада. Мы должны были быть у порога ещё до того, как солнце коснулось крыш. Его голос звучал не как оправдание, а как констатация опасной ошибки. Нарушение графика — первый шаг к хаосу. Минхо фыркнул, потирая запястье, где от нервного напряжения свело мышцы. — Этот псих… его база — это одно. Но этот бред про «архив» и сына каких-то учёных… Он реально собирает людей? Как коллекцию? Его беспокоила не личность мальчика, а сам принцип. Это была извращённая, жуткая логика, которая не укладывалась в привычные рамки бандитских разборок. Хёнджин, всегда тихий и наблюдательный, нахмурился. Его аналитический ум складывал пазл. — Он не просто мстит. Он строит систему. И ему нужны мы не как враги, а как… функциональные единицы. Или как экспонаты для его музея ужасов. Это хуже. С врагом можно драться. С системой… нужно или сломать её, или бежать. Он посмотрел на Чана. — Мы задержались сверх всякой меры. Хан и Чонин… они уже на взводе. Каждая лишняя минута — это паника в логове. И шанс, что они начнут что-то делать… сами. Мысль о том, что Хан в тревоге мог натворить глупостей, заставила Чана сжать челюсти. — Знаю. Идём. Без остановок. Чанбин лишь хрипло проворчал, перекатывая плечами: — Псих конченный. Говорит, как заправский палач из тех самых «лагерей коррекции». Только теперь он по ту сторону решётки. Для Чанбина угроза была простой и прямой: есть сильный, жестокий враг, который хочет их подчинить или уничтожить. Личная история Риэка с каким-то мальчишкой казалась ему просто доказательством его неадекватности, лишней деталью. Чан шел впереди и думал: они сорвали график, подставили под удар тех, кто остался. А ещё где-то в городе бродил мальчик, ставший навязчивой идеей маньяка. Жалко парня, конечно. Но их собственная стая была важнее любой абстрактной жалости. Он ускорил шаг. — Быстрее. Пока темнота наш друг.