Collar & Claw

Сынмин не спал всю ночь. Он сидел в своём углу, обхватив колени руками, и слушал тишину, которая теперь пульсировала чужим, враждебным смыслом. Слова о «Когте», о кастете с лезвиями, о людях — всё это въелось в мозг, не давая забыться ни на минуту. Ночь тянулась бесконечно. Каждый шорох за стеной превращался в шаги врага. Каждый скрип балки – в предсмертный крик. Сынмин вжимался в кирпичную кладку спиной, чувствуя, как холод пробирается под лохмотья, но не смея пошевелиться. Хан лежал на своей кровати. Он ворочался, постоянно менял положение, и даже в темноте чувствовалось, как воздух вокруг него вибрирует от напряжения. Сынмин слышал его дыхание неровное, сбивчивое, с затянувшимися паузами. С чердака не доносилось ни звука. Чонин, верный своему посту, замер там каменным изваянием, вслушиваясь в ночь, которую Сынмин уже научился ненавидеть. Тьма за окнами была абсолютной. Ни огонька, ни просвета. Только собственное отражение в чёрном стекле, бледное пятно с огромными глазами, в которых плескался страх. Сынмин отводил взгляд, но через минуту снова возвращался, проверяя, не движется ли там кто-то сзади. За его спиной. Часы тянулись, как смола. Он считал удары сердца. Потом сбился. Начал заново. Потом понял, что сердце бьётся слишком быстро, и попытался дышать глубже. Воздух в логове был спёртым, тяжёлым. Пахло потом, застарелым железом и горелым фитилём от догоревших свечей. Хан не зажигал новых, то ли берег, то ли просто забыл в изнеможении. И теперь только серый предрассветный сумрак медленно, миллиметр за миллиметром, выцарапывал предметы из темноты: край стола, пустую банку у стены, собственную тощую руку на колене. Сынмин смотрел, как светлеет небо за окном, и считал минуты. Если они не вернутся к рассвету, Хан пойдёт искать. А если Хан уйдёт, они останутся вдвоём. Или не вдвоём. Если «Коготь» придёт раньше. Он запрещал себе думать об этом. Но мысли лезли, цеплялись одна за другую, выстраивая чудовищные картины. Вот дверь слетает с петель от удара. Вот в проёме появляются люди с холодными глазами и кастетами, на которые наварены лезвия. Вот его, Сынмина, вытаскивают из угла за шиворот, как котёнка, и смотрят оценивающе: годится? Или не годится? «Он любит оставлять отметины», — сказал Чонин. Сынмин провёл ладонью по лицу, будто проверяя, цело ли оно. Кожа была холодной и влажной от испарины. Он почти задремал, не сон, а то состояние липкого полузабытья, когда сознание плывёт, но не отключается полностью, когда звук разрезал тишину. Лязг засова. Сынмин вздрогнул так, что ударился затылком о стену. Сердце подпрыгнуло к горлу и застряло там колючим комом. Он вжался в угол, втянув голову в плечи, готовый к самому худшему. Руки сами собой поднялись, закрывая лицо – глупый, бесполезный жест, от которого не спасут никакие лезвия. Тяжёлая створка двери со скрипом отворилась. В проёме показались силуэты. Сынмин не сразу смог сфокусировать зрение – в логове было темно, а снаружи уже серело, и фигуры возникали на фоне этого серого света чёткими, почти чёрными контурами. Он зажмурился на секунду, потом открыл глаза снова. Первый вошёл, пригибаясь в дверном проёме. Широкие плечи, знакомая массивная фигура. Чанбин. За ним Чан. Изумрудные волосы Хёнджина, даже в полумраке выдающие его с головой. Следом Феликс, держащий руку на поясе, где висело оружие. И последним Минхо, который бесшумно скользнул внутрь и сразу же потянулся к засову, закрывая дверь за собой. Свои. Свои. Слово ударило в сознание, как током. Свои. Не чужие. Не «Коготь». Те, кого он боялся, ненавидел и от кого зависел. Те, кто был единственной защитой от того кошмара снаружи. Свои. Напряжение, сжимавшее его позвоночник стальным тросом последние часы, вдруг ослабло. Не постепенно, не волнами – разом. Будто внутри лопнула струна, которую слишком долго натягивали. Мышцы плеч обмякли. Руки, защищавшие лицо, упали на колени. Челюсть расслабилась, и он почувствовал, как губы сами собой приоткрываются, пропуская воздух, которого вдруг стало слишком много. Они живы. Они вернулись. Они здесь. Он не думал о том, что это значит для него. Не просчитывал последствий. Не искал выгоды. Просто впервые за несколько дней или, может быть, за несколько лет, позволил себе поверить, что прямо сейчас, в эту секунду, опасность отступила. В логове началось движение. Чанбин тяжело опустился на табурет, растирая плечо. Чан окинул комнату быстрым взглядом, проверяя, всё ли на месте. Хёнджин бросил на стол потрёпанный рюкзак. Феликс прислонился к стене, прикрыв глаза. — Где вас носило?! — голос Хана прозвучал резко, с надрывом, и Сынмин сквозь пелену усталости уловил в нём то, чего не ожидал услышать от этого человека. Страх. Настоящий, не наигранный страх за своих. — Потом, — коротко бросил Чан, и в этом «потом» было обещание долгого разговора и нелёгких решений. Сынмин слышал их голоса, как сквозь вату. Они становились всё тише, всё дальше, хотя на самом деле говорили в паре метров от него. Глаза закрывались сами собой. Он попытался открыть их, но веки были налиты свинцом. Попытался прислушаться к разговору — бесполезно. Слова распадались на отдельные звуки, не складываясь в смысл. В последний раз он заставил себя поднять веки и увидел, как Минхо, проходя мимо, остановился на секунду и посмотрел на него. Взгляд был странным — не оценивающим, не презрительным, не угрожающим. Просто… смотрящим. Будто Минхо видел что-то, чего не замечал раньше. Сынмин хотел понять, что именно, но сил больше не осталось. Сознание провалилось в темноту – мягкую, тёплую, безопасную. Впервые за долгое время он засыпал не с замиранием сердца, готовый вскочить от любого звука, а с чувством, которое не мог бы назвать, даже если бы его спросили. Не страх. Не тревога. Не готовность бежать. Что-то другое. Что-то похожее на «можно». Последнее, что он слышал, проваливаясь в сон – приглушённый голос Хана, который всё ещё пытал вернувшихся расспросами. И чьё-то тихое, почти неслышное: «Да тише ты, разбудишь». Или ему показалось.

***

Стая собралась в центре комнаты, образовав плотный круг у стола с картами. Хан и спустившийся с чердака Чонин слушали, перебивая редкими вопросами. Чан говорил тихо, но каждое слово врезалось в тишину логова. Пожар, тайник, засада, Риэк. Минхо слушал вполуха. Его взгляд то и дело соскальзывал на спящую фигуру в углу. Сынмин спал, свернувшись калачиком, его лицо во сне было не таким затравленным, почти беззащитным. Странное чувство шевельнулось в груди Минхо. Он не мог его назвать. Не жалость — к жалости гибридов не приучили. Не интерес — человек как человек, что в нём интересного? Но что-то было. Какая-то непривычная, щемящая нота. Привязывается, — подумал он вдруг. Смотрите-ка, человечек начинает к нам привязываться. Тянется, как щенок. Он поймал себя на том, что сравнивает Сынмина с животным, и это сравнение почему-то кольнуло. Раньше они почти не контактировали с людьми. Те, кто попадались на их пути, были либо врагами, либо случайными встречными, которых быстро забывали. А этот… этот врос в их быт, в их логово, в их тишину. Мысль была непривычной. Он отогнал её, сосредоточившись на докладе Чана.

***

Утро следующего дня встретило Сынмина новым, неожиданным поручением. — Эй, ты, — Чанбин поманил его пальцем, когда мальчик уже собрался отойти в свой угол и замереть там на несколько часов. — Иди сюда. Дело есть. Пересчитаешь всё, что мы принесли. Запишешь, чего не хватает — Он бросил Сынмину потрёпанную тетрадь и огрызок карандаша Сынмин уставился на тетрадь, потом на гору припасов. Это было… доверие? Или просто очередная проверка на полезность? Он взял карандаш дрожащими пальцами и принялся за работу. Работа заняла несколько часов. Сынмин погрузился в неё с головой, словно это была самая важная миссия в его жизни. Он перебирал банки, проверял сроки годности на тех, где они ещё читались, взвешивал крупы на руку, прикидывая объёмы, делал пометки в тетрадке. К обеду он подошёл к Чанбину с готовым отчётом. — Тушёнки – двадцать три банки. Круп: гречка — примерно три килограмма, рис – два, макароны – полтора. Воды – пять канистр по двадцать литров, это если экономить, то дней на десять. Ещё есть галеты, но они почти чёрствые. Не хватает соли, сахара, и медикаментов почти нет, только бинты и немного зелёнки. Если будем есть как сейчас, без новых походов, продуктов хватит на… — он замялся, быстро прикидывая в уме, — на одиннадцать дней. Чанбин слушал, и его брови медленно ползли вверх. Он переглянулся с сидевшим рядом Минхо. — Ты что, реально посчитал? — спросил он недоверчиво. Сынмин кивнул и протянул ему тетрадку с каракулями. Чанбин взял тетрадку, повертел в руках и хмыкнул. Никто из них никогда не занимался учётом всерьёз. Жрали, пока было что жрать, а когда заканчивалось – шли искать снова. Но теперь, глядя на эти цифры, он вдруг понял, что так, наверное, правильнее. Экономнее. Умнее. — Молодец, — коротко бросил он, и Сынмин расцвёл тихой, внутренней радостью, которую не посмел показать на лице.

***

Прошло несколько дней. Сынмин постепенно втягивался в рутину логова. Ему давали мелкие поручения починить что-то из одежды грубыми нитками, подержать фонарик, пока кто-то копается в механизмах. А потом наступил день, которого он боялся. — Так, — объявил Чан, появляясь в логове после утренней вылазки к реке. — Погода тёплая, вода нормальная. Идём мыться. Все. Сынмин, сидевший в углу с очередным поручением – штопал дыру на рубашке Чонина, — вскинул голову и побелел. — Я… я не… — Ты тоже, — отрезал Минхо, даже не взглянув в его сторону. — Воняет от тебя уже за версту. Собирайся. — Но я… я могу здесь… водой обтереться… — голос Сынмина дрожал, выдавая панику. — Не ной, — отрезал Хан, но в его голосе не было привычной злобы — Собирайся. Сынмин стоял, не зная, куда деваться. У него не было сменной одежды. Вообще никакой. Минхо фыркнул, наблюдая за его замешательством. Он подошёл к камоду и стал рыться в свои вещах. Спустя время он бросил Сынмину свёрток – простые спортивные штаны и длинная рубашка. — Это лучше, чем те тряпки, которые ты сейчас носишь. — Спасибо. — Он поднял глаза на Минхо. Но тот уже отвернулся, делая вид, что проверяет сумку. Но краем глаза Сынмин заметил, как дёрнулось его ухо – гибридный рефлекс, ловящий каждый звук, каждое движение. Минхо следил за его реакцией.

***

Сборы на речку заняли меньше времени, чем Сынмин ожидал. Гибриды не собирали сумки, не перебирали вещи – они просто подобрали походное снаряжение, перекинулись парой фраз о маршруте и уже были готовы. Для них это была обычная рутина. Для Сынмина – событие, от которого внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Он уже почти шагнул к двери, когда пальцы Хана вдруг сомкнулись на его плече, дёргая назад. — А ты куда? Стоять. Сынмин замер, сердце пропустило удар. Хан уже тянулся к полке над столом, где среди прочего хлама лежал тот самый поводок, который они недавно нашли в одном из зачищенных зданий. Кожаный, с металлической застёжкой-карабином, поношенный, но всё ещё крепкий. Сынмин видел его раньше, когда перебирал припасы, и тогда внутри всё оборвалось. Он надеялся, что про него забудут. Не забыли. — Нельзя без поводка, — коротко бросил Хан, не глядя ему в глаза. — Место незнакомое. Дёрнешься – потеряем. А искать тебя по кустам некогда будет. — Я не дёрнусь, — выдохнул Сынмин, и голос его предательски дрогнул. — Я буду рядом. Честно. Хан уже протянул руку к ошейнику Сынмина, когда неожиданно раздался голос. — А давай я, тебе ещё собраться надо — сказал Хенджин. Хан поколебался секунду, потом кивнул и отошёл, уступая место. Сынмин перевёл взгляд с Хана на Хёнджина и почувствовал, как внутри всё сжалось ещё сильнее. Хан был жёстким, резким, но предсказуемым. Хёнджин... Хёнджин был другим. Он мог усмехаться, глядя в глаза, мог сказать что-то обидное таким ласковым тоном, что это жалило больнее пощёчины. И он никогда не упускал возможности подколоть. — Ну что, пёсик, — Хёнджин приблизился, поигрывая карабином поводка, и на губах его заиграла знакомая усмешка. — Пойдём гулять? Сынмин молчал, глядя в пол. Он знал эту игру. Лучше не отвечать, лучше стерпеть – так быстрее закончится. Хёнджин взял в руки ошейник – потертую кожу, которую Сынмин носил уже несколько дней, что почти перестал замечать. Почти. Сейчас, когда пальцы Хёнджина коснулись пряжки, ошейник словно ожил, снова напомнив о своей унизительной сути. Старая, знакомая боль вспыхнула в груди, сдавила горло. — Стоишь как статуя, — Хёнджин цокнул языком, застёгивая карабин. Металл звякнул, холодом коснувшись шеи. — Расслабься. Он дёрнул поводок, проверяя крепление, и в этот момент Сынмин издал звук. Это было не всхлипывание. Не вздох. Не стон. Что-то среднее. Тонкое, сдавленное, жалобное — вырвалось из горла помимо его воли, когда ремень натянулся, соединяя его с рукой Хёнджина. Сынмин закусил губу, чувствуя, как глаза начинает жечь от подступающих слёз, которые нельзя, невозможно показать. Не здесь. Не перед ними. Собака. Он снова почувствовал себя собакой на привязи. Хёнджин замер. Усмешка сползла с его лица, как будто её стёрли мокрой тряпкой. Он смотрел на Сынмина – на то, как тот стоит, втянув голову в плечи, как дрожат его ресницы, как побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев, как мелко подрагивает нижняя губа, которую он так старательно кусает, чтобы не расплакаться. В груди у Хенджина поселилось странное, незнакомое чувство, которому он не знал названия. Не жалость. Хёнджин не умел жалеть. Что-то другое. Раздражение? Нет. Досада? Тоже нет. Он просто понял вдруг, что сегодня не хочет издеваться. — Ладно, — сказал он наконец, и голос его звучал ровно, без привычных язвительных ноток. — Пошли. Будешь хорошо себя вести – отпущу поводок, когда к речке придем. Просто рядом иди. Он не дёрнул за ремень, не потянул Сынмина за собой, как делал обычно. Просто тронулся с места, позволяя мальчику идти самому, натягивая поводок ровно настолько, чтобы чувствовать присутствие за спиной. Сынмин поднял глаза. Красные, влажные, испуганные. В них читалось недоверие – слишком явное, чтобы его не заметить — Все готовы? — бросил Чан. — Выходим по одному. Минхо, следи за периметром, Феликс, прикрывай тыл. Сынмин... Он на секунду задержал на нем взгляд. — Просто иди и не отставай.