Collar & Claw

Следующий день не принёс облегчения. Сынмин не приходил в сознание. Он метался на матрасе Чана. Место старшего считалось самым тёплым в логове, ближе всех к старой печке, которая давало живое, сухое тепло. Достаточно, чтобы ночью не стучали зубы. Достаточно, чтобы, прижавшись к этому матрасу, можно было забыться сном без сновидений. Тишина, которую гибриды так ценили, наполнилась другим звуком: хриплым, прерывистым дыханием, пугающим своей неестественностью. Чан сидел на полу, подтянув колени к груди, и смотрел на Сынмина в упор. Он потрогал шею человека — под пальцами горело. Отвар, который они вливали ему уже четыре раза, сбивал жар всего на час, не больше. Потом температура взлетала снова, и Сынмин начинал бредить. Он не говорил. Язык не слушался, горло сжималось спазмом. Вместо слов из него вырывались низкие, протяжные звуки – не то стоны, не то скулёж. Жалобно. Беспомощно. Так скулят раненые звери, когда сил терпеть уже не остаётся, а кто-то большой и тёплый рядом, но не может забрать боль. Чан посмотрел на остальных. Феликс стоял у стены, стиснув челюсти, и смотрел куда-то сквозь Сынмина. Хёнджин замер у входа. Джисон сидел в углу на своём матрасе, перебирая тряпки, но делал это механически – мысли его явно были не здесь. — Плохо, — констатировал Чан. — Так не пойдёт.

***

Наверху, на чердаке, послышался шорох. Чонин не спал всю ночь. Через щели в досках пробивалось хриплое дыхание Сынмина, и Чонин не мог от него отрешиться. Он перебирал в голове всё, что знал о людских болезнях, а знал он немного, только то, что осталось в обрывках памяти от старых хозяев. Травы. Отвары. Всё это они уже пробовали. Не помогает. Он сел, провёл рукой по лицу. Рядом валялся старый журнал, найденный в соседнем доме. Чонин открыл его наугад, просто чтобы занять руки, и увидел рекламу: яркая картинка, улыбающиеся люди в белых халатах, блистеры и пузырьки. Аптека. Чонин замер. В голове щёлкнуло, собирая разрозненные куски в одну картину. За железной дорогой, в полуразрушенном здании на пересечении двух улиц. Они ходили туда за бинтами после драки с соседней стаей. Тогда не смотрели на полки, искали только перевязочный материал и антисептики. Но там было всё. Лекарства. Настоящие, человеческие лекарства, которые создавались для того, чтобы сбивать температуру и убивать заразу. Он вскочил, чуть не споткнувшись о ящик. Спустился по лестнице, доски заскрипели, все внизу подняли головы. Чонин спрыгнул на пол, оглядел остальных: Чан сидит на полу у матраса, Феликс у стены, Хёнджин у входа, Джисон в углу. Сынмин на матрасе Чана снова застонал – коротко, с надрывом. — Аптека, — сказал Чонин без предисловий. — Та, что за железной дорогой. Тишина. Феликс и Хёнджин переглянулись. Они знали это место. Ходили туда за бинтами раньше. Но для человека они никогда ничего не брали. Люди были расходным материалом. Их здоровье не имело значения. До этого момента. — Чан-хён, — Чонин перевёл взгляд на старшего. В его голосе не было просьбы, только холодная констатация факта. — Если мы не достанем нормальные лекарства, он умрёт к завтрашнему утру. Никто не усомнился. Чонин никогда не ошибался в таких вещах. Чан посмотрел на Сынмина, на его запавшие щёки, на потрескавшиеся губы, на то, как вздрагивают длинные ресницы в беспамятстве. Потом перевёл взгляд на Феликса и Хёнджина. — Хан, — сказал он, не оборачиваясь. — Построй маршрут. Самый короткий и безопасный. Чтобы обошли территорию других стай. Хан уже поднимался со своего матраса, откладывая тряпки. Хан помнил каждый переулок, каждую подворотню, каждую полуразрушенную стену в радиусе пяти километров. Он подошёл к карте, бормоча что-то под нос. — Если пойти через старую котельную, то можно срезать полкилометра, — сказал он наконец. — Но котельная – это открытое пространство. Идти лучше вдоль забора за мясокомбинатом. Там тесно, но нас никто не заметит. Чан кивнул. — Феликс, Хёнджин запомнили? Те кивнули. Хан повторил маршрут ещё раз, медленно, вдалбливая повороты: прямо до разбитого светофора, налево, потом через дворы, не сворачивая к высоткам, а держась одноэтажек. Феликс слушал, стиснув зубы. Хёнджин кивал, но взгляд у него был тяжёлый – не от страха, от другого. От того, что дома оставался человек, которого они вдруг захотели защитить. — Выдвигайтесь, — скомандовал Чан. — И не рискуйте. Если что-то пойдёт не так – возвращайтесь. Без вас нам лекарства не понадобятся. Они ушли быстро. Бесшумно. Оставив за собой скрип половиц и шорох закрываемой двери. Чан остался сидеть на полу, глядя на Сынмина. Джисон тоже не ушёл – пододвинулся ближе, положил рядом с собой чистую тряпку, на случай если пот снова выступит на лбу. А Чонин снова забрался на чердак. Смотреть. Ждать.

***

Аптека находилась в полуразрушенном здании на краю бывшего жилого квартала. Когда-то здесь была аптечная сеть, об этом напоминала вывеска, наполовину сорванная ветром, да стеллажи с остатками товара. Теперь помещение выглядело так, будто через него прошло стадо диких зверей. И, в каком-то смысле, так оно и было. Гибриды не любили чужих территорий, а эта давно считалась ничейной, опасной полосой, где иногда случались стычки за остатки ресурсов. Пол был засыпан битым стеклом и бумажными упаковками. Часть потолка обвалилась, открывая вид на ржавые балки и серое небо. Запах пыли, плесени и старого картона смешивался с уличной сыростью. Феликс шёл первым, принюхиваясь. Хёнджин прикрывал спину – его обострённый слух улавливал каждый шорох снаружи. — Чисто, — бросил Феликс через плечо. Внутри было темно, но глаза гибридов быстро привыкли. Свет пробивался через выбитые витрины, выхватывая из мрака перевёрнутые стеллажи. Лекарства те, что не растащили мародёры, валялись вперемешку на полу, покрытые слоем пыли и грязи. Хёнджин подошёл к ближайшей полке, провёл рукой по упаковкам. Тут были коробки от капельниц, пузырьки с мутным осадком, блистеры таблеток с нечитаемыми названиями. — Собирай всё, — сказал он. — Разберёмся на месте. Феликс уже сгребал в свой рюкзак антибиотики – по крайней мере, те, что выглядели как антибиотики. Ампулы, шприцы в пыльных упаковках, пакеты с порошком для инъекций. Руки двигались быстро, почти механически, но в голове крутилось другое. — Хён, — негромко сказал Феликс, не оборачиваясь. — Ты заметил? Как я ночью... Хёнджин замер на секунду, потом продолжил сметать с полки жаропонижающие. — Заметил. — Это странно. — Феликс поднял коробку, повертел её в руках, положил в рюкзак. — Я не должен был хотеть. Но когда он дрожал… у меня внутри что-то щёлкало. Знаешь это чувство? Когда хочется спрятать, согреть, обнять... Хёнджин знал. У всех гибридов, особенно у тех, кто когда-то был в стае, глубоко в генной памяти сидел инстинкт – защищать слабого. Свою стаю. Своих детёнышей. Но Сынмин не был ни тем, ни другим. Он был чужим. Маленьким, тихим чужим. А теперь этот же Сынмин лежал, сгорая от жара, и инстинкты гибридов перестраивались быстрее, чем их сознание успевало за ними. — Я хотел прижаться к нему, — продолжил Феликс, и в его голосе проскользнуло что-то вроде растерянности. — Как мы раньше... В последней фразе чувствовалась боль и тоска по тому времени. Феликс не говорил это открыто. Слова были обтекаемыми, размытыми, как будто он сам боялся их произнести. Но Хёнджин понял. Он сам провёл прошлую ночь, сидя у стены и наблюдая, как все возятся с человеком, и вдруг поймал себя на мысли: «Хорошо бы его никто не тронул. Хорошо бы спрятать его куда-нибудь глубже. Хорошо бы его сделать нашим и не отпускать» Он не сказал этого Феликсу. Но Феликс, кажется, и так всё понял. Хёнджин молча сгрёбал с полок все жаропонижающие, какие нашёл. — Идём, — только и сказал Хёнджин. — Времени мало.

***

Когда они вернулись, Сынмин был всё так же без сознания. В логове пахло отварами и нагретой тканью — Джисон менял влажные тряпки на лбу человека каждые полчаса, хотя это помогало не больше чем ненадолго. Чан сидел у окна, переводя взгляд с Сынмина на дверь. — Что взяли? — спросил он вместо приветствия. Феликс высыпал содержимое рюкзака на пол. Получилась внушительная, но беспорядочная куча. Антибиотики в таблетках и ампулах, жаропонижающие, какие-то обезболивающие, сосудосуживающие, упаковки с нечитаемыми этикетками и одна коробка глюкозы в порошке. — Мы не знаем, что из этого ему можно, — сказал Хёнджин. Голос звучал глухо, он сам это понимал. Сверху, с чердака, послышался шорох. Чонин спустился по лестнице и молча опустился на корточки перед грудой лекарств. Он начал перебирать их медленно, методично. Упаковка за упаковкой. Читал названия, шевеля губами. — Это от кашля, — бормотал он себе под нос. — Это не то. Это для ран… это витамины, бесполезно… Феликс и Хёнджин стояли рядом и не мешали. Чан с Джисоном наблюдали со стороны. Тишина давила. — Вот, — Чонин замер, держа в руке блистер и картонную коробку. — Комбинированный антибиотик. И жаропонижающее, которое точно можно смешивать. Ампулы — внутримышечно. Он поднёс упаковку к свету, сощурился, повертел. — Срок годности… — пауза затянулась. — Просрочен на четыре месяца. — Другого нет, — тихо сказал Чан. — Другого нет, — эхом повторил Чонин. Он поднялся, прошёл к Сынмину, приложил руку к его лбу. Потом к шее, проверяя пульс. — У него нет выбора, — резюмировал Чонин. — Как и у нас. Он ещё раз пролистал инструкции, хмурясь. Потом отложил ампулы в сторону — аккуратно, почти бережно. — Это оставим на самый последний момент, — сказал он, кивнув на коробку с уколами. — Никто из нас не умеет ставить внутримышечно правильно. Только хуже сделаем. Феликс молча кивнул. Хёнджин тоже, хотя внутри всё сжалось от бессилия. Чонин вытащил из блистера две таблетки жаропонижающего, раскрошил их между пальцами в пыль, смешал с ложкой воды. Получилась мутная, горькая взвесь. — Приподнимите его, — сказал он. Феликс скользнул на матрас, осторожно завёл руку под плечи Сынмина, приподнял. Голова человека безвольно откинулась назад, и Феликс, не думая, подхватил её второй рукой, прижимая к своей груди. Сынмин даже не шевельнулся. Чонин поднёс ложку к потрескавшимся губам. Влил медленно, по миллилитру, давая время проглотить. Сынмин сглотнул один раз, второй – судорожно, с булькающим звуком. Половина вытекла по подбородку, но хотя бы часть попала внутрь. — Всё, — Чонин отставил ложку. — Теперь ждать. Он вытер руки о штаны, окинул взглядом комнату. — Я наверх, — сказал он, кивнув в сторону чердака. — Буду смотреть за территорией. Если что – зовите. Чан кивнул. Чонин уже через секунду скрылся наверху, и только доски приглушённо заскрипели под его весом. Чан повернулся к Хану. Тот стоял у стены, перебирая в голове оставшиеся дела. — Хан, пойдём, — сказал Чан негромко. — Надо закончить с северной стороной, пока совсем не стемнело. Хан кинул быстрый взгляд на Сынмина — бледное лицо, влажная подушка, тряпка, которую Джисон оставил на краю матраса. Потом кивнул. — Мы ненадолго, — бросил он Феликсу и Хёнджину. Они вышли вместе, притворив за собой дверь. В коридоре Чан на секунду замер, прислушиваясь. В доме было тихо. Минхо и Чанбина до сих пор не было – они ушли на охоту ещё до того, как Феликс с Хёнджином отправились в аптеку. В логове стало тихо. Хёнджин опустился на пол у матраса, прислонившись спиной к стене. Феликс осторожно опустил голову Сынмина обратно на подушку, поправил одеяло, но сам с матраса не ушёл – остался сидеть на краю, глядя на бледное лицо. — Глупо, — сказал Хёнджин негромко. — Тащить лекарства для человека, который нас ненавидит. Феликс покачал головой. Пальцы его лежали поверх одеяла, совсем близко к руке Сынмина – но не касались. — Он нас не ненавидит, — ответил он так же тихо. — Он просто боится. Хёнджин не нашёлся, что ответить. Он просто смотрел на Сынмина – на его заострившиеся скулы, на тени под глазами, на то, как слабо вздымается грудь под одеялом. Каждый вдох давался человеку с трудом, но он дышал. Пока дышал.

***

Вечером в логове запахло мясом. Чанбин и Минхо вернулись с охоты чуть больше часа назад – уставшие, но довольные. Крупный кабан попался в старые силки, которых они сами уже не помнили, когда ставили. Туша лежала на расстеленной клеёнке у дальней стены, и Чан с Чанбином молча разделывали её, отрезая куски для заморозки. Минхо рядом сортировал мясо, откладывая жилы и плёнки в отдельную миску. Из печки тянуло теплом. Кто-то поставил греться старую кастрюлю с водой. Обычный вечер. Обычная рутина. Хан сидел на своём матрасе, перебирая стрелы, проверял оперение, точил наконечники. Он делал это почти не глядя, механически, и большую часть времени его взгляд блуждал по комнате, пока не натыкался на фигуру на матрасе Чана. Сынмин лежал неподвижно. Но дышал ровнее. И когда Хан украдкой скользнул взглядом по его лицу в очередной раз, ему показалось, что ресницы дрогнули. Он замер. Не моргая, уставился на человека. Сынмин больше не метался, не издавал жалобных звуков, просто лежал, и цвет лица у него был уже не тот, мертвенно-бледный, а просто бледный. Живой. Феликс с Хёнджином сидели у матраса. Они тоже заметили. Феликс перестал дышать, когда Сынмин пошевелил пальцами – чуть-чуть, едва заметно, словно проверяя, слушается ли тело. А потом Сынмин открыл глаза. Мир ворвался в него мутными пятнами. Потолок – низкий, тёмный, с трещинами. Запах – дыма, сырого мяса, пота, трав. Сынмин моргнул, пытаясь сфокусироваться. Голова гудела, во рту было горько и сухо, каждое движение отдавалось тупой болью в груди и висках. Где я? Он прикрыл глаза, собираясь снова провалиться в спасительную темноту. Но что-то было не так. Он резко распахнул их снова и заставил себя осмотреться. Слева лицо. Близко. Феликс. Светлые волосы, напряжённый взгляд, губы сжаты в тонкую линию. Справа, Хёнджин, сидит на полу, подтянув колени к груди, и смотрит на него странно – не как обычно, не насмешливо и холодно, а… внимательно. Слишком внимательно. Дальше. На кухне трое. Чан с ножом в руке, застыл, не донеся лезвие до мяса. Рядом Чанбин, тоже смотрит. Минхо обернулся, и в его руке повисла полоска жира, с которой капало на пол. Они все смотрели на него. Даже сквозь туман в голове Сынмин чувствовал тяжесть этих взглядов. Хан сидел на своём матрасе, стрела замерла в пальцах. А Чонин, наверняка, был на верху, так как осматриваясь Сынмин его не увидел. Тишина затянулась. — Он очнулся, — сказал Хан негромко, не поднимая головы. Сказал скорее для остальных, потому что все и так уже заметили. Чан первым пришёл в движение. Он вытер руки о тряпку, оставил нож на столе и подошёл к матрасу. Чанбин и Минхо переглянулись тихо, почти бесшумно, пошли в след за ним. — Сынмин, — голос Чана был низким, спокойным, без привычной командной ноты. — Ты нас слышишь? Сынмин хотел ответить и не смог. Горло будто сдавили, слова застряли где-то в груди, превратившись в хриплый, слабый звук. Он кивнул. Едва заметно, кончиком подбородка. — Попробуем посадить, — сказал Чан, глядя на Феликса и Хёнджина. Феликс подсунул руку под спину Сынмина, приподнимая. Хёнджин помог, подхватил за плечо, поддерживая голову, чтобы не запрокинулась. Движения были осторожными, почти нежными, и Сынмин почувствовал, как что-то сжалось у него в груди, не от боли, а от непривычки. Его никто никогда так не поднимал. Он ожидал, что его прислонят к стене. Дадут опору. Но вместо этого, когда он уже начал искать стену спиной, Хёнджин мягко, но настойчиво потянул его в другую сторону – вперёд, к Чану. А Чан уже сидел рядом, широко расставив ноги, и принял его, прижимая к себе. Сынмин оказался зажат между твёрдой грудью Чана и чужими руками, которые всё ещё держали его за плечи, не давая упасть. Он дёрнулся было рефлекторно, от непонимания, но сил не было. Да и тепло, идущего от Чана, было так много, что Сынмин почти сразу перестал сопротивляться. Чан обхватил его одной рукой поперёк груди, второй придерживая голову, и Сынмин почувствовал, как под ухом бьётся чужое сердце. Ровно. Спокойно. Грудная клетка Чана медленно поднималась и опускалась, и Сынмин, сам не заметив как, начал дышать в такт. Феликс и Хёнджин убрали руки, но остались рядом – близко, почти вплотную. Их лица были прямо перед Сынмином, и на них не было привычного раздражения. Только беспокойство. И ещё что-то, чего Сынмин не умел называть. — Как ты? — спросил Феликс. Сынмин сглотнул. В горле саднило, каждое глотательное движение отдавалось болью. Он попробовал говорить и выдавил из себя хриплое, едва слышное: — Плохо… но живой. В углу комнаты кто-то выдохнул — то ли облегчённо, то ли усмехнувшись. Сынмин не понял, кто. — Ты весь день горел, — сказал Хёнджин. Голос его звучал ровно, но было в нём что-то… непривычное. — Мы думали, не выкарабкаешься. Сынмин опустил взгляд. Тело ломило, в груди хрипело при каждом вдохе, в висках пульсировало. И он вдруг подумал, о том, что ничего не делал сегодня. Не убирал. Не мыл полы. Не перебирал вещи. Не выполнял свои обязанности. Они кормили его, поили, тащили лекарства, а он просто лежал и ничего не делал. — Простите, — прошептал он. Губы дрожали. — Я… я не работал сегодня. Тишина. Очень долгая тишина. Сынмин не поднимал глаз. Он боялся увидеть на их лицах то, что привык видеть дома. Разочарование. Холод. Брезгливость от того, что он бесполезен. — Ты это серьёзно сейчас? — голос Хёнджина прозвучал странно, не зло, не насмешливо. Скорее растерянно. Хёнджин посмотрел на Чана, потом на Феликса, потом снова на Сынмина. — Ты чуть не сдох, а ты извиняешься, что не поработал? Сынмин не знал, что ответить. Он зажмурился, чувствуя, как предательски жжёт глаза. Стыд. Глупый, липкий стыд, который он не мог объяснить. — Никто не ждёт от тебя работы, когда ты болеешь, — сказал Чан. Голос его звучал над самым ухом, вибрируя в груди. — Ясно? Сынмин кивнул, не открывая глаз. Чан не стал его ругать. Хёнджин не бросил колкость. Сынмин не понимал этого. Не верил. Но сил спорить не было. Некоторое время все молчали. Печка потрескивала. Где-то сверху скрипнуло, Чонин спустился по лестнице, бесшумно приземлился на пол и подошёл к ним. Остановился в метре, не ближе. Посмотрел на Сынмина – оценивающе, изучающе. — Слушай, — сказал Чонин без предисловий. — Мы дали тебе жаропонижающее. Помогло, но не до конца. Что дальше делать мы не знаем. Он кивнул в сторону стола, где лежали принесённые лекарства. — У нас есть антибиотик в ампулах. Никто из нас их никогда не ставил. Мы побоялись тебе навредить. Сынмин открыл глаза. Посмотрел на кучу коробок и блистеров — Таблетки мы тебе дали, — продолжал Чонин. — Но если температура вернётся, а ты опять вырубишься, а таблетки не помогут, они наша последнее решение. Но мы не умеем, никто из нас раньше этого не делал. Он замолчал. Все смотрели на Сынмина. Сынмин опустил взгляд на свои руки – бледные, дрожащие. Прислушался к себе. Горло болело, в груди хрипело, тело было ватным, и где-то глубоко, на самом дне, ещё теплился жар, который таблетка сбила, но не убила окончательно. — Если… — начал он и закашлялся. Горло резануло, в груди забулькало. Чан крепче прижал его к себе, давая опору. Сынмин откашлялся. — Если таблетки не помогут полностью, и жар вернётся… тогда придётся. Он поднял глаза на Чонина. — Я не врач, — сказал он тихо. — Я не знаю, что именно нужно колоть и в какой дозе. Но я могу объяснить, как это делать технически. Чтобы не навредить. Он перевел взгляд на ампулу, а после посмотрел на остальных.— У вас есть подушка? — спросил он. — Любая, ненужная. Чан переглянулся с Ханом. Хан молча встал, подошёл к куче вещей у стены, вытащил старую, выцветшую подушку без наволочки. Принёс, положил перед Сынмином. — Шприц дайте, — сказал Сынмин. Чонин подал. Сынмин взял его в руки – пальцы дрожали, и пришлось сделать усилие, чтобы удержать. Он набрал в шприц воды из кружки, которая стояла рядом, выпустил пузырьки. Он поднёс шприц к подушке, замер, подбирая место. Потом медленно, объясняя каждое движение, ввёл иглу в ткань. — Надо попасть в мышцу, — говорил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В бедро или в ягодицу. Не глубоко, но и не поверхностно. Игла должна войти под углом… Он говорил, а гибриды слушали – Феликс и Хёнджин впитывали каждое слово, Чан, Минхо и Чанбин замерли, Хан подошёл ближе. Чонин стоял рядом, не отрывая взгляда от руки Сынмина. — Потом надо медленно нажать на поршень, — Сынмин показал. — Не резко. Спокойно. Он вытащил иглу из подушки, положил шприц рядом. — И потом обработать место. Спиртом или чем-то подобным. Чтобы не занести заразу. Он замолчал. Усталость навалилась внезапно, как стена. Голова закружилась, и Сынмин почувствовал, как Чан снова его поддержал, не давая сползти. — Теперь вы, — сказал Сынмин, глядя на Феликса и Хёнджина. — Попробуйте. Феликс взял шприц первым. Пальцы у него были крупные, сильные, но двигались они осторожно, почти невесомо. Он повторил движение Сынмина — ввёл иглу в подушку, чуть глубже, чем надо, но Сынмин только кивнул. — Хорошо. Давление поменьше в следующий раз. Феликс кивнул и попробовал снова. Лучше. Хёнджин взял шприц следом. Двигался так же уверенно, как и во всём остальном, но Сынмин заметил, как дрогнули его пальцы перед уколом. Хёнджин боялся сделать больно не себе, а Сынмину. — Правильно, — сказал Сынмин тихо. — Ты всё сделал правильно. Хёнджин поднял на него взгляд. В глазах его мелькнуло что-то — благодарность? Удивление? Он быстро опустил шприц и отошёл на шаг. Остальные тренироваться не стали. Они стояли и смотрели, запоминая. Сынмин перевёл взгляд на Феликса, который сжимал шприц в руке, уже третий раз повторяя движение. Феликс заметил его взгляд, поднял голову, и Сынмин вдруг увидел в его глазах то, чего никогда не видел в чужих глазах. Ни дома. Ни в школе. Нигде. Беспокойство. Настоящее. И какое-то тёплое, тяжёлое чувство, от которого защипало в носу и перехватило горло – и это был не симптом болезни. Они хотели научиться. Для него. Они не хотели, чтобы он умер. Сынмин опустил голову, пряча лицо в груди Чана. Чан ничего не сказал — только рука его на плече Сынмина чуть сильнее сжалась. Не больно. Крепко. Неужели, — подумал Сынмин, чувствуя, как тепло разливается по груди, не имеющее ничего общего с лихорадкой. Неужели в моей жизни наконец-то появились те, кому я не безразличен?