Collar & Claw

Сознание ускользало, растворялось в тягучей, липкой темноте, и Сынмин не стал бороться. Он провалился в сон – тяжёлый, душный, полный образов, которые он надеялся никогда больше не увидеть. Сынмин не понимает, где он. Вокруг темнота, но не та, в которой можно спрятаться, а та, которая давит на глаза изнутри. А потом вспышка Он сидит за длинным столом из светлого дерева. Напротив мать, отец. Они едят молча. Сынмину двенадцать, он приносит из школы пятёрку, кладёт дневник на край стола, рядом с отцовским кофе. Отец скользит взглядом по цифре, кивает один раз и отодвигает дневник обратно. Ни слова. Сынмин ждёт. Секунду. Две. Тишина такая плотная, что слышно, как муха бьётся о стекло. Он убирает дневник и идёт в свою комнату. Никто не говорит ему "молодец". Никто не спрашивает, как прошёл день. Если бы он принёс четвёрку, разговор был бы. Короткий. Холодный. Жестокий. Картинка дергается, перематывается. Теперь он лежит на кровати лицом в подушку, и спина горит так, будто по ней провели раскалённой проволокой. Он не кричит. Он уже знает, что кричать нельзя. Отец стоит рядом – Сынмин не видит его, только чувствует присутствие. Тяжёлое. Спокойное. Ремень в руке –обычный, кожаный, тот, что висит в прихожей. Мать сидит в кресле у двери, сложив руки на коленях. Она не смотрит на него. Она смотрит на стену. «Мы не хотим привлекать лишнего внимания», – говорит она после. И Сынмин знает, что это значит. Его бьют так, чтобы синяки оставались там, где их никто не увидит. На спине. На рёбрах. На бёдрах. Там, где даже шорты скроют следы. Картинка снова меняется. Он стоит перед зеркалом. Ночь. В комнате никого. Он медленно стягивает футболку и смотрит на своё отражение. Тело покрыто синими и фиолетовыми пятнами – одни свежие, тёмные, другие уже желтеют по краям, заживают. Он знает расположение каждого. Он поднимает руку и касается кончиками пальцев самого большого синяка – на спине, чуть ниже лопатки. Больно. Но он не убирает руку. Он смотрит на себя в зеркало, и губы его шевелятся без звука. Он не думает, что родители не правы. Он не может. Страх въелся в него глубже, чем эти синяки. Вместо этого он думает: «Наверное, я действительно заслужил. Если бы я был лучше… если бы был полезнее…» Он не заканчивает мысль. Потому что зеркало вдруг трескается, и из трещин течёт не кровь, а темнота. Она заливает комнату, заливает его самого, и он падает, падает, падает… …и просыпается в холодном поту, не понимая, где он, и сколько времени прошло. Сердце колотится где-то в горле, перед глазами всё плыло. Комната кружилась, распадалась на цветные пятна, собиралась обратно и снова распадалась. Сынмин зажмурился, но это не помогло. Жар разливался по телу, кожа горела, а внутри было пусто и холодно. Он лежал на своём матрасе и не мог пошевелиться. Тело не слушалось, мышцы превратились в вату, каждый вдох давался с трудом. Я болен, — подумал он отстранённо. Где-то рядом раздавались голоса – приглушённые, далёкие, будто через толщу воды. Сынмин не разбирал слов. Он просто лежал и смотрел в потолок, который то появлялся, то исчезал, смешиваясь с цветными кругами перед глазами. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. А потом он почувствовал руку. Чужую, прохладную, которая легла ему на лоб и замерла. Сынмин вздрогнул рефлекторно, всем телом, но почти сразу же расслабился. Прохлада разливалась по лицу, снимая жар, успокаивая пульсирующую боль в висках. Рука была твёрдой, пальцы длинными. Сынмин прикрыл глаза и позволил себе просто чувствовать. Не думать. Не бояться. Только это прикосновение, прохладное и почему-то почти нежное. Когда рука исчезла, он не сдержался – тихий, жалобный звук вырвался из горла сам собой. Ему было бы стыдно, но сил на это не осталось. — Тш-ш, – раздалось где-то над ухом. Потом его приподняли, сильные руки подхватили за плечи, прислонили спиной к чьей-то груди. Сынмин дёрнулся было, но сопротивление быстро сошло на нет. Он всё равно ничего не мог сделать. Ему насильно открыли рот, пальцы сжали челюсть, разжали зубы, и в рот полилась тёплая жидкость. Горькая, противная, с травяным привкусом и ещё чем-то неуловимо мерзким. Сынмин попытался отвернуться, но его держали крепко. Жидкость лилась в горло, заставляя кашлять и давиться. Он не успевал глотать, половина тёплого отвара стекала по его подбородку, по шее, за ворот одежды, оставляя липкие, холодящие кожу дорожки. Он чувствовал, как промокает ткань на груди, как капли добираются до ключиц и ниже, но не мог ничего с собой сделать – горло сжималось спазмом, лёгкие горели, а чьи-то пальцы всё так же держали его голову, не давая вырваться. — Глотай, – услышал он голос. Твёрдый, спокойный. Командный. Всего одно слово. Никакой жестокости в нём не было, только уверенность, не терпящая возражений. И Сынмин, привыкший подчиняться, вдруг перестал бороться. Он сделал усилие, переборол спазм в горле и глотнул. Жидкость пошла легче. Второй глоток. Третий. Наконец жидкость перестали вливать. Рот отпустили, и Сынмин, не думая, не соображая, что делает, уткнулся лицом в чью-то шею. Тепло. Он не хотел думать, чья это шея. Не хотел представлять, что с ним сделают за такую дерзость. Он просто хотел, чтобы его не трогали. Чтобы дали уснуть. Он почти заснул. Почти провалился в темноту, которая не сулила ничего хорошего, но хотя бы была знакомой. Но его снова потревожили. — Надо переодеть, – услышал он голос. – Весь мокрый. Фу, какой он липкий. Сынмин не понял, что происходит. Он плыл где-то между сном и реальностью, и окружающий мир доходил до него обрывками – чьи-то руки, чужое дыхание, запах пота и трав. Голоса, много голосов, но Сынмин даже не пытался сконцентрироваться на словах. Его приподняли. Чьи-то руки держали его за плечи, не давая упасть. Сынмин чувствовал, как сначала с него сняли куртку, потом стягивают мокрую, противно липнущую к телу рубашку. Руки у него были слабые, ватные, он пытался помочь – дёрнул плечом, чтобы освободить рукав, – но движение вышло вялым, почти бесполезным. Гибриды действовали быстро. Они просто поднимали его конечности, как у куклы, сгибали в локтях, вытаскивали из рукавов, и Сынмин не сопротивлялся. Не потому, что не хотел, а потому что не мог. Холод ударил по телу, как только мокрая ткань исчезла. Сынмин задрожал – мелко, часто, так, что зубы застучали сами собой. Кожа покрылась мурашками, дыхание перехватило. — Быстрее, – сказал кто-то. Потом его начали обтирать. Ткань грубая, сухая, скользила по спине, по рукам, по груди, впитывая пот и влагу. Сынмин вздрагивал при каждом прикосновении, но не мог отстраниться. Он чувствовал, как руки гибридов двигаются быстро и уверенно, без лишних движений, без стеснения – как будто они делали это сотни раз. Торс, на котором он лежал, был тёплым. Очень тёплым. Намного теплее, чем воздух вокруг. Сынмин инстинктивно прижимался к этому теплу, ища спасения от холода, который разъедал его изнутри. Чья-то рука – большая, тяжёлая, лежала у него на затылке, не давая голове запрокинуться. Его приподняли за плечи, и что-то мягкое, новая рубашка, скользнуло по рукам, накрыло плечи, грудь. Пальцы, не его, чужие, быстро застегнули пуговицы, поправили воротник. Потом штаны. Сынмин даже не заметил, как старые мокрые штаны исчезли и вместо них появились сухие – мешковатые и тёплые Всё заняло не больше минуты. Гибриды работали слаженно, как единый механизм, и Сынмин вдруг подумал – сквозь жар, сквозь дрожь, сквозь липкий туман в голове, – что за ним никогда так не ухаживали. Даже родители. Потом его подхватили и понесли. Сынмин не открывал глаз, не пытался понять, куда его несут. Голова кружилась слишком сильно, тело ломило, и он просто позволил себя нести, безвольно свесив руки. Его опустили на что-то мягкое. Сынмин почувствовал это сразу – под ним было не жёсткое, пыльное одеяло и матрас, а что-то другое. Простыни были тёплыми. Не просто сухими, а именно тёплыми, будто кто-то специально прогрел это место перед тем, как положить его. Сынмин почувствовал, как его укутывают – сверху легло одеяло, тяжёлое, пушистое, накрыло с головой почти. Он хотел спросить, чьё это место, но язык не слушался. Где-то рядом трещала печка. Он попытался открыть глаза, но почувствовав руку на голове, которая мягко гладила его, Сынмин больше не хотел бороться со сном. Он просто лежал, чувствуя, как жар постепенно отступает, как дрожь утихает, а тело расслабляется. Сынмин глубоко вздохнул и провалился в темноту. На этот раз его никто не тревожил.