Три богатыря и Волшебный камень

— Отведай-ка силушки богатырской! После этих слов летит бусурман несчастный — аж лес шумит. Да и с глухим стуком приземляется к груде таких же вражьих сынов, да поверженных. — Пять шагов, — насмешливо изрекает Скарамуш, удалец еще тот. И к товарищам обращается: — А вон тот — аж на семь отлетел. Сдаешь позиции, Чайльд. Так называемый Чайльд задумчиво бросает взгляд на тушку, что рухнула аж на дальний муравейник. Но отвечает уже третий из них, Альбедо: — Так тот полегче будет. Дерзкий вояка еще немного топчется по копне врагов. Хорошо хоть выделывать выкрутасы не стал. А то ведь совсем заскучали силачи наши в бою с разбойниками: так легко побеждали, что вскоре стал им бой в потеху: — Глядите, братцы, слыхал я, за бугром забава известная, — ухватил Чайльд кошлатого недруга за чуб, — метание ядра зовется! И давай вертеть вражину, как камень в праще: — Вот так крутишь, — поясняет он, — целишься! И… бросаешь! Полетело оно, как перелетная птица над землей, аж посвистывало. Парни только ладони ко лбам прикладывали. Вот так и забавлялись богатыри русские в бою. И тут раздается труба громкая — гонец прискакал. Да не просто прискакал, а… — С посланием от царя! — важно выкрикивает белобрысый парнишка. Поддакивает ему конек рябой, с характерным ржанием. Богатыри переглядываются меж собой: мол, одно задание только закончили — держите вам второе. А гонец уж разворачивает грамоту, прокашливается и читает: — Повелеваю богатырям немедля явиться в покои царские. Имею разговор к вам. И чтоб без лишних ушей. Кон… — запинается он. — конф… конфе… кон-фи-ден-ци-аль-но! Вот. Подпись. Чжунли, князь киевский. Сворачивает грамоту. И двинулись витязи в путь-дорогу. Почетом у царя пользовались удальцы — и за силу свою, и за то, что в трудную минуту на выручку приходили. За помощь достойную готов был князь богатырей в шелках купать да попутно прославлять. А тем же что отказываться? Вот и несли они службу верную повелителю своему. В дороге Чайльд насвистывал разухабистую мелодию, поглядывая на товарищей, слегка поотставших. Альбедо в раздумьях шагал, словно прогуливался, а Скарамуш раз за разом, посмеиваясь, косился на гонца, что и верхом на скакуне не поспевал за богатырями. Путь выдался не слишком долгим — да и не шибко занимательным. И вот ворота княжьего двора медленно распахиваются, впуская воинов. Пройти пришлось немало ступеней, покивать головами многим боярам, дабы наконец добраться до дверей царских покоев — и постучать. Раз постучали — не отворили. Во второй раз постучали — нет ответа. В третий уж не выдержал Чайльд, вскипела конопатая голова: — Княже, это мы! Вмиг впустил. — Чего ж звал, батюшка? — едва войдя, закидывает Скарамуш, — Мы только с порогов да на пороги — скоро и дома признавать перестанут. Он пожаловаться любил, такая уж у него натура. Да и в последнее время настрой у него вовсе худой царил — злобных шпилек стало больше, колет кого ни попадя. — Да тебя дома не признает разве что собственная печь, лежебока ты, — хихикает Чайльд, а Скарамуш в ответ лишь злобно косится — ибо, так сказать, субординация! Негоже при владыке собачиться. И только Альбедо вежливо ждет, пока князь заговорит. Чжунли выжидает еще несколько секунд, и лишь потом молвит: — Дело для вас есть, товарищи. И принимается объяснять, что нашли в лесу дремучем камень. Да не простой — волшебный! То бишь, желания исполнять может. Наматывает круги по покоям князь, медленно расхаживая, рассказывая ту историю. Ему бы где учительствовать — рассказчик он знатный. Богатыри слушают внимательно да на ус мотают. — Видите ли, — продолжает Чжунли, — легкого счастья горожане ищут. Бросают работу, семьи, идут к этой глыбе, теряются, не возвращаются! Так быть не должно — позор это для царства киевского! Разберитесь. Останавливается, встает лицом к парням и добавляет, по-деловому: — Повелеваю принять меры, дабы подобное впредь не происходило. Не нарушая при том естественного порядка вещей. Хорошие рассказчики не всегда изъясняются ясно, зато — красноречиво. Такое же красноречивое непонимание проступает на веснушчатом лице Чайльда, и потому он переспрашивает: — Княже, а уточните… как именно устранить? Скарамуш насмешливо фыркает, уловив в голосе товарища недоумение. Да глаза его то и дело бегают в сторону. Альбедо же прислушивается еще внимательнее. — Не результат важен, — поразмыслив, выдает батюшка. И снова ходит туда-сюда, — а состояние, при котором подобных случаев не возникнет. Действуйте так, чтобы нужда во вмешательстве сама собой исчезла. Поднятый вверх указательный палец придает словам вес, и требовать дополнительных разъяснений Чайльд уже не осмелился. Подумал, что и сам допрёт. — Вам все понятно? — Да, батюшка. Хоть богатыри и ответили хором, интонация у каждого была своя: Чайльд медленно кивал головой, делая вид, будто смекнул, что к чему; Скарамуш же ответил тише, и в глазах его появился задумчивый блеск еще с той минуты, как Чжунли рассказал о самом существовании камня. Будто и не принимал он в расчет сам царский приказ. И лишь Альбедо не выказывал однозначности — то ли ему все ясно, как белый день, то ли парень просто притворяться горазд. А затем затворяются ворота царского двора. И Чайльд говорит сразу — не выжидая: — Ну что, братцы? — парень вытаскивает из-за пазухи меч и крутит его, словно осматривает, пригодно ли оружие, — справятся ли ваши мечи камень крошить? Или пойдем на рынок, за кирки торговаться? — Что? Что ты такое городишь? — не понял Скарамуш. Чайльд в ответ лукаво улыбается и прячет меч: — Как это — «что»? Совсем ты сегодня невнимательный. Князь прямым текстом сказал — уничтожить глыбу. Устранить проблему. Вот я и спрашиваю, как— Однако Скарамуш перебивает товарища: — Ты что, борщевика объелся? Совсем одурел? Какое «уничтожить»? Нам стоит придумать что-то другое! — А что не так? — переспрашивает тот. — Думаешь, не справимся? Альбедо, что скажешь? Чайльд поворачивается к третьему товарищу, до сих пор молчавшему, но Скарамуш снова вставляет свои пять копеек. — Да не будем мы уничтожать камень! Нельзя. Он же ведь… — чешет черноволосый затылок в попытке что-то придумать, — волшебный! То есть… проклятый. Освободит какую-нибудь силу, если расколешь… И говорил он так, будто собственным выдумкам сам не верил. Но продолжает: — Еще, не дай бог, что-нибудь с Киевом случится? А если темные силы освободим? Да царь нам головы повыкручивает! — Ой, ну что за небылицы! — раздраженно отмахивается рыжий и буравит братца взглядом. — А ты с каких пор у нас царя боишься? Ты мне зубы не заговаривай, друг. Ты что-то задумал, верно? И косится на Альбедо, ища поддержки. Скарамуш же внимания ни на кого не обращает: принимается объяснять свою точку зрения уже более убедительным тоном. — Да что с тем камнем придумаешь? Я заколдованные вещи не трогаю. И не лезу их ломать, в отличие от некоторых! — Вот оно как? А я-то думаю, я все понял: ты хочешь всю награду в руки свои загребущие прибрать. — Чайльд уже казался не на шутку разъяренным. Его ноздри то раздувались, то сдувались. — А знаешь что? Думаю, нам стоит разделиться. Пусть каждый исполняет по-своему. Он разворачивается и ковыляет гордо в сторону леса, а за пазухой лишь меч поблескивает. Хорошо хоть царь на карте указал, где тот камень вообще стоит. — Вот же олух рыжий… — униженно бормочет Скарамуш. — Ну и пусть. Он и так сам не дойдет. Смекалки не хватит. Еще и вернется за помощью… И вдруг замечает на себе сдержанно-изучающий взгляд Альбедо. Тот никак ситуацию не комментирует. — Впрочем, знаешь… нам, пожалуй, и правда стоит поодиночке поработать. Ну что ж, я пошел… — Скарамуш в последний раз неуверенно косится на друга, а потом шагает в противоположную от леса сторону — в город. Альбедо лишь пожимает плечами и остается смотреть, как фигура Чайльда уменьшается, чем дальше он идет. — Интересно, он в курсе, что это самый длинный путь к камню? *** Дремучий лес встретил Чайльда чащобами непроходимыми: пришлось молодцу на каждом шагу мечом размахивать да ветки с лозами рубить, будто комара какого противного отгоняет. Пару-тройку раз вступил в трясину, нескольких жучков раздавил, где-то в мешочек орешков нарвал, а затем и вовсе одолела его скука. Как же кстати, что дорогой повстречался милый друг — доблестный скакун, Кейя звать. Да, видать, доблесть в этот раз ему не пригодилась — в плену оказался конек гнедой! Веревками связанный, только копыта в разные стороны торчат. Чайльд времени не терял: лишь только уловил богатырским ухом, что кому-то помощь требуется, вмиг сорвался на скорость нечеловеческую, добежал до поляны и одним махом вражью сволоту пораскидывал. Все ребра гадам пересчитал! Теперь идут они оба по тропе лесной, нога в ногу — копыто в копыто. — Но как же хорошо, что это ты в плену был! — притягивает Кейю за громоздкую шею герой наш. И тут же запинается под осуждающим взглядом друга: — Ну… я имею в виду, я рад, что именно тебя повстречал. С тобой вдвоем всяко лучше, чем одному. Сомнительная похвала. Кейя лишь гривой трясет. — А скажи-ка, Кейя, чего ж тебя цыгане в плен взяли? Чем успел насолить? — не унимается Чайльд. — Да так… все как всегда, — отвечает тот. — Небось, языком бескостным плескал, — догадывается богатырь. Кейя не спорит — стало быть, правда. Зато принимается донимать спутника вопросами, один за другим, без передышки. Да так, что и мертвого из-под земли достанет — видимо, у цыган научился. — Ну, я, конечно, слыхал кое-что про этот камень магический, — выдает свое мнение Кейя после рассказа Чайльда, — да не представлял я, что аж такая это вещь дивная! И что, правда по дороге теряются? Чайльд кивает: — Ну, так князь говорит. — Ну и ну… с ума сойти можно. Несколько секунд идут они молча, лишь конское фырканье слышно — то хвостом, то гривой ветви зацепит. А богатырь рыженький раз за разом за корни цепляется сапогами кожаными. Однако долго язык за зубами держать Кейя не в силах: — А не помышляешь ли ты часом сам желание у камня загадать? Прямоугольные зрачки подозрительно оглядывают парня: мол, раскусил я тебя, братец. Что задумал? — А вот и не угадал! — весело скалится Чайльд, аж ямочки на щеках играют. И продолжает: — Желание у меня такое, что никакой камень не поможет. Это под силу лишь мне — и моей, как говорится, целеустремленности. Не просёк Кейя — только брови домиком съехались. Да все ж сдался Чайльд, голос у него вкрадчивый становится: — Так и быть, расскажу я тебе. Только ты ж никому! Ни слова! — прикладывает он палец к губам, — особенно матушке моей. Голос его вдруг так мягко звучит, что хоть к ране прикладывай. — Руку я просить буду у душеньки своей. — А. Тю! Ты ж уже год собираешься, — ржет Кейя. — Да и знают все. — Вот бездушное ты парнокопытное! — Чайльд дает легонький щелчок другу. А у того все равно копыта подкашиваются. — В этот раз все иначе. Носит любушка под сердцем дитя наше. Месяц уже! Чую я: надо мне доказать, что достоин я супругом зваться! И что гожусь я не только на сбор дани с басурман. — О-о-о… — с пониманием тянет Кейя. — Вот потому и камень этот мне — что прошлогодний снег. Тут все только от меня зависит. А как попрошу услуги у чар — стыд мне. Значит, сам не справляюсь. Уничтожу камень, царь героем признает, а Люмин — с любви на шею бросится! Решимость Чайльда вызвала у Кейи такой восторг, что тот бы в ладоши хлопал, кабы они у него были. Вместо того присвистывает: — Ну даешь! Ну жених! — Ты ж смотри: никому! А то на колбасу пущу, — шутливо грозит пальцем тот жених. Кейю же не унять: — А на сватовство меня возьмешь? А в дружбы? — Где это ты коня видел среди мужиков почетных? — Так я маститый! Я, скажу тебе, скакун не простой, а благородный. Видишь, какой окрас ровный? — Ай, да пусть! Будешь дружбой моим, только хвостом сильно не маши — еще батюшку заденешь. — А крестным сделаешь? — Отстань уже!.. Так и продолжали они идти с веселым разговором. *** А вот Скарамушу в городе было не до забав: среди гула базарного надлежало выведать немало, прежде чем решать, куда крутить дальше. А потому назвал он это — разведка. В разведках Скарамуш часто бывал со своими братьями-богатырями: втроём они и с турками дело имели, и с драконами, и на порогах выступали. Да цель была одна — не дать Киеву пасть под гнётом вражьим. В этот же раз намерения были сердечного рода. Однако ощущались не менее грозно! Петляя улицами, всё суше становился котелок Скарамуша от думанья. Спрашивал себя: чего же хочет она от меня? Но дальше этих размышлений не сдвинулся мозг юношеский ни на шаг. Зато какая-то мысль-то поселилась ещё в покоях княжеских: а что если к магии прибегнуть? Авось, поможет. Разумеется, сперва, по правилам всякой порядочной разведки, следовало разузнать, действенная ли это штука — камень. А о каком-то сложном пути и волноваться нечего — богатырю-то. Вот и собрался Скарамуш на рынок, ибо правда эта всем известна: базарная крикунья — лучше всякого вестника. И шляется он рядами, словно коза без привязи, а пользы — никакой. Ни шиша слухом богатырским не ловит, лишь пирожки с прилавков таскает. Но вдруг среди болтовни про неурожай да скотину вредную слышится: — …да говорю тебе, что это какие-то высшие силы были! О. А это ещё что такое? Скарамуш мигом делает полуоборот и шагает назад, ближе к голосам беседующим. Подкрадывается совсем рядом, за прилавком с бубенцами приседает — только лоб его бледненький видно да макушку смоляную. — Ну я ещё такого сроду не видала! Веришь? Бывает же такое! — бабёнка с узлом под мышкой в удивлении аж руками хлопает, а её собеседница охает. Скарамуш замирает. Правое ухо навостряет и ближе подвигается. — Так я ещё и в церковь бежала со страху. Подумалось, чёрт какой ко мне привязался… — шепчет первая. — А дальше что?.. Поймала?.. — Ай! — машет рукой та цокотуха. — Благоверный мой на дерево залез да и поймал. Чуть не сверзился! — Но я ещё никогда не слыхала, чтоб ветер такой лютый был, чтобы верёвку с одеждой сорвать, — причитает другая. — То-то же! Ну что за нелепость? Скарамуш выдает тихое: «Тьфу ты!» — и уже готовится улизнуть. Он-то думал, сейчас что-нибудь дельное услышит, а оно вон как — сиди да о бабьих приключениях слушай! Раздражённый, он и не заметил, что, вставая, задел прилавок деревянный. Тот качнулся слегка, а звону — как с колокольни на Пасху. Паренёк оцепенел. Тётки вмиг его узрели — и подняли визг на весь рынок. Та, что, видно, торгашкой была, схватила первый попавшийся подзвонок и как огрела по башке хлопской! Аж гул пошёл! Ох и началось… — Ах ты ж супостат паршивый! Красть он тут надумал! — сыплет она ударами, будто поле засевает, — ворюга поганый! Вон! Вон отсюда! Едва-едва вырвавшись из тяжёлой хватки бабской, Скарамуш дал дёру — аж пыль поднялась. Через какое-то время остановился он и вздохнул — ну вот, сколько времени отняла эта «разведка», а толку никакого. Вот что за напасть! Ещё и до сих пор звон в голове стоит, словно причащаться ходил. Пнул паренёк какой-то камешек и выдохнул по-мученически. Уселся на лавку да всё ушибы растирает, нос повесил: — Женщины… *** — Намотай на ус и заруби на носу: коль придёт кто сюда — пока не заплатит столько, что и нескольким волостям не под силу, и удостоверение не покажет, — до тех пор дальше не пускай. — А сколько волостям под силу? — Как за три лета дани. — А в числах? Альбедо устало потирает переносицу. Вздыхает: — Ну не знаю… скажи, килограмм золота. Он чешет подбородок и, помыслив, добавляет: — А как бусурмане пожалуют — проси два. Понял? — Понял, — тянет собеседник. Такой-то подход у Альбедо был к приказу княжьему: нанять сторожа решил. Хорошо, что на примете родственник непутёвый был: всё жаловалась тётка Алиса, что сына никак не пристроит к делу. Тот, видишь ли, ни к ремеслу, ни к промыслу не гож. Только целыми днями на балалайке бренчит да бражку попивает. И вот только про бочку питья заикнулись — шалопут тут как тут, к службе готов. А как услышал, что это ещё и служба царская, так и вовсе поплыл. От гордости, само собой. Куда там дружине до его статуса! — Венти, а ну не дрыхни, — не раз одёргивал его Альбедо, приведя к камню, — ты это место сторожить должен, да дань с простолюда стягивать. А ты бока вылёживаешь. Но не всякую развязку Альбедо просчитал — к гадалкам-то не ходил. Вот и случалась частенько этакая, как говорится, конфузия: — Вам, дядька, куда? — спрашивает Венти всякого путника, с валуна ноги свесив. — Ясное дело, к камню. Это ж ты на нём сидишь? — в ответ бросает мужичок. — Может, и на нём. А вы, дядька, удостоверение покажите. — Какое ещё «удостоверение»? — Ну! Грамота какая, авось, имеется. И цель визита обозначьте. Как признаем легитимным — уведомим. Но за желание всё равно платить придётся — кило золота. Несколько секунд взгляд сторожа оценивающе гуляет по мужичку: — Хотя… нет. Два! Взбеленился мужичина: — Ты что несёшь, окаянный? А ну пускай! Я сюда такой дорогой шёл не абы, это вот, со всякими иродами языками сцепляться. — Не могу, — качает головой Венти и поясняет ехидно: — Бюрократия — слыхал про такое? Враз злоба лицо холопское скривила. Рванулся он к стражу да и давай молотить бедолагу. А тому и ответить нечем — кашу в детстве не любил. — Ах я тебе дам бюрократию! Вот ты пигмей борзый! Сейчас получишь по бюрократии под каждый глаз! Мужик со всей силы влупил — Венти и с валуна слетел, словно мешок. Что называется, причинно-следственные связи. А Альбедо лишь хмыкал себе, наблюдая со стороны и щурясь: — Вот как… значит, не так. *** Всё миновались берёзки хрупкие, да вдали оставались дубы могучие — путь укорачивался. Ну, по крайней мере, так говорила карта. На деле же водились герои наши лесом не первый час — и всё хоть об стену головой бейся. — Я тебе своим зубом золотым клянусь: я это раздорожье топтал уже три раза, — досадует Кейя, — заплутали мы. Пора назад возвращаться. — Да погоди же, — Чайльд останавливается посреди тропы и разворачивает карту едва ли не в сотый раз: — Смотри: мы сейчас тут, — указывает он на левый уголок, — пройдём ещё чуток на восток, — ведёт палец вправо, — и через каких-то два часика будем у озера. А там и до камня рукой подать! И сворачивает лист. — Ой, не смеши мои подковы! Ты уже так говорил в прошлый раз, — фыркает Кейя, — и вот мы снова тут. Чайльд озирается вокруг — и правда, местечко знакомое… — И что ты предлагаешь? — с досадой спрашивает он. — Вот что: пойдём мы в другую сторону. Хоть вид перед глазами сменим. И зацокали копыта Кейи, на этот раз — влево, не направо. Теперь же долго блуждать не пришлось: вскоре перед молодцами показалась хижина запылённая посреди болот, камышами украшенных. — А это что за терем неприглядный среди лесу дремучего? — фыркает жеребец. — Вот что за мода пошла? Прямо посреди строя забрасывают! — Ой ты чучело гороховое, не неси пургу! — отмахивается Чайльд. — Пойдём лучше, путь выведаем, может, у людей добрых. Уже собрался перескакивать лужи мутные богатырь конопатый, как вдруг поднимается избушка да на куриные лапки встаёт. Такого на карте не значилось. — Ха! — восклицает Кейя, — да это ж ведьминская лачуга! Вот тебе и добрые люди! Сейчас бы как спросили за дорогу — вовек беды не обобрались бы! Ещё ржёт немного жеребец мастистый, а затем вытирает слезу, что от смеха проступила, и говорит уже серьёзнее: — Ну, хватит, нечего тут торчать, — оборачивается он к хатке задом, а к лесу передом, — тут сама Рейн обитает, ещё как нашлёт напасть или хворь какую со злости колдовской. Тебе оно надо?.. Чайльд?.. Да не далось голос разума парню услышать — пока конь говорил, богатырь уж прыгал к хатке по лестнице, словно по приказу поданной, — и никаких волшебных слов не понадобилось. — Вот же турок небесный… — бурчит Кейя. И не осталось ему ничего, как двинуться следом. Приотворяются двери избы зловещей — и враз будто затхлым духом огревает. Гостей непрошеных так и перекосило. — Похоже, ведьма тараканов травит, — шепчет жеребец. Глаза Кейи цепляются то за шкуры звериные, к стене прибитые, то за сушёных ящериц да бабочек, что на полотне разложены. Он вздрагивает. А вон ещё и печь здоровенная… может, там таких же гуляк, как они, и запекли давным-давно… Внимание Чайльда же приковал столик у стены. А точнее — вразнобой расставленные колбочки всяческих форм и цветов. Потянулась рука Чайльда те сосудцы трогать. Да не успел. Вдруг хватает кто-то его за запястье: — Чего это вы тут выискиваете? Вот и хозяйка не замешкалась. — О, — не растерялся Чайльд, — а мы по делу, за помощью пришли. Ты ж ведьма, так? Она смеряет его взглядом — долгим, молчаливым. Светлые брови медленно сходятся к переносице. — Ну, я бы сказала, что к науке я ближе, чем к колдовству… а ты сам кем будешь? И усаживается на стул. Кейя зыркает то на женщину, то на товарища — и хлопает себя по морде: — Пропали мы… А Чайльду, видно, и чёрт не брат, вот он и рассказывает: — Я Чайльд, — без тени сомнения объявляет он, — богатырь русский! А это Кейя, скакун доблестный, помощник мой. И как на духу выклал: — Дорогу держим к камню магическому — да всё дойти не можем. Ты бы помогла как-нибудь, старушка? — блестят весело его глаза, — может, коврик какой летающий имеется? Слыхал, за бугром эта штука в ходу. Ведьма лишь щурится. Кейю это озадачивает страшно, так что он впрягается: — А впрочем, коль идей нет, то мы, пожалуй, пойдём себе. — и тянет богатыря к выходу, — премного благодарны за помощь! Но нам уже пора. Здоровья вам и вашему… хозяйству! Однако Чайльд недвижим — хорошо хоть не упирается. — Скакун у тебя пригожий. За сколько продашь? — вдруг спрашивает ведьма. — Э… что? — цепенеет Кейя и с Чайльдом переглядывается. Несколько мгновений они молча таращатся на ведьму. — Он не продаётся — это друг мой верный, — вступается за Кейю витязь. — Вот как… тогда, может, сыграем? Коль выиграешь — в ступе доставлю прямо к камню, а проиграешь — шкуру своего друга отдашь мне на служение. Она задумчиво побарабанила пальцами по столу и добавила: — А заодно и свою. Чайльд на раздумья не потратил ни секунды: — По рукам! *** Стук отдаётся звонким отголоском в черепе. Настолько однотонным, что и заснуть можно. Но вспышка боли мигом приводит в чувство. — А ну кыш! Скарамуш гонит дятла, что будто послание какое строчил — так уж рьяно выстукивал по мальчишечьим вискам. До поры до времени терпимо было — пока не прилетело клювом в глаз. Богатырь поднимается со ступеней церковных. Просидел он тут в полудрёме не один час. Чует: спина одеревенела, голова не варит, конечности ватные. Да сколько ж ещё придётся околачиваться медведем в малине, пока что-то путное прояснится? Вот же каменюга проклятая! Скарамуш подбирает какой-то мелкий камешек и, воображая, что это тот самый, магический, швыряет изо всей силы, куда только глаза глядят. Похоже, куда-то да попал, потому как вдруг слышит — кто-то бранится: — А поосторожнее никак? Это что за напасть такая! Уже и средь бела дня разбоя не чураются! Вот незадача. Отлетает галька от женской спины. Не успел Скарамуш и с ответом собраться, как почуял — кто-то встал сзади. Резкий голос рассекает тишину: — Ну так сходи, может, челом побей в покоях княжьих. Авось, наряд дружины выдаст — такую шишку охранять. Паренёк оборачивается и видит за собой — шнырь какой-то тут торчит, да на всех свысока поглядывает. Одеяние его поношенное и выцветшее, ворот перекошен, на руках следы чернил, а глаза — будто маку перебрал. Скарамуш делает шаг в сторону: мама учила с окаянными не связываться. — Тьфу, нечисть… — бормочет потерпевшая, отворачиваясь. — И корова бы не лизала. Слава богу, из школы погнали, как библиотеку спалил… а чтоб тебе ни дна, ни покрышки… И ускользает поспешно — глаза у страха велики. — Курица базарная, — с презрением говорит незнакомец себе под нос, — чтоб их там всех перекосило с этой берестой. — Ага… — кивает Скарамуш, а взглядом уже выискивает путь к отступлению, — лучше и не скажешь. Да только хищный прищур его догоняет: — А не богатырь ли ты часом? Чего ж дрожишь, как лист осиновый? — …А ты откуда знаешь? — паренёк настораживается: не супостат какой, часом? — Да кто ж героев русских не знает? — подмигивает названный «супостат». Говорит уже с насмешкой. — Приметил я тебя. Разнюхиваешь что-то. Что конкретно? — Тебе какое дело? Ничего я не нюхаю. — Ну конечно. Я тоже так стражам говорил. Но Скарамуш уже не слушает его: — Погоди. Ты за мной следил? — Я? Нет, что ты… просто ты мне на глаза попался. — шнырь смотрит в сторону. Потом меняет тему. — Так что ищешь? Скарамуш косится на мужичка с мгновение. Да бог с ним! Уже и крошка — хлеб. И спрашивает осторожно: — Может, ты что слыхал про камень чудодейственный? — А. Вон оно что. — Мужик мигом теряет интерес. Закатывает глаза и цокает себе под нос: — Вам, что ли, мёдом возле той глыбы помазано? И давай жаловаться: — Нет бы самим что сделать — одни бездельники там ошиваются. А главное — никто и правил не знает. Недоумки! Скарамуш широко распахивает глаза. Значит, у этого чокнутого сведения есть! — Какие ещё правила? — осторожно переспрашивает богатырь. — А тебе всё так и выложи! Глянь-ка какой… — фыркает тот. А потом вдруг щурится с улыбкой скользкой: — А тебе это на кой? Сердцем чует Скарамуш: влип. Да ещё по самые уши. — Князь платит маловато? Или это что-то особое? Может, мудрости недостаёт? — Богатства? Славы? Силы? — шнырь бросает слова одно за другим, не дожидаясь ответа. — Рог изобилия? Знать все языки мира?.. — …Чью-то милость вернуть? Глаза богатырские тут же метаются к мужику. — А что, и такое можно? О. Оскаливается пройдоха. Произносит: — Хорошо заплатишь — всё как на духу выдам. — Ну и чего ты хочешь? — с сомнением спрашивает Скарамуш. — Всего-то мешочек золота. Парень выгибает бровь: не ждал такой приземлённости от… этого. — Иван-чай — штука затратная, — невинно поясняет тот. Ясно. И впрямь с дурью дружен. Скарамуш морщится. Через несколько мгновений в запятнанные ладони мужика со звоном опускается тяжёлый узелок. Красные, как сургучные печати, глаза проходимца блеснули — удача улыбнулась. Подобной щедрости он давно не видывал, по крайней мере на трезвую голову. Для Скарамуша же дело крылось не в деньгах. Потому и не до шуток было. — Как звать-то тебя? — А тебе эта ведомость зачем? — Хоть буду знать, с кого спросить. Проходимец довольно ухмыляется. — Дотторе. *** — Эй, морковноголовый, а чего это я до сих пор не вижу своего отражения в котелке? Чайльд вздыхает. Ушло у него на натирание этого несчастного баняка часа два, не меньше. А той карге всё не так. До чего она противная — аж в печёнках сидит. И надо ж было так позорно продуть! Ведьма, Рейндоттир, предложила выбрать, в какой из трёх кружек была спрятана куриная кость. Поначалу Чайльд всё угадывал, да ещё и бросал снисходительные взгляды на Кейю — мол, и чего это ты так переживал? Но с каждым разом движения женщины становились быстрее. Своими сморщенными руками она водила, будто в монастыре чётки перебирала. И когда богатырь неуверенно указал на кружку слева — она просто прыснула: «Ну почти». Вот так и сказала. После этого Чайльд уже полировал когти избушкиных лапок топором, а товарища-скакуна запрягли в плуг и погнали орать грядки. После такого унижения Кейя надулся — и слова из него не вытянешь. Да и не до бесед им было: к домашней работе ведьма коня не подпускала — всё боялась, что тот то копытами котелок поцарапает, то массивным туловищем стеклянные колбочки снесёт, а то ещё что выкинет. Потому и подпускала она его лишь камыш, будто сорняки, на болоте обрывать. Вот и не до разговоров было жеребцу — рот и так постоянно занят. Сбежать тоже не удавалось: всякий раз, когда Рейн покидала жилище, погоняя ступу на ночные шабаши, оставляла сторожить хижину с пленниками противных леших. Те сразу же сдавали ребят при любой попытке накивать пятками. А когда ведьма была дома — сторожила сама. И не дай бог кто чего вздумает отчебучить. Словом — застряли. Чайльд только-только отставил злополучный баняк в сторону и присел перевести дух — но, видимо, не судьба: — Ещё час котёл чистить будешь, — Рейн всё расставляла по полкам какие-то черепа да сушёные пальцы. Те, что покрупнее, выставляла вперёд. — И не тяни — к вечеру должен забор из костей поставить. Спустя несколько мгновений добавляет: — К нам ночью гости нагрянут. Похвастаться хочу. Глаза богатырские закатываются чуть ли не к потолку. Какие ещё гости? Тут и без того нечисти хоть отбавляй. К сумеркам забор так и не был готов. Настроение ведьме это, конечно, слегка попортило, но никакого сборища не отменило — к несчастью наших припряжённых. Стоило всей этой дряни слететься — кощей, кикимора, вий, прислужник бесовский, да ещё чёрт-те кто, — как Кейя сам чуть кони не двинул. А когда к деревянному столбу привязали пса трёхголового — тут уже и Чайльд, завидев то чудо-юдо, вздрогнул. Пошла шумная гулянка: и стол с яствами летал, и паскуды плясали, и самогон распивали. Принюхались наши молодцы — аж дурно стало. — А подайте, будьте любезны, соль. Не вижу, куда же её поставили, — говорит вий. Компания враз взрывается хохотом. — Ведрфёльнир, ты как ослеп, так совсем беспомощным стал! — глумится посланник адский. Смех его, впрочем, больше напоминал глухой кашель. — Держи-держи, любезный друг, — передаёт леший, Хрофтатюр, баночку с перцем. Едва хихиканье сдерживает. Водяник Дайнслейф резко выхватывает банку — та звякает о стол. Все стихли, будто померли: — Вот что за нечисть пошла! — цедит он, — над своими же и изгаляются. Ещё слово — сами без глаз останетесь. Будет вам за брата. И тут вдруг вклинивается кощей, что Сурталоги звался: — А передайте яички с того края стола. Эти уж все побитые. И отодвигает тарелку — не годятся. — Привычка, понимаете? — невинно добавляет бессмертный. За окном защебетал сверчок. — А ты своё побей, — выдаёт Хрофтатюр. — …Что? — Сурталоги аж выпрямился. — Ну. То, что в ларце, — уточняет тот. Сразу же поднялся такой гам, что и слова не разобрать. Кощей на Хрофтатюра с кулаками полез, споткнулся о слепого вия, а там уж и прочие подтянулись — кто с кулаками, кто с подзуживанием. Чайльд с Кейей только глядели на всё это действо и диву давались: цирк, да и только! Но тут замечают: не каждый за столом в драку рвался. Волосы белые, как снег, глаза розовые, словно цвет клевера. То ли мавка, то ли кто — Чайльд в нечисти ни уха ни рыла не смыслил. Впились те глазищи ледяным взглядом в наших товарищей, будто они девице денег должны, но в ответ та получила такие же настороженные зырки — любезная, мол, русская душа. И всё же стоило признать: от этого взгляда у ребят мурашки по спине побежали. Через какой-то час милые гости с охотой повалились спать — пьянство их доконало. Валялись чудища чёрт-те где: под столом, на нём, по полу, а кто и в печь залез. Вот тут-то друзья и решили мазать салом пятки (и подковы) да сматываться, пока есть возможность. Крадутся тихо, едва ноги переставляют — знают: Рейн и сквозь сон не глуха, проверяли. Переступают и ведьму, и кощея — тот даже храпит. А вот проходят мимо вия — Чайльд на секунду замирает. — Как думаешь, он вообще спит? — шепчет богатырь. — У него ж глаза всегда закрыты. А Кейя не отвечает. Видать, обида всё ещё не отпустила. Уже и до дверей — рукой подать, как вдруг знакомый холодок по телу пробегает: видно, мавка и не спала вовсе. В руках у неё книга, а сама девка уставилась на беглецов. А они — на неё. И она — на них. Так и стояли несколько секунд, пока она не отвела взгляд и не сказала будто в пустоту: — Идите. Только собачку не трогайте. Снова в книгу уткнулась. Откуда только взяла? Чайльд не сразу сообразил, что надо идти — уже готов был вступить в схватку с мавкой. К мечу потянулся, да Кейя, в сердцах, толкнул его в спину — не рассчитал: избушка-то, оказывается, на ножках стояла. Приземление вышло жёсткое. Лежат ребята на земле, оклематься не могут. И тут — что-то жидкое и липкое на лице. И рычание грозное слышится. Понимание приходит сразу: кого-то сейчас загрызут. Чайльд глядит вверх — а трёхголовый пёс дышит, как дракон. Мгновенно богатырь вскакивает на ноги, серебряное оружие выхватывает, но его останавливает Кейя: — Погоди, — говорит, — не трожь его. Рыжий воин меч не убирает, лишь настойчиво тычет тварюге в морду. Как всегда — никого не слушает. — С чего бы это? — Девка так сказала. Чайльд презрительно фыркает: — Ай! Ещё бы я нечисти повиновался. А Кейя подходит ближе к псу — тот уже к земле припал. — Вот опять ты меня не слушаешь, — жеребец тянется к одной из голов и начинает чесать её за ухом, — как ты вообще князю служишь?.. Собака не сопротивляется — наоборот, ластится и благодарно смотрит на скакуна. Скулит. Проходит несколько секунд, прежде чем Кейя говорит: — Отпустим его. У Чайльда чуть челюсть не отвисла. — Ты что несёшь? — огрызается он, всё ещё с мечом в руке. — А ну отойди! А то загрызёт нас обоих. Тебя ещё, пожалуй, первым. — Да ты что? Не видишь — он вовсе не злой, — жеребец продолжает гладить зверя. Тот совсем размяк: умел Кейя производить впечатление. — Ты меня и в первый раз мимо ушей пропустил — так хоть теперь услышь: освободим создание. Натирает ему эта… удавка, — говорит он. И добавляет: — Пусть хоть раз будет по-моему. Повисает тишина. Богатырь переводит взгляд с Кейи на пса: тот притих от ласки, да видно — что-то его жмёт. Чайльд разглядывает ошейник. И правда — ремень врезался в кожу, шерсть под ним стёрта. Сжалось юное сердце. Не приучен он был без нужды руку на живое поднимать. И Кейя прав. Не слушал друга — в беду и вляпались. Так что даже если это тварь из ада… — Ладно. Уговорил. Разрубил Чайльд ошейник да опустил оружие. Оборачивается к товарищу: — Пусть идёт. — Может, он тем мерзавцам горло во сне перегрызёт? — предполагает Кейя. Чайльд весело пожимает плечами. Побрели они дальше, обходя всякие болота и прочие подозрительные места — камню, видно, ждать уже и надоело. Где-то по дороге Кейя бросает: — А вообще, твоя Люмин мне ещё «спасибо» скажет. За то, что воспитываю тебя. *** Ну Дотторе! Ну жучара! Сказал тащить к камню какой-то особый жёлудь, мол, поднеси орешек — и лишь тогда чары прислушаются. Карабкаясь на какую-то вершину, до которой, поди, и птицы не долетали, где, по словам чокнутого, и прорастал тот чудо-плод («Крест даю, только там и нигде больше!» — приметил красноглазый), Скарамуш всё сильнее начинал сомневаться в этой затее. Но по дороге богатырь уже несколько раз срывался с кручи, поскальзывался и падал. Так что постыднее было бы повернуть назад, чем лезть дальше. Тем паче, что иного выхода в этой истории он не видел. Княжеский указ казался делом десятым — все мысли крутились вокруг одной горячей на голову особы. Мона была сердцу паренька мила, да это ничуть не отменяло того, что были они — как православный и католик, как сухая земля и слякоть, как кутья и пасха… словом — разные. Вообще, Мона, известная на всю округу гадалка, была как писаная икона: и умом светлая, и такая красивая — хоть с лица воду пей! А вот нравом — непонятная. По крайней мере, Скарамуш так считал. Любил он каждую её черту, да не всегда понимал — вот и ссорились, бывало. Как-то разбил Скарамуш гадальный шар Моны. Вещь, по правде сказать, была самая обыкновенная — стеклянная стекляшка, круглая, как яблоко, что иной раз из соседского сада во двор падало. Сам парень частенько заглядывал в неё, будто в зеркальце — не выскочило ли чего на лице. Случилось это, когда Мона уехала с наставницей. Игрался он тем шаром, вертел в руках — да выронил. Кругляшка грохнулась оземь и рассыпалась. Вместо целого — сотни осколков и их крошечных деток по полу. Скарамуш долго не раздумывал. Смекнул: сходил на рынок, выторговал такую же, ну почти один в один, да и поставил на то же место. «Исправил же», — подумал. А любушка, как вернулась, то ли сразу неладное приметила, то ли ещё что — да взъелась страшно. То есть… просто перестала идти на разговор. Раньше гремела, бесилась, проклятьями швырялась, а теперь — ни звука. Будто язык отрезало. — Что-то не так? — не выдержал он наконец. Она молча глянула на шар. Потом — на него. — Ты его заменил, — сказала просто. — А… ну, — пожал плечами Скарамуш. — Он же такой же. Разве нет? — Не в этом дело, — ответила Мона. Стекляшка, хоть и досталась Моне в наследство от наставницы, когда та почуяла, что скоро пальцем землю попробует, на самом деле вовсе не была драгоценной — такими везде торговали. Потому что важна была не вещь в гадании, а сам дар. Так какая разница, что за шар? — А в чём? — развёл руками парень. — Шар же не волшебный. Не дорогой. Не всё ли равно? А девушка просто сказала: — Мне это осточертело. Долго ходил-бродил Скарамуш, всё маясь в раздумьях. И что ж ей не так? А позднее озарение его так и не настигло. Поначалу он даже злился: горшки побили из-за какой-то… банки! А потом накрыло его сожаление. Что-то на душе ныло — да неясно что. Дни шли — а она молчала. И то молчание било, будто кувалдой по рёбрам. Но голубку свою терять не хотелось. Уж больно любил он её, ненаглядную такую! Так что, как только услышал он у князя про камень чудотворный, будто искру кто в голове высек. И хоть желание в мыслях ещё толком не оформилось — знал: путь это верный. А нужные слова сами найдутся. И вот, утирая капли пота со лба, Скарамуш глядит на молоденький, совсем ещё хилый дубок. И жёлуди — самые обыкновенные. Паренёк крутит головой по сторонам: может, не туда смотрит? Но ничего иного, кроме этого тощего ростка на поляне, не виднелось — разве что трава да репей. Водит он глазами по дубочку и всё выбирает, какой жёлудь сорвать, что покраше. Из тех трёх, что ветку к земле тянули, один был поцарапанный, другой — поклёванный, а третий… ну, сойдёт. Упаковав сомнительно магическое семя в два мешочка да ещё и в узелок (чтоб уж точно не пропало!), потопал богатырь к спуску. Хорошо хоть до каменюки было не так далеко. Думает про себя Скарамуш: интересно, а что ж той глыбе с этого орешка будет? Пришёл парень на назначенное место — поляна как поляна, только лесом окружённая. Слышит шорох в кустах, но машет на это рукой — списывает на ветер. И тут Скарамуш видит: стоит какая-то мелюзга, головой по сторонам вертит, будто высматривает, не принесло ли кого. Похоже, он тут на карауле поставлен. Вдруг этот сторож богатыря узрел — и подходит, словно только этой минуты и ждал: — Вы к камню? Тот неуверенно кивает. Стражник выжидающе протягивает руку: — Кило золота. Таких богатств Скарамуш в карманах не таскал. А последние деньги и вовсе тому барыге отдал. Раздражённый долгим путём, без малейшего желания возиться со сторожем, богатырь поднимает руку и отвешивает попрошайке затрещину. Тот отлетает шагов на пять и засыпает от крепкой десницы парня. Не обращая больше внимания на этого щуплика, Скарамуш шагает к камню. Вот он: большой, как надгробие, и свет лунный отражает — аж сам белым кажется, будто из кости сделан. Мох поросший укрывает выгравированные надписи — такие они древние, что и не разберёшь, что ж там накарябали. Такой валун и на памятник сгодился бы. Скарамуш ещё несколько секунд разглядывает находку, а потом вдруг берёт себя в руки. Принимается подкоп ладить. Разрыхлив землю веточкой, кладёт он в ямку орешек: пусть растёт дуб — крепкий, как зуб! Камень тут же будто сил набирается: блестит ещё ярче, прямо-таки глаза режет. Похоже, работает шнырёва подсказка. Парень прокашливается и раскрывает рот: — Я хочу… я хочу, чтобы… А слова в голову не лезут. Зря не подумал Скарамуш заранее: а вдруг время, на желание отведённое, не бесконечное? Как в княжьей приёмной: жалобу под печать подаёшь, а у них рабочий день — восемь часов. — Хочу, чтобы… чтобы… Нет. Не идёт. Прямо как тот старикан соседский — не идёт и всё. Попросить, чтоб Мона его простила? А толку. Опять же поссорятся. Скарамуш устал грызться. Чтоб всё было, как раньше? То же самое. Может, пожелать, чтобы Мона изменилась? Нет, Скарамуш любит её именно такой. Незадача. Томится богатырь, в мысли погружённый. И тут — как чёрт из табакерки — выскакивает из кустов знакомая конопатая голова. А за ней — жеребец знатный. — Ну наконец-то! — восклицает Чайльд, и тут же на лице у него проступает удивление — не ожидал он товарища встретить. — А ты что тут забыл? — спрашивает рыжий. — Камень, значит, громишь? И без меня? Вот уж «друг» называется! Он кипятится, но всё же вытаскивает меч: — Давай хоть это вместе сделаем. А Скарамуш враз глыбу заслоняет: — Э-э-э, нет, братец. — качает головой. — Ты лучше это… отойди. У меня тут дело важное. Чайльд только щурится: это что ещё за самоуправство? С Кейей переглядывается — мол, как действуем? — По-хорошему говорю: не лезь, — повторяет Скарамуш. — Не твоё это дело, Чайльд. — Не моё?! — вскипает тот. — Указ княжий нам троим выдан был. Что с тобой творится? А ну исчезни с глаз моих, раз помогать не собираешься! Скарамуш вздыхает. Начинает злиться. — Свали, кому сказал! — топает ногой. — Фазан ты ряженый! — Ах ты ж!.. балда окаянная! — Чайльд швыряет меч на землю, закатывает рукава. — А ну выходи, схлестнёмся. Решим, кто кого! Чмокает темноволосый паренёк, но всё-таки готовится в драку лезть. Замахнулся на товарища — и сошлась гора с горой. А Кейя с изумлением усаживается на землю. Вот же бестолочи! Где это видано — брат на брата с кулаками лезет? Да ещё из-за какой-то глыбины! Сидит жеребец, смотрит на это безобразие и только траву жует. Колошматятся парни, как псы злые, аж в землице вмятины оставляют. Катаются по ложбине: Скарамуш бьёт рыжего в нос, тот не мешкает — за волосы дёргает в ответ, и оба валятся. — Ах ты сволочь некрещёная! Разбойник проклятый! — лупит Скарамуш дружбана в грудь. — Сам такой! — красноречиво отвечает Чайльд и в ребро ему заезжает. Ещё бы долго они барахтались, да вдруг замерли, услышав слабый голос: — Эх, вот бы кваску сейчас… Похоже, Венти оклемался. На миг всё стихло. А через мгновение — деревянная кружка торчит у сторожа в руках. Камень погас. Неловкая тишина накрыла всю поляну. — Ты… — медленно поднимается Скарамуш и шагает к очухавшемуся. Хватает он сторожа за грудки, а тот только бы квас не расплескать глядит. — Ты что наделал?! — гремит богатырь на несчастного пьянчугу. — Ах ты паскуда караульная! Я ж тебе этим кувшином зубы повышибаю! Венти, если честно, своей вины тут не видел. — Я ж тут не ради твоего кваса! — срывается Скарамуш. — А ради неё!.. И тут его перебивает звонкий голос: — Так, может, не за камнем следить стоило? Скарамуш застывает. Моргает несколько раз и, обернувшись, шепчет: — Мона? Парень едва не давится. Тёмные косы, белое личико и широкополая шляпа, из-под которой светлые глаза укоризненно смотрят на Скарамуша — да, это она. Она дерзко кивает в сторону Венти и говорит: — Он тебе что, крайний? Скарамуш отпускает бедолагу-сторожа. — Я не из-за него… — бормочет, глядя в траву. Мона стоит, будто хочет что-то сказать, да не желает быть первой. Вдруг слышится сдавленный кашель Чайльда. И он, и конь-товарищ будто и забыли, что вообще здесь находились, — так сцена их поглотила, что дышать перестали. — Слушай, я… я вообще-то пришла просто к камню. Поглядеть хотела, — вдруг говорит Мона. — Но вижу, тут уже не на что смотреть… лучше пойду. — Стой! — срывается Скарамуш и хватает её за запястье. — Не уходи, прошу! Чайльд с Кейей переглядываются: ну и представление. — Если нечего мудрого сказать — не держи! — вырывается Мона, да так, что косами парню по лицу хлещет. — Я не хотел, чтобы всё так вышло, — говорит он и всё тянется к ней. — А как хотел? Зачем ты вообще к камню пошёл? Чем он должен был помочь? — сыплет Мона колкими вопросами, всё-таки выдёргивая руку. А Скарамуш, видно, устал выдумывать: — Я… я не знаю. Мона аж отшатнулась — настолько непривычно было это слышать от благоверного. А его и самого злит, как беспомощно прозвучали эти слова. Но он продолжает: — Не знаю я, ладно? — парень отводит взгляд. — Просто вернуть тебя хотелось. И всё. Повисла такая тишина, что и муха не зажужжит. — О, — подаёт голос Венти, — таки сказал. Все взгляды тут же обращаются к сторожу. — Ой, — прихлёбывает он квас. — Молчу-молчу. Мона качает головой и наконец собирается с духом: — Какой же ты, Скарамуш, тугодум, — говорит она. И отворачивается. Скарамуш несколько мгновений молчит. — Наверное, — вдруг соглашается. — И непутящий, — добавляет Мона. — И такое может быть, — стойко принимает удар парень. — Скотина бестолковая! — Не спорю. — Я тебя ненавижу. — Вполне заслуженно. Мона шумно выдыхает — так вымотала её эта брань. Зато хоть душу отвела. — Всё? — тихо спрашивает юноша. Несколько секунд никто не отвечает. — Ну а ещё ты душегуб треклятый… — себе под нос бурчит Венти и тут же втягивает голову в плечи под злобными взглядами остальных. *** Свадьбу сыграли пышную — ну а как иначе? Это ж богатырь русский женится! Гуляли всем Киевом: стол с разными яствами тянулся чуть ли не как та китайская стена, а музыки без устали трубили да дудели. Уже им, бедолагам, и дыхалки не хватало. Чайльд всё подливал гостям медовухи да хохотал громче прочих — его ж праздник. Язык у жениха уже заплетался, а ноги сами в пляс просились. — А давайте-ка в присядку пойдём! — вскакивает парень, уже разогретый опрокинутой кружкой. — Чайльд, не позорь меня! — охает благоверная, Люмин. Она прямо сияла — не от украшений, а от того, как смотрела на любимого. — Слушайте, голубки, вас там князь разыскивает, — подходит к молодым Кейя, важный дружка. Он и без того выделялся среди товарищей жениха — хотя бы тем, что был конём. Среди вышитых жупанов и человеческих плеч его грива и хвост торчали особенно непривычно, но к месту. Ещё и подковы на нём сегодня были золотые, праздничные. — Говорит, хочет молодожёнов словом поздравить, — добавляет Кейя. — Всё ж не каждый день богатырь женится. Молодые переглядываются и встают из-за стола. Чжунли уже поджидает их под навесом. — Княже, — с почтением кивают они. — Дети мои, поздравляю вас с этим торжественным днём… — начинает батюшка. Дальше он говорил долго. Очень долго. А Скарамуш тем временем вилкой ковырял холодец да разглядывал, кто как веселится. Завидев князя, он даже поморщился. — Я совсем про его приказ забыл… — бубнит парень. — Всё и так уладилось, — пожимает плечами Альбедо, усевшийся рядом. — Правда? Как? — Скарамуш переводит взгляд на друга. Тот не отвечает — пьёт узвар. — Ну я уверен — это твоих рук дело… А что ты вообще сделал, что все про камень забыли? — интересуется Скарамуш, возвращаясь к потрошению еды. Альбедо делает ещё несколько глотков и наконец говорит: — Я просто пару слухов распустил. Скарамуш подозрительно щурится, а Альбедо тем временем разглядывает собственное отражение в пустом стаканчике. — …ничего серьёзного, — тянет он. Но ответа парень бы не дождался: Мона хватает Скарамуша за руку и тащит в сторону. — Пойдём, пора уже молодожёнов поздравлять. Богатырь опускает взгляд на их сцепленные руки и едва заметно улыбается. Думает про себя: хорошо, что любушка быстро отходит. Вслух он, конечно, этого не скажет — не хотелось бы отхватить по самые уши. Подходят они к свежеиспечённым супругам не совсем вовремя — те как раз ворковали друг с другом, словно два кота на печи. — Ой, что ж это, мы помешали? — восклицает Мона, явно растроганная. Женатики аж отскакивают друг от друга, щёки у них тут же заливаются румянцем. — Ничего, ещё намилуетесь, теперь у вас времени — хоть отбавляй, — продолжает поддразнивать Мона. А потом улыбается тепло: — Что ж, поздравляю. Думаю, со скуки не пропадёте. Скарамуш чувствует, что и ему пора вставить свои пять копеек, и говорит: — Ну, брат, обратной дороги нет. А потом обращается к невесте: — Люмин, ты его в узде держи. А то ещё натворит чего. И от приторности своих слов сам же смущается. — А расскажите, как сватовство прошло, — спрашивает Мона. Молодые переглядываются — видно, вспомнили одно и то же. Жених начинает: — Пришли бояре меня сватать и говорят её родителям: у вас, мол, дочка — капуста, а у нас парень — чернозём! — Ты ещё и о порог споткнулся, — подхватывает Люмин. — Мама сразу пошла тыкву искать. — Не нашла, — улыбается ямочками Чайльд. А дальше пошли разные забавы. Такое гулянье справили, что хоть в летописи заноси! Чайльд тёщу в сапоги обувал, а та всё отбивалась пинками; Люмин выкупили за все золотые подковы Кейи, а потом ещё и хоровод закрутили. Словом — Киев ходуном ходил. И тут уж не выдержала весёлая душа Венти: — А давайте я спою? И, невзирая на настороженные взгляды, вытаскивает балалайку: Все ребята поженились, все ходят с бабами, А я шляюсь по селу, и дрочуся с псами. Ой, чей это паренёк, в кого уродился — Как родила его мать, он так и не стригся. Трезвый — ладный молодец, шутит, улыбается, А как выпьет двести грамм — раком добирается. Родила меня маманя на самого Петра, Дала мне руки, ноги — на полтора метра. Ой, кто пьёт — тому наливайте, Кто не пьёт — тому не давайте, Он ещё пару раз бренчит и хватает кружку: Кто в стакане дно покажет — Тому счастье Бог подскажет!