«Моему герою, У. Байерсу»

      Хоукинс дышал предрассветной прохладой, но в доме Байерсов уже была своя вечная зима. Уилл просыпался ровно в шесть тридцать, как будто его сердце отработав положенные часы впустую, сдавало смену. Он лежал и смотрел, как луч солнца, узкий и безжалостный, медленно ползет по стене, снова и снова натыкаясь на пылинки в воздухе его комнаты. Бессмысленно и настойчиво.       Он вставал, застилал кровать с такой тщательностью, чтобы не осталось ни единой складки, ни намека на то, что здесь мог кто-то спать. Пять минут стоял у окна, не видя ни соседского гаража, ни клена, чьи листья уже начинали желтеть по краям. Он спускался вниз по скрипучей лестнице, избегая взгляда на телефон в прихожей. Раньше в это время аппарат уже мог задрожать от нетерпеливого, требовательного звона. Майк. Всегда Майк. С кучей невыспавшихся идей на день, с жалобой на скучную домашку, с вопросом, видел ли Уилл новую серию. Теперь телефон молчал. Часы на стене в гостиной тикали, отсчитывая секунды, которых вдруг стало мучительно, нелепо много.       За завтраком Джойс осторожно, словно боясь спугнуть, подала ему тарелку. Тосты. Яичница. Все как всегда. Но все не так.       — Сегодня, может, сходишь в город? — спросила она голосом, в котором надежда была старательно приглушена.       — У меня... работа по алгебре, — пробормотал Уилл, уставившись в тарелку. Все знали, что он лжет. Все делали вид, что верят. Это был их новый, нелепый и болезненный ритуал - играть в нормальную жизнь.       Уилл не ходил в город. Там, у входа в центр, все еще висела промокшая от дождей афиша концерта, который они с Майком пропустили в апреле, потому что у Майка была ангина, а Уилл не хотел идти один. Там на скамейке у почты осталось место где Майк, размахивая руками, объясняя свой новый, безумный план по прокачке персонажей для D&D . Там в кинотеатре был третий ряд, где Майк всегда бросался попкорном в затылок Дастина. Слишком много призраков на квадратный фут. Уилл предпочитал тихий, контролируемый вакуум своей комнаты.       Но худшее было не снаружи. Худшее было внутри. В его собственной голове. Мозг который, предательски, продолжал жить в прошедшем времени. Это был изнурительный, бесконечный внутренний монолог, который всегда срывался в диалог с тем, кого не было. Уилл откусывал тост и думал: «Майк бы добавил вдвое больше клубничного джема, и он бы капал ему на футболку, а потом он бы вытер рукавом и миссис Уиллер опять бы ворчала». Включал воду в душе и ловил себя на мысли: «Нужно сказать Майку, что Джонатан наконец починил бойлер, теперь можно стоять под горячим сколько хочешь».       Мысль обрывалась, натыкаясь на глухую, бетонную стену настоящего. И каждый раз это была свежая, острая боль. Не та к которой он почти привык, а колющая, как будто в уже зарубцевавшуюся рану вновь и вновь вонзали осколок стекла. Он разговаривал с эхом. А эхо, как известно, не отвечает. Оно только тихо повторяет твои собственные слова, пока не растворится в абсолютной, всепоглощающей тишине.       Именно поэтому Уилл больше не рисовал. Его скетчбук, некогда забитый до предела драконами, воинами и картами несуществующих миров, лежал в самом дальнем ящике стола, под стопкой старых тетрадей. Карандаши, когда-то такие послушные в его руках, теперь казались чужими, тяжелыми. Однажды он попытался. На чистом листе сам собой проступил контур их старой крепости. Но потом линии, будто против его воли, поползли дальше, мягко закругляясь, складываясь в знакомый овал лица, в дугу бровей, в торжествующий изгиб губ... Он скомкал лист так яростно, что бумага вонзилась в ладонь, оставляя красные полосы. Выбросил. И больше не прикасался. Рисование было мостом. Мостом в мир чувств, в мир фантазии, в их общий, выдуманный вдвоем космос. Но мир чувств стал минным полем, а фантазия предательски возвращала лишь одно лицо. Мост вел в эпицентр взрыва. Проще было не строить его вовсе.       Так и текли его дни. Прозрачные, хрупкие, как тонкий лед на луже. Он ходил по нему осторожно, стараясь не делать резких движений, не смотреть по сторонам, не думать. Просто дышать. Просто существовать. И надеяться, что лед когда-нибудь выдержит его вес, или, наоборот, наконец треснет и унесет его в темную, беззвучную глубину, где не будет ни боли, ни этих вечных мыслей, витавших в воздухе его комнаты, как те самые пылинки в луче утреннего солнца.       Время в эти вечера текло иначе. Уилл сидел в гостиной, на краю дивана, не включая телевизор. На экране, темном и пыльном, смутно отражалось его собственное бледное лицо. Он просто смотрел в окно, где сумерки медленно гасили последние полоски алого над крышами Хоукинса. Цвета умирали тихо.       Он слышал, как за окном заскрипели тормоза, хлопнула дверца машины. Шаги по гравию были не тяжелые, как у Джонатана, и не быстрые, лихорадочные, как у Джойс. Эти были ровными, но какими-то… приглушенными. Уилл не пошевелился. Гость был не к нему. Гости к нему уже не приходили.       Но шаги приблизились к двери. Раздался тихий, но уверенный стук. Не те самые три отрывистых удара, которые означали «эй, открывай, это я!». А один-два, осторожных. Уилл медленно поднялся с дивана. Его ноги были ватными.       Он открыл дверь. На пороге стояла Нэнси Уилер.       Она выглядела… иначе. Перед ним была девушка в простой темной кофте, с лицом, на котором усталость легла тонкими, почти невидимыми морщинками у глаз. Ее волосы были собраны в небрежный хвост, несколько прядей выбивались и светились в свете фонаря. В руках она держала большую картонную коробку из-под обуви, прижатую к груди. И конверт. Простой, белый конверт, лежавший поверх коробки.       — Привет, Уилл, — сказала она. Голос у нее был тихим. Скорее, бережным. Как будто она боялась разбить хрупкую тишину, повисшую между ними.       Уилл кивнул. Он не мог вымолвить слово. Горло внезапно сжалось. Видеть ее было… больно. Она была живым мостом в тот мир, который перестал существовать. От нее пахло осенним воздухом, духами, пылью чердака и старыми книгами. Запахом дома Уиллеров.       — Можно? — спросила Нэнси, и ее взгляд на мгновение скользнул за его спину, к свету гостиной.       Он отступил, пропуская ее. Она вошла, и холодок осеннего вечера ворвался следом.       — Я… извини, что без предупреждения, — начала Нэнси, ставя коробку на журнальный столик. Она не села. Стояла, чуть склонив голову, перебирая в пальцах тот самый конверт. — Мама… ну, ты знаешь. Она наконец решилась. Разобрать… его комнату.       Слово «его» повисло в воздухе. Уилл почувствовал, как пол под ним стал мягким, неровным. Он уставился на коробку. В ней виднелись очертания книг, рулон бумаги, какие-то небольшие предметы, завернутые в газету. Вещи. Просто вещи. Кусочки материи, которые когда-то были частью целой вселенной.       — Мы… мы нашли это, — Нэнси протянула конверт. Рука ее не дрожала, но в этом жесте была какая-то бесконечная усталость и нежность одновременно. — В столе. Под стопкой его черновиков. Оно… адресовано тебе.       Уилл не дышал. Его взгляд упал на конверт. И мир сузился до размеров прямоугольника из дешевой белой бумаги. На нем был почерк. Размашистый, немного небрежный, с характерным закруглением «л». У. Байерсу. И в левом углу, мелко, почти стыдливо: От М. Уилера.             Все звуки в доме, начиная от тиканье часов, гул холодильника, даже собственное сердцебиение отступили, растворились в оглушительном гуле в ушах. Он медленно, будто двигаясь под водой, поднял руку. Пальцы коснулись бумаги. Она была холодной. Или это были его пальцы?       — Спасибо, — прошептал он так тихо, что слова, казалось, затерялись, не долетев до Нэнси.       Она лишь кивнула, и в ее глазах, таких похожих и таких непохожих на глаза Майка, блеснула влага. Она быстро провела ладонью по коробке.       — Здесь еще… его комиксы, которые ты дарил. И та карта, которую вы рисовали вместе в четвертом классе. Мама подумала… тебе это может быть нужно. Или… ты захочешь оставить себе...       Она сделала шаг назад, к двери, словно давая ему пространство. Ее миссия была выполнена. Она принесла ему осколок метеорита, упавшего и разрушившего его мир.       — Позвони, если… если что, — сказала она , и тот молча кивнул. Механический. Он даже не понял, что она сказала.       Потом Нэнси ушла. Дверь закрылась с тихим щелчком, оставив Уилла наедине с тикающими часами, с белым конвертом в руке, который весил теперь как целая планета.       Он держал в руках последнее, что осталось от голоса Майка. Не эхо в собственной голове, а реальные слова, выведенные его рукой. Страшно было разорвать хрупкий шов этого портала. Страшно было выпустить наружу то, что навсегда станет… окончательным концом.       Уилл медленно поднялся по лестнице в свою комнату, крепко сжимая конверт, словно боялся, что его унесет ветром. Он сел на край кровати, в уже сгустившуюся темноту. Из окна падал только бледный свет уличного фонаря, выхватывая из мрака его колени и белый прямоугольник в руках.       Он провел большим пальцем по буквам. У. Байерсу.       Сердце колотилось где-то в горле, гулко и глухо. Уилл глубоко вдохнул и воздух обжег легкие. Он поддел ногтем клапан конверта. Бумага поддалась с тихим, хрустящим звуком, который в тишине комнаты прозвучал громче любого крика.       Внутри лежал один сложенный листок в клетку, вырванный из обычной школьной тетради. Уилл вытащил его. Развернул. И начал читать.

«Уилл.

Если ты это читаешь, ура! Значит, мы победили. И я все еще трус.

Шучу. Немного.

На самом деле, я написал это , потому что сейчас, в этой тишине перед последней схваткой, мысли как-то особенно ясные. И страшные. И если я их не запечатлю на бумаге, то потом, когда все закончится, я их забуду. Или снова струсью. А я не хочу трусить. Не в этом.

Я спрячу это письмо в самом надежном месте. И когда всё это закончится, я приду домой, откопаю этот конверт и лично вручу его тебе. Или, может быть, найду в себе смелости и просто скажу все то, что написано здесь, вслух. Глядя тебе в глаза. (Чёрт, от одной этой мысли у меня ладони потеют. Серьёзно, я сейчас ставлю кляксу).

Я пишу, чтобы закрепить момент. Чтобы зафиксировать, каким я был ДО того, как все окончательно изменится. Потому что после… после все должно стать другим. Лучше. И в этом лучшем мире не должно быть места для недоговорок.

Я вспоминаю кучу вещей. Например, как ты в пятом классе нарисовал нашего общего персонажа для D&D этого полуэльфа-чародея с зелеными глазами. Ты сказал, что у него «глаза цвета мокрой хвои после дождя». А я ничего не понял, но почувствовал, что это что-то очень важное и красивое. Как и все, что ты делаешь.Ты всегда видел цвета, которых я не замечал. Ты и был этим цветом в моей, порой очень черно-белой, жизни».

      Уилл почувствовал, как по его лицу расползается слабая, дрожащая улыбка. Он представил Майка, сосредоточенно выводящего эти строки, краснеющего от своих же слов и все равно продолжающего писать.

«А помнишь, как я сильно вляпался в неприятности хотя ты меня предупреждал. Но несмотря на всё, ты остался со мной. Ты просто был рядом. Ты ВСЕГДА просто был рядом. Как… воздух. Без которого нельзя.

И вот что я осознал, Уилл. После твоих слов тогда... При всех. Я смотрел на тебя, и ты был… настоящим. И это было так круто и так страшно одновременно. Потому что ты посмел. Ты сделал то, на что у меня никогда не хватало духу. Ты стал смелее меня. И я так горжусь тобой, твоей смелостью. И так завидовал ей. Потому что я…

Я тоже кое-что не договариваю.

И я решил, что после всей этой битвы с монстрами, с моим страхом будет проще справиться. Потому что если мы сможем победить Векну, то я смогу победить и это. Я должен.

Поэтому я напишу это здесь и сейчас, а прочитаешь ты это (или услышишь от меня) только тогда, когда все плохое останется позади.

Уилл. Ты не просто мой лучший друг. Это звучит банально, но это единственные слова, которые у меня есть. Ты причина, по которой я с радостью бегу в школу даже в понедельник. Ты тот, чье мнение для меня важнее всего на свете. Когда ты рядом, все становится на свои места. Ты мой самый главный квест. И я хочу, чтобы он длился вечно.

Вот. Я написал. Мои ладони теперь точно мокрые, и ручка скользит. Я спрячу это. И когда мы выиграем, я найду тебя, отдам этот конверт… и, надеюсь, к тому времени научусь дышать нормально, пока ты это будешь читать. Или слушать.

Жди меня.

Твой,

Майк».

      Уилл сидел, прижимая листок ко лбу. Слезы текли по его щекам. Майк не прощался. Он строил планы. Он загадывал будущее, в котором они вместе, И от этого осознания боль стала иной. Более острой, чистой, наполненной безмерной нежностью и жестокой иронией.       Майк так и не смог вручить письмо лично. Он так и не нашел тех слов вслух.       Уилл на мгновение позволил себе представить: Майк стоит перед ним, неловко сжимает край листка, говорит что-то сбивчиво, смеётся не в тему. Всё могло быть так просто. Всё должно было быть так.       Каждое слово было сияющей, детальной картой той вселенной, в которой они выжили. Вселенной призраке, которая дразнила его своим совершенством. Там Майк нашёл слова. Там лед в сердце растаял. Там они, возможно, стояли сейчас где-то вместе, а Уилл смотрел бы не на вечный мрак, а в его сияющие глаза.       А здесь… здесь была только бесконечная зима. И письмо, как последний луч солнца из запертой навсегда параллельной реальности.       Уилл осторожно сложил письмо, вернул его в конверт и прижал к груди, туда, где билось сердце. Затем он встал, подошел к столу и выдвинул самый дальний ящик. Из-под стопки тетрадей он достал скетчбук. Пыльный. Положил его рядом с коробкой которую принесла Нэнси. Он откроет ее позже. Посмотрит на комиксы, развернет старую карту. Но не сейчас.       Сейчас он взял в руки карандаш. Он не был больше чужим и тяжелым. Уилл открыл скетчбук на чистой странице. И под светом одинокой лампы, в полной тишине, кроме тиканья часов и биения собственного сердца, он начал рисовать.       Сначала это был просто луч света, пробивающийся сквозь высокие, сказочные ели. Потом проступили очертания крепости. Их крепости. И на самой ее вершине, спиной к зрителю, стояли две фигурки. Маленькие силуэты, смотрящие вдаль, на восход, которого еще не было, но который обязательно должен был наступить.