Откровение

Оставшись одна в сияющем водовороте чужих улыбок и перешёптываний, Гермиона ощутила приступ острой клаустрофобии. Хрустальные люстры давили, смех резал слух, а запах дорогих духов и изысканной еды смешивался в тошнотворный коктейль. Девушка схватила с подноса проходящего эльфа бокал чего-то игристого и сделала слишком большой глоток. Пузырьки обожгли горло, но помогли вернуть хоть каплю самообладания. «Не читай мне лекции о страданиях, Грейнджер. Твои — сияют, как медали. Мои… гниют изнутри». Его слова жгли сильнее алкоголя. Она ненавидела его за эту откровенность. Ненавидела за то, что сорвал с себя маску, показав ту самую гниющую рану, и заставил её увидеть. И ещё больше ненавидела себя за то, что её первым порывом было не плюнуть ему в лицо, а… замолчать. Потому что в этой боли не было лжи. Её отвлекла Джинни, протиснувшаяся сквозь толпу, с глазами, полными тревоги и любопытства. — Ты в порядке? Выглядишь, будто готова кого-нибудь прикончить. Желательно его, — Джинни кивнула в сторону, где у высокого окна, спиной к залу, стоял Драко, беззвучно разговаривая с Блейзом Забини. Тот, как всегда безупречный и слегка насмешливый, что-то говорил, а Драко лишь изредка кивал, сжимая бокал так, будто хотел раздавить хрусталь. — Я в идеальном порядке, — процедила Гермиона. — Просто пытаюсь понять, какое из зол меньше: быть выставленной на показ или слушать, как Рон за ужином чавкает. Джинни фыркнула, но взгляд её смягчился. — Держись. Гарри пошёл разговаривать с Кингсли, пытается выяснить, нельзя ли это всё поскорее завершить. А я… видела, как на тебя смотрит Барнаби Крофт. С третьего раза. Будь осторожна, он из тех, кто считает, что «маглорождённые героини» созданы для украшения их гостиных. Гермиона скривила губы. Барнаби Крофт — напыщенный волшебник средних лет из Визенгамота, известный своими архаичными взглядами, слегка припудренными послевоенным лицемерием. Идеально. Она пыталась затеряться, уйти в тень у колонны, но судьба, или злой рок этого вечера, были против. К ней направился именно он, Крофт, с масляной улыбкой и бокалом огненного виски. — Мисс Грейнджер! Прелесть моя! — его голос был громким и пафосным, несколько голов обернулись. — Какая честь видеть вас здесь, в этом… возрождающемся доме. Вы — живой символ того, как наше общество может исцелиться! — Мистер Крофт, — кивнула Гермиона, стараясь звучать нейтрально. — Нет, нет, позвольте мне выразить своё восхищение! — взял её за руку, и его пальцы, пухлые и влажные, неприятно прилипли к её коже. — Ваша стойкость… ваша натуральная прелесть… это так вдохновляет. Должен сказать, я всегда считал, что такие яркие… представительницы вашего круга должны быть бережно вплетены в ткань нашего общества. Под надлежащим руководством, разумеется. Мужчина говорил, и его взгляд, скользящий по её декольте, был красноречивее любых слов. Гермиона почувствовала, как её тошнит. Попыталась мягко высвободить руку, но он не отпускал. — Я, например, руковожу комитетом по восстановлению магических библиотек, — продолжал он, приближаясь. От него пахло виски и дорогим табаком. — Могло бы найтись место для сообразительной молодой особы… с правильным подходом. Тут вмешался второй актёр этого тошнотворного спектакля — репортёр «Ежедневного пророка», молодой и голодный, с фотокамерой наготове. — Мистер Крофт! Мисс Грейнджер! Можно вас на секундочку? Для «Пророка»! Каково это — быть символом нового единства? Крофт, обрадованный возможностью продемонстрировать свою «лояльность новому обществу», обхватил Гермиону за плечо, притягивая к себе. Вспышка камеры ослепила её. — Мы просто беседовали о будущем нашего мира! — провозгласил Крофт. — О том, как важно протянуть руку помощи тем, кто, возможно, был не на той стороне, но искренне раскаивается! Его рука сползла ниже по её спине. Гермиона застыла, парализованная смесью отвращения и ярости. Она могла бы оттолкнуть его, накричать, но это вызвало бы скандал. Играла бы на руку всем, кто считал её «неотёсанной выскочкой». Гарри был слишком далеко. Джинни её не видела. И тогда он появился. Не спеша, но с такой холодной, неоспоримой целеустремлённостью, что толпа перед ним расступилась сама собой. Малфой. Лицо было маской ледяного спокойствия, но в глазах бушевала настоящая метель. Он подошёл вплотную. — Барнаби, — голос прозвучал тихо, но с такой металлической ноткой, что болтовня вокруг на мгновение стихла. — Твои руки. Крофт обернулся, его улыбка не дрогнула, но в глазах мелькнуло раздражение. — Драко, мальчик мой! Мы как раз… — Я вижу, где твои руки, — перебил Драко. Он не повышал голоса, но каждое слово было отточенным лезвием. — И мисс Грейнджер, кажется, не интересна твоя… помощь. Он не стал хватать мужика, не стал угрожать. Просто взял Гермиону за запястье — пальцы были сухими и твёрдыми, но прикосновение было на удивление бережным — и мягко, но неумолимо высвободил её из объятий Крофта, поставив чуть позади себя, будто заслоняя собой. — Я её сопровождающий на этот вечер, — продолжил Драко, и теперь голос приобрёл ту ядовитую, аристократическую интонацию, которую она так хорошо помнила. Но на сей раз она была направлена не на неё. — И если у тебя есть вопросы к моей гостье, ты можешь адресовать их мне. Через моего адвоката. Понял? Крофт покраснел, его надменность дала трещину. Он забормотал что-то о «недоразумении» и «слишком большом количестве огненного виски», и поспешно ретировался. Репортёр, почуяв скандал покрупнее, щёлкнул ещё пару кадров: Драко, защищающий Гермиону, её широко раскрытые карие глаза, полные шока, его прямая спина, заслоняющая её от мира. Когда Крофт исчез, а фотограф отстал, Драко резко развернулся к ней. Их лица снова оказались опасно близко. Гнев в его глазах сменился чем-то другим — резким, колючим. — Ты что, не могла просто наступить ему на ногу? Или громко позвать Поттера? — прошипел он. — Или у тебя, блестящего ума, не хватило соображалки, чтобы отделаться от старого похабника? Его забота обернулась яростью. И это…это было знакомо. Это было безопаснее. — А тебе что, нужно было играть в рыцаря на белом коне? — огрызнулась девушка, дрожа от адреналина и от того, как сильно ощущала тепло его руки на своём запястье. — Я сама бы справилась! — О да, — язвительно сказал Малфой, не отпуская её. — Вижу, как прекрасно ты справлялась. Застыла, как кролик перед удавом. Поздравляю. — Может, мне просто противно было до него дотрагиваться! — выпалила она. — В отличие от тебя, я не привыкла к грязным прикосновениям! Парень отпрянул, словно она его ударила. Боль, чистая и незащищённая, мелькнула в его глазах, прежде чем их снова затянуло льдом. Отпустил её запястье, и на его месте осталось ощущение жгучего кольца. — Понятно, — произнёс ледяным тоном. — Тогда прости за вмешательство. В следующий раз предоставлю тебя самой себе и «Пророку». Уверен, заголовки будут восхитительны. Снова повернулся, чтобы уйти. Но на этот раз его остановил другой голос — высокий, насмешливый, принадлежавший седовласому волшебнику в мантии с гербом, который Гермиона смутно узнала как символ семьи, всегда соперничавшей с Малфоями. — Ну что, Драко? Уже нашёл себе новую… благодетельницу? — просипел старик, его взгляд презрительно скользнул по Гермионе. — Быстро же ты переобулся. Впрочем, твой отец всегда умел вовремя почуять, куда ветер дует. Яблоко от яблони, как говорится. Драко замер. Спина напряглась, как у хищника перед прыжком. Но он молчал. Сжимал и разжимал кулаки, глядя в пол. И тогда заговорила Гермиона. Не думая. Руководствуясь тем самым импульсивным гриффиндорским рыцарством, которое всегда доводило её до неприятностей. И странным, необъяснимым желанием защитить. Не его. Нет. А ту хрупкую, яростную искру чести, которую она только что увидела в его поступке. — Простите, — её голос прозвучал чётко и холодно, заставив старика обернуться. — Вы только что оскорбили моего сопровождающего и, косвенно, меня. Вы считаете, что герб на вашей мантии даёт вам право быть хамом на благотворительном вечере, цель которого — как раз преодолеть подобные предрассудки? Или ваше поколение так и не научилось ничему, кроме как плеваться ядом? Наступила мёртвая тишина. Даже музыка смолкла на такт. Старик покраснел, затем побелел. Драко медленно повернул голову и уставился на неё. В его глазах бушевала буря — недоверие, шок, что-то дикое и неконтролируемое. — Ты… ты… — зашипел старик. — Я Гермиона Грейнджер, — отрезала она, поднимая подбородок. — И я только что внесла щедрое пожертвование в фонд «Новые горизонты». Может, вам стоит последовать моему примеру, а не тратить время на устаревшие оскорбления. Она взяла Драко под руку — твёрдо, решительно, игнорируя то, как его мышцы напряглись под её пальцами, — и повела прочь, оставив ошеломлённого старика и шепчущуюся толпу. Они вышли на пустую террасу, в прохладную ночную мглу. Звуки бала приглушились. Он вырвал свою руку. — Что, чёрт возьми, это было? — его голос дрожал от сдавленной ярости. — Твоя защита? Мне не нужна твоя жалость, Грейнджер! — Это не жалость! — крикнула девушка в ответ, оборачиваясь к нему. Лунный свет серебрил его волосы и её пепельное платье. — Это… был долг! Ты помог мне с тем козлом, я ответила взаимностью! Никакой жалости! Только… расчёт! Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Ненависть висела в воздухе густым, тяжёлым покрывалом. Но под ней пульсировало нечто иное. Что-то живое, опасное, электрическое. — Расчёт, — повторил он с горькой усмешкой. — Конечно. Умная Грейнджер всегда всё просчитывает. Даже свои благородные порывы. — А ты? — парировала она, делая шаг вперёд. — Твой порыв там, внутри? Это тоже был расчёт? Показать всем, какой ты благородный? — Нет, — вырвалось у него, резко и искренне. Парень тоже сделал шаг, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Это было… потому что он трогал то, что моё… Он запнулся, осознав, что сказал. Его глаза расширились. Глаза Гермионы тоже. Слова повисли между ними, раскалённые и невероятные. Он отступил, будто обжёгшись. Протянул руку, будто чтобы оттолкнуть её или… притянуть. Не дотронулся. — Я… мне нужно… — он не закончил. Резко развернулся и буквально бросился назад, в освещённый зал, оставив её одну на террасе с бешено колотящимся сердцем и словами, которые жгли сильнее любого заклятья. «…то, что моё…» Это было неправдой. Это было ошибкой. Срыв. Часть спектакля. Но почему тогда она, прислонившись к холодному мрамору перил и глядя на его удаляющуюся спину, чувствовала, что только что между ними произошло нечто гораздо более важное, чем спасение или защита? И почему её пальцы, там, где он держал её за запястье, всё ещё горели?