Откровение

Прошла неделя. Драко выписали из больничного крыла с предписанием «избегать стрессов и физических нагрузок». Предписание, как они оба знали, было обречено на провал с самого начала. Драко вернулся в свою комнату в подземельях Слизерина — отдельную, как привилегия восьмого курса. Комната была аскетичной: каменные стены, кровать, письменный стол, заваленный книгами (включая ту самую, с уликами), и огромное окно, выходящее в воды Чёрного озера. Зелёный свет играл на стенах. Именно сюда Гермиона пришла вечером, под предлогом обсуждения последних деталей дела. Предлог был смехотворным. Они оба это знали. Он открыл дверь. Восхитительно выглядел в простых серых брюках и чёрной футболке, обтягивающей торс, подчёркивая каждую линию мышц, каждую впадину. Похудел после болезни, но от этого выглядел только острее, опаснее. Его волосы были слегка влажными, будто он только что вышел из душа. — Грейнджер, — сказал он, пропуская её внутрь. Его голос был низким, намеренно нейтральным, но в воздухе между ними уже висело знакомое, густое напряжение. — Малфой, — кивнула гриффиндорка, проходя мимо, чувствуя, как кожа вспыхивает от близости. Дверь закрылась с тихим щелчком. Звук был громче любого хлопка. Она повернулась к нему, делая вид, что изучает комнату. — Как себя чувствуешь? — Скучаю, — ответил он просто, прислонившись к двери, скрестив руки на груди. Смотрел на неё, и его взгляд был таким же жгучим, как прикосновение. — По работе. По… спорам. — Мы можем поспорить прямо сейчас, — сказала она, поднимая подбородок. — Например, о том, насколько безрассудно было выписываться раньше времени. — Я выздоровел, — парень оттолкнулся от двери и сделал шаг к ней. — Хочешь проверить? Он был теперь в шаге от неё. Она чувствовала его тепло, вдыхала чистый, мыльный запах его кожи. Её сердце заколотилось. — И как я это сделаю? — голос дрогнул. — Вот так, — протянул руку и положил ладонь ей на шею, большой палец провёл по линии челюсти. Прикосновение было твёрдым, уверенным. Искра побежала по её позвоночнику. — Видишь? Сердце бьётся. Дыхание ровное. Руки… — взял её руку, прижал к своей груди, прямо к тому месту, где под тканью футболки билось его сердце. Оно стучало так же быстро, как её, — …тёплые. Я жив, Гермиона. Благодаря тебе. — Не благодаря мне, — прошептала она, пальцы непроизвольно вцепились в ткань его футболки. — Ты выжил вопреки всему. Вопреки своей глупости. — Тогда, может, ты поможешь мне жить дальше? — голос стал тише, бархатнее. Он наклонился, и его губы коснулись её виска. — Перестань думать. Хотя бы на это мгновение. Целовал её щёку, уголок губ, линию шеи. Каждое прикосновение губ было обжигающим и нежным одновременно. Она зажмурилась, позволив волне ощущений накрыть себя с головой. — Драко… — протест затерялся в стоне, когда Малфой взял её мочку уха в рот, слегка прикусив. — Скажи «стоп», — прошептал он ей в ухо, его дыхание горячим вихрем обожгло кожу. — Скажи, и я отойду. Но если не скажешь… — руки опустились на её бёдра, прижимая к себе, и она почувствовала его твёрдое, недвусмысленное желание, — …то я покажу тебе, как сильно я жив. Как сильно я хочу тебя. Она не сказала. Поцелуй вспыхнул, как сухой хворост. Вся сдержанность, вся осторожность последней недели, всё напряжение, копившееся с их первой встречи, испарились в этом огне. Это было не похоже на поцелуи в больнице — те были нежными, исцеляющими. Это был голод, отложенный на слишком долгий срок. Ярость и нежность, сплетённые воедино. Он отвечал ей с той же безудержной силой. Язык требовательно вторгся в её рот, и она приняла его, сражаясь за контроль, кусая его губы, слыша его низкий, одобрительный стон. Её руки соскользнули с его волос на плечи, на спину, скользя под футболку. Кожа под пальцами была горячей, гладкой, покрытой старыми, неровными шрамами, от которых её сердце болезненно сжалось. Она исследовала их кончиками пальцев, не спрашивая, а он замер на секунду, позволив ей это, прежде чем снова наброситься на её губы с удвоенной страстью, как будто её прикосновение было отпущением грехов. — Слишком… много одежды, — прохрипел парень, отрываясь, чтобы перевести дыхание. Его глаза были чёрными от желания. Он взял её за подол свитера. Она подняла руки, позволив стянуть его через голову вместе с лёгкой майкой под ним. Воздух комнаты, прохладный и влажный, коснулся её обнажённой кожи, заставив покрыться мурашками. Взгляд упал на её грудь, затянутую в простой бежевый бюстгальтер, и в его глазах вспыхнуло что-то первобытное, восхищённое. — Ты… невероятна, — выдохнул он, и это прозвучало так искренне, что её щёки запылали. Она не дала ему времени на раздумья. Её пальцы нашли подол его футболки, и она потянула её вверх. Помог ей, сбросив её на пол. И вот они стояли, почти обнажённые, в зелёном полумраке, и она наконец могла видеть его — действительно видеть. Бледную, изрезанную шрамами кожу, тонкую талию, мощные плечи и Тёмную метку на левом предплечье — бледную, но всё ещё различимую. Он следил за её взглядом, и его тело напряглось, готовое к отпору или осуждению. Но она не осудила. Наклонилась и прижалась губами к этому месту. Не целуя. Просто прикоснувшись. Это был жест принятия, который разбил последние остатки его защиты. Он ахнул, и его руки снова обвили её, прижимая так сильно, что стало больно, но эта боль была сладкой и желанной. — Гермиона… — голос сорвался. Он поднял её на руки — легко, несмотря на недавнюю слабость, — и она автоматически обвила его ногами вокруг талии, не прерывая поцелуя. Понёс её через комнату к кровати, мягко опустил на тёмно-зелёное покрывало и навис над ней, опираясь на руки, его тело образовало надёжную, горячую арку. Зелёный свет из окна скользил по его спине, играл на мышцах его плеч. — Ты уверена? — спросил ещё раз, его глаза, тёмные и бездонные, смотрели прямо в её душу, выискивая малейшую тень сомнения. — После всего… после того, кем я был… что я сделал… Она положила ладонь на его щёку, заставив его посмотреть на себя. — Ты — человек, который спас мне жизнь. Который выбрал меня, когда у него не было причин это делать. И я выбираю тебя. Сейчас. Здесь. Со всем твоим проклятым прошлым, со всеми твоими шрамами, со всем нашим безумным, невероятным, невозможным будущим. Понимаешь? Что-то в его глазах дрогнуло и рассыпалось. Последний бастион пал. Больше не было нужды в словах. Опустил голову и взял её губы в поцелуй, который был одновременно и клятвой, и благодарностью. Одна его рука потянулась к застёжке её бюстгальтера, ловко справившись с ней, другая скользнула вниз, к пуговицам её джинсов. Она помогала ему, торопясь, сбрасывая оставшуюся одежду, пока они не остались полностью обнажёнными друг перед другом. Его руки были повсюду — не просто ласкали, а изучали, запоминали. Скользил ладонями по её бокам, обрисовывая рёбра, задерживался на талии, сжимая так, будто боялся, что она растворится. Губы и язык не упускали ни дюйма её кожи: он поклонялся её груди, заставляя выгибаться и стонать, спускался по плоскому животу к внутренней стороне бёдер, откусывая и лаская нежную кожу, доводя до грани безумия, прежде чем она потянула его обратно к себе, рыча от нетерпения. — Теперь, — приказала она, голос был хриплым от желания. — Драко, пожалуйста… Малфой не заставил себя ждать. Подчинившись мольбе, занял положение между её ног. На мгновение замер, глядя ей в глаза, ища последнее разрешение. Она кивнула, обвивая его ногами и притягивая к себе. Он вошёл в неё медленно, давая ей привыкнуть к каждому сантиметру, каждому ощущению. Его лицо было искажено наслаждением и концентрацией, на лбу выступили капли пота. Когда погрузился полностью, они оба замерли, тяжело дыша, их взгляды сцеплены. В этой точке максимальной близости не было ни ненависти, ни прошлого. Было только настоящее — жаркое, влажное, совершенное. — Как себя … чувствуешь? — прошептал он, делая первый, осторожный толчок. – Могу продолжить? Она могла только кивнуть, её горло перехватило. Чувствовала всё — его вес, его тепло внутри неё, его дыхание на своей коже. И это было идеально. Ритм начал нарастать. Сначала медленный, исследующий, затем всё быстрее, увереннее, отчаяннее. Он нашёл угол, который заставил её вскрикнуть, и повторял его снова и снова, движения становились более резкими, животными. Она отвечала ему в такт, поднимая бёдра навстречу, ногти впивались в его спину, оставляя красные полосы на бледной коже. Каждый стон, каждый шёпот её имени на его губах — «Гермиона… боже, Гермиона…» — был молитвой и подтверждением жизни. Они прятались от мира в зелёном свете, и комната наполнилась музыкой их соития — прерывистым дыханием, шёпотом кожи о кожу, сдавленными стонами, хриплыми словами ободрения и мольбами. Он говорил ей, как она прекрасна, как она сводит его с ума, как он не верит, что это происходит. Она шептала ему в ответ его имя, требовала больше, глубже, быстрее, пока волны наслаждения не начали смывать все границы. Она пришла первой — с тихим, разбитым криком, её тело выгнулось в немой мольбе, сжимая его внутри себя. Вид её наслаждения, потерянного контроля, довёл его до края. С последним, глубоким толчком, с её именем, сорвавшимся с его губ как клятва, Драко настиг её, погрузившись в собственную пучину, тело затрепетало в её объятиях. Они рухнули вместе, сплетённые в один влажный, дышащий клубок конечностей, покрытых потом и дрожащих от отзвуков экстаза. Он не выходил из неё долго, лежал, прижимая к себе так сильно, будто боялся, что она исчезнет, если он ослабит хватку. Его лицо было уткнуто в её шею, дыхание горячим вихрем обжигало её кожу. Долгое время они просто лежали, слушая, как сердца успокаиваются, возвращаясь к нормальному ритму. Зелёный свет из окна скользил по их телам, подсвечивая сияющую кожу, следы любви и объятий. И тогда, в этой абсолютной тишине и уязвимости, он прошептал слова, которые заставили её сердце остановиться, а потом забиться с новой, безумной силой. — Я люблю тебя. Сказал это прямо ей в кожу, так тихо, что она могла их не расслышать. Но она услышала. Слова были простыми, незащищёнными, лишёнными всякой бравады. Самыми настоящими словами, которые она когда-либо слышала от него. Медленно подняла голову, удивлённая, ищущая в его глазах насмешку, игру, что угодно, только не это. Но он смотрел на неё, глаза были чистыми, усталыми, без тени защиты или сарказма. В них была только обнажённая правда и страх — страх быть отвергнутым. — Ты не должен… — начала она, собственный голос был хриплым. — Знаю, — перебил он, не отводя взгляда. — Я не имею права. После всего. Но это правда. С того момента, когда ты закричала на того старого ублюдка, защищая меня, хотя у тебя не было на это причин. Или, может, с того момента, когда ты посмотрела на меня в больнице и сказала, что я важен. Или ещё раньше, в той дурацкой комнате терапии… неважно. Это правда. Она живёт во мне, как ещё один шрам. Ты можешь ненавидеть меня за это. Можешь встать и уйти. Но это не изменит факта. Я люблю тебя, Гермиона Грейнджер. Она смотрела на него — на этого гордого, сломанного, невероятно сильного человека, который отдал за неё всё, что у него было: свою безопасность, свою гордость, свою жизнь. И поняла, что её собственные чувства уже давно, незаметно для неё самой, перешли все границы простой важности, страсти или даже одержимости. Они пустили корни в самую глубину её души. — Я… — сделала глубокий вдох, ощущая, как слова поднимаются из самого сердца, — я, наверное, тоже люблю тебя. — Это прозвучало как открытие. Как освобождение от гири, которую даже не осознавала, что несла. — Чёрт возьми, Драко Малфой, — девушка засмеялась, и смех вышел сдавленным, счастливым, — я люблю тебя. И это, наверное, самое безумное, самое нелогичное, самое прекрасное безумие, в которое я когда-либо ввязывалась. Малфой замер, впитывая её слова, как человек в пустыне впитывает первый глоток воды. Потом его лицо озарила улыбка — настоящая, широкая, счастливая улыбка, которую она видела, наверное, впервые в жизни. Она преобразила его, смыв с него годы боли и высокомерия, оставив лишь молодого человека, ослеплённого счастьем. Рассмеялся — громко, свободно, счастливым смехом, от которого по её коже снова побежали мурашки. — Тогда добро пожаловать в безумие, Грейнджер, — сказал он, целуя её снова — медленно, сладко, обещая целую вечность, спрятанную в зелёном свете их подводной комнаты. — Оно, кажется, надолго. Она ответила ему с той же безрассудной страстью, зная, что назад дороги нет. И не желая её. Они нашли друг друга в пепле войны, в хаосе прошлого, и теперь им предстояло строить что-то новое — хрупкое, опасное, невероятное. И когда они снова начали двигаться, на этот раз медленно, нежно, изучая друг друга заново уже как любовники, а не как враги или союзники по необходимости, Гермиона понимала: это было самое клишированное, самое предсказуемое развитие событий. И самое идеальное, какое только можно было представить.