Откровение

Больничное крыло Хогвартса пахло антисептиком, целебными травами и тишиной. Драко лежал на койке, бледный как простыня, с закрытыми глазами. Мадам Помфри, хмурясь, щёлкала палочкой над его грудью, где под кожей пульсировало зловещее тёмное пятно — остаточный след проклятия. — Сильное некротическое заклятье, — ворчала она. — Ещё немного, и оно достигло бы сердца. Он счастливчик. Или идиот. Часто это одно и то же. Гермиона сидела на стуле у его кровати, не отрывая от него взгляда. Руки были в царапинах, платье испачкано пылью и его кровью. Гарри и Джинни пытались увести её, уговорить отдохнуть, но она лишь качала головой. Она не могла уйти. Не после того, как он… — Его магия борется, — сказала Помфри, наконец отходя. — Молодой, сильный организм. Но потребуется время. И покой. — Она бросила пронзительный взгляд на Гермиону. — Вы ему не помешаете? — Нет, — тихо ответила Гермиона. — Я просто посижу. Помфри фыркнула, но позволила остаться. Дверь закрылась. Теперь они были одни. Тикали только магические часы на стене. Гермиона взяла его руку — ту самую, что пыталась удержать в подвале. Она была тёплой, живой. Его пальцы слабо шевельнулись в её ладони, будто ища контакта. — Дурак, — прошептала она, сжимая его руку. — Самый настоящий, благородный, невыносимый дурак. Кто тебе разрешил? Кто просил тебя бросаться под заклинания? Он не ответил. Только его грудь равномерно поднималась и опускалась под тонкой тканью больничной рубашки. Она говорила. Говорила всё, что копилось внутри с того момента, как он шагнул вперёд, чтобы прикрыть её от Траверса. О своей ярости. О своём страхе. О том, как её мир сузился до его падающего тела и хриплого дыхания. — Ты не имел права, — голос её дрожал. — Не имел права заставлять меня чувствовать это. Ненавидеть тебя было так… просто. А теперь… теперь я не знаю, что чувствую. Только знаю, что если ты не откроешь глаза, я… я никогда себе этого не прощу. Она опустила голову, прижав лоб к его руке. Слёзы текли по её щекам и падали на его кожу. И тогда пальцы слабо сжали её ладонь. Гриффиндорка вздрогнула и подняла голову. Его глаза были открыты. Не полностью, но достаточно, чтобы сквозь ресницы пробивался тусклый серебристый свет сознания. Драко смотрел на неё. Непонимающе, сквозь пелену боли и зельев, но смотрел. — Гр… Грейнджер? — голос был хриплым, едва слышным. — Да, — выдохнула, сжимая его руку сильнее. — Я здесь. Ты в больничном крыле. Всё в порядке. Он медленно моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Ты… цела? Этот простой вопрос, заданный с такой тревогой, перехватил у неё дыхание. «Ты цела?» Не «что случилось?», не «где они?». «Ты цела?» — Да, — прошептала она, и слёзы снова навернулись на глаза. — Благодаря тебе. Ты… ты прыгнул под заклятье. Он слабо кивнул, будто это было очевидно. — Хорошо. — Хорошо?! — она чуть не закричала, но сдержалась, понизив голос до яростного шёпота. — Это не «хорошо», Малфой! Ты чуть не умер! — Но не умер, — он попытался улыбнуться, но получилась гримаса. — Видишь? Всё… рассчитано. Он говорил с трудом, каждое слово давалось ценой усилия. — Не смей так шутить, — она вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Никогда больше так не делай. Понял? Он смотрел на неё, и в его глазах, всё ещё затуманенных болью, проступила та самая невыносимая нежность, которую она видела в подвале. — Не могу… обещать. Если снова будет выбор… между твоей жизнью и моей… — Драко, пожалуйста… — …выберу твою, — закончил он просто, как будто говорил о погоде. — Каждый раз. Она не могла больше сдерживаться. Слёзы хлынули потоком. Она наклонилась, прижалась губами к его лбу, к его векам, к его бледным, потрескавшимся губам в лёгком, дрожащем поцелуе. — Я ненавижу тебя, — рыдала девушка между поцелуями. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу за то, что ты заставляешь меня так бояться. За то, что ты… что ты… — Что я? — прошептал, его рука поднялась, слабо коснувшись её щеки. — Что ты стал для меня важен! — вырвалось у неё, сокрушив последние преграды. — Чёрт возьми, Драко, ты стал важен! И я не знаю, что с этим делать! Его глаза расширились. В них отразилось потрясение, неверие, а потом — такой яркий, такой беззащитный восторг, что у неё перехватило дыхание. — Скажи ещё раз, — попросил он, голос окреп, в нём появилась та самая настойчивость, что всегда сводила её с ума. — Пожалуйста. — Ты важен, — повторила она, глядя прямо в его глаза. — Важен так, что это пугает. Так, что я не представляю, как вернусь к жизни, где тебя нет. Даже если эта жизнь с тобой будет адом. Понял? Ты вписал себя в моё уравнение, и теперь оно не решается без тебя. Он замер, впитывая её слова, как умирающий от жажды впитывает воду. Потом слабо потянул её за руку. — Ближе. Она наклонилась. Парень поднял другую руку, обвил её шею и притянул к себе. Их губы встретились. Этот поцелуй не был яростным или голодным. Он был медленным, нежным, полным обещаний и благодарности. Поцелуем двух людей, которые прошли через смерть и нашли друг друга по ту сторону. — Я тоже… — он выдохнул, когда они разомкнули губы, его лоб прижался к её. — Ты… стала смыслом. Единственной причиной, по которой всё это… — он сделал слабое движение рукой, указывая на себя, на палату, на прошлое, — …имеет хоть какой-то смысл. Чтобы заслужить право… просто стоять рядом с тобой. — Ты его заслужил, — прошептала девушка, целуя его снова. — Ты заслужил это своей глупой, благородной, самоубийственной храбростью. И теперь никуда не денешься. Понял? Он улыбнулся. Настоящей, хоть и слабой улыбкой. — Угрожаешь, Грейнджер? — Обещаю, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Это самое страшное. Он рассмеялся — тихим, хриплым смешком, который перешёл в приступ кашля. Она помогла ему сесть, поднесла воды. Когда он отпил, его взгляд стал серьёзным. — Траверс… другие… — Схвачены, — успокоила она его. — Твои показания и книга из твоей комнаты помогли. Я… я взяла её. Прости. — Не надо извинений, — он взял её руку, прижал к своей груди, прямо над сердцем. — Всё, что у меня есть… оно твоё. Даже самые тёмные тайны. Они сидели так, пока за окном не начало светать. Он снова засыпал, но теперь его рука крепко держала её. Она не собиралась уходить. Мадам Помфри, заглянувшая утром, увидела их — Гермиону, дремлющую в кресле, её руку в его руке, их головы, склонившиеся друг к другу, — молча кивнула и закрыла дверь.