Other ways of persuasion

В воздухе заброшенной радиовышки, затерянной в туманных пустошах на окраине Пентаграмм-Сити, висела такая густая статика, что волоски на руках Люцифера вставали дыбом. Это место пахло забвением: ржавым железом, пыльными лампами и сладковато-металлическим ароматом демонической крови. Но был здесь и другой запах — озоноватый, резкий, будто после грозы, исходивший от самой раны. Пространство башни представляло собой многоярусную пустоту, заставленную мертвой техникой. Высоко над головой, в темноте, терялись очертания гигантских передатчиков, и редкие лучи бледного адского света, пробивавшиеся сквозь разбитые окна, резали мрак, подсвечивая медленно плывущие частицы пыли. Тишину, густую и давящую, разрывали лишь потрескивающие всплески помех, будто само здание пыталось поймать давно утраченный сигнал. Аластор сидел на перевернутом ящике из-под аппаратуры, спиной к холодной металлической стене. Его обычный красный сюртук, символ его неуязвимости и отточенного имиджа, валялся на запыленном бетонном полу, безнадежно испачканный в грязи и багровых пятнах. Рубашка была разорвана на груди, обнажая глубокий, рваный след, оставленный гитарой Адама. Рана не просто кровоточила — она дымилась серым пеплом, сопротивляясь естественной регенерации демона. Каждое неосторожное движение заставляло по краям разреза вспыхивать крошечные, злые искры святой магии, выжигающей плоть изнутри. Внутри царапала ощутимая пустота, холодная и чужая, как будто в самом ядре его силы зияла дыра. Люцифер стоял перед ним, опустившись на одно колено. Бархат его цилиндра был тусклым от пыли. Его руки, обычно такие уверенные, сжимавшие золотую трость или создающие чудеса, теперь были по локоть в крови Радио-демона — крови, которая была темнее и гуще, чем он ожидал. От его ладоней исходило мягкое, ровное золотистое сияние, теплым пятном противостоящее мертвенному холоду раны. Свет лился упрямо, но встречал яростное, едкое сопротивление. — Не дергайся, — процедил Люцифер сквозь стиснутые зубы, когда Аластор непроизвольно вздрогнул, и радиопомехи в комнате на секунду превратились в пронзительный, невыносимый визг пилы, от которого зазвенели остатки стекол в рамах. Спаситель скривился, морщась не столько от звука, сколько от внезапной волны боли, что эхом отозвалась в его собственных суставах — жутковатый обратный отклик магии. — Ай! Я вообще-то пытаюсь вытянуть остатки святой энергии! Сиди смирно, как твоя осточертевшая тень! — Ваше Величество, ваша забота просто… ослепительна, — голос Аластора был хриплым, лишенным привычного резонанса и объемного эха. Он звучал приглушенно, сипло, будто вышедший из строя динамик. Но улыбка всё еще держалась на его лице, хоть и казалась теперь приклеенной к восковой, неестественно бледной маске. Уголки губ неестественно напряжены, а в глазах, обычно светящихся статическим весельем, плавала лишь туманная боль и ледяное, аналитическое наблюдение. — Только не говорите, что вы делаете это совершенно бесплатно. Я начну беспокоиться о вашем рассудке. Или о своих долгосрочных перспективах. Всего несколько минутами ранее он, великий Радио-демон, насмехался над неудачниками в отеле, и сиял гордостью за свою стойкость перед ангельскими силами. Он стоял, прямой как антенна, и его смех был фанфарой, звучавшей на всю округу. Теперь он сидел сгорбившись, и каждый вдох давался с усилием, наполняя легкие металлическим привкусом тлена. На звание греха гордыни подрастал новый кандидат, так как у старого, кроме его громкого имени, почти ничего и не было. Ни власти, ни уважения. И эта мысль жгла изнутри не слабее святой магии. Но каким бы сильным не был грешник, с силой первого человека — ангела, и просто сумасшедшего самовлюбленного гандона — ему не сравниться. — Ты блять совсем не соображаешь!? — на лице падшего застыла эмоция неподдельного, почти детского беспокойства, исказившая его черты. Он оторвал взгляд от раны, вглядываясь в лицо Аластора, пытаясь найти там хоть тень осознания серьезности происходящего. Но находил лишь все ту же маску. Что ж, от влюблённого в тебя ангела, который может, и более того, сам выражает искреннее желание помочь, было бы глупо отказываться. Но Люцифер боялся не отказа. Он боялся, что за этим последует. — Ты ведь можешь просто… рассыпаться. Эта штука выедает тебя изнутри, как ржавчина! Он замолчал, резко повертев головой, будто выкидывая из ума навязчивые, темные мысли о том, что потеряет то, чего ему чудом удалось добиться — этот хрупкий, призрачный мостик, отсутствие откровенной ненависти Радио-демона к себе. Он боялся, что спасение будет воспринято как долг, как слабость, как точка давления. И этот страх был горьким и тягучим, как деготь. Наивный. Полностью сосредоточившись на ране, на этом проклятом, дымящемся разрыве в плоти и ауре, он впервые за долгие, долгие столетия обращался к собственному отцу. Не с гневом, не с бунтом, не с сарказмом. Пусть мысленно, почти бессознательно, но всё же. Слова сформировались в самой глубине, там, где все еще жил тот, кто когда-то был Утренней Звездой, самым любимым сыном. — Господи, прошу, только живи... — прошептали его самые потаенные мысли, смешавшись с жаром исходящей от него целительной силы. Его магия работала медленно, с трудом, будто толкая в гору неподъемный валун. Рана оказалась глубже, чем казалась. Она уходила не просто в плоть, а в самую субстанцию демонической сущности Аластора. Золотой свет Люцифера упорно просачивался в пепельные трещины, вытесняя, поглощая чуждую святость, но каждый миллиметр продвижения давался ценой огромного напряжения. На лбу короля ада выступил пот, смешиваясь с адской пылью, а в груди, под изысканным жилетом, сжалось ледяное кольцо страха — страха опоздать, не додать, не суметь. В тишине башни, нарушаемой лишь шипением плоти и прерывистым дыханием Аластора, шла их личная, титаническая битва против небесного проклятья. — Идиот. Олень безмозглый. Ну кто, блять, просил тебя лезть на блядского Адама? — бубнеж Люцифера самому себе под нос хоть и был плохо слышен из-за радио помех, заполняющих всё пространство, но Аластор мог разобрать каждое слово. К сожалению. Его слух, всегда отточенный до совершенства, чтобы улавливать малейшие звуки для трансляций, теперь предательски выхватывал этот сдавленный, нервный поток брани. Оскорбления и упрёки сейчас ну совсем не помогали делу. Но кусать спасающую тебя от смерти руку было бы сравнимо с самоубийством. А Аластор безумный, а не безмозглый. Да и спорить сейчас даже сил не хватило бы. Каждый нерв в его теле был натянут как струна, готовая лопнуть от боли, которая была не просто физической. Это было ощущение распада, эрозии самой его сути. Боль разливалась по всему телу густым, тягучим сиропом, затуманивая мышление. Благодаря этому туману он даже не сразу сообразил, что здесь делает этот коротышка в этом… новом сюртуке. Ткань выглядела дорогой, тёмно-бордовой, с золотым шитьём на манжетах, видимо специально приготовленным, чтобы на фоне позорного, окровавленного побега Радио-демона, выглядеть этим сияющим Святым Иисусом, спустившимся в самый адский шлак. Ирония ситуации была бы восхитительной, если бы не жгла так адски. И какого хера он подумал, что ему позволено трогать его, Аластора? Прикасаться к нему голыми, лишёнными перчаток руками, которые сейчас жгли не больнее святой раны, но куда более странно, почти невыносимо из-за своей… бережности? — Ал, пожалуйста, перестань дёргаться. — Голос Люцифера прозвучал уже не как ругань, а как усталая, почти отчаянная просьба. В нём вдруг исчезли все королевские интонации, все следы показного высокомерия. Осталось что-то голое и уязвимое. — Вас никто не просил приходить и ахк— — начало фразы Аластора, полной привычного яда и отстранённости, оборвалось на полуслове. Резкий, непроизвольный спазм пронзил его тело, заставив спину выгнуться дугой. Его пальцы, обычно так элегантно сложенные, впились в ржавый край ящика, оставляя на нём борозды. Радиошум вокруг взорвался какофонией искажённых голосов, обрывков старых джазовых мелодий и пронзительного писка, прежде чем снова упасть до фонового шипения. В глазах, на миг широко раскрытых, мелькнула не маска уверенности, а чистая, животная агония, прежде чем он сумел снова натянуть на лицо своё привычное выражение. Но Люцифер уже увидел. Увидел и почувствовал, как под его ладонями задрожала не просто плоть, а сама вибрационная частота демона. И по мере того как золотой свет впитывался в рану, вытесняя грязно-белое, чужеродное сияние, сознание Люцифера отступило на шаг назад. Он как будто наблюдал за происходящим со стороны: за своими окровавленными руками, за бледным, покрытым испариной лицом Аластора, за мрачной, заброшенной декорацией башни. Его собственный внутренний монолог стих, уступив место странной, пронзительной тишине. В этой тишине он ощущал не вес своей короны, а тяжесть чужой жизни на своих ладонях. Он чувствовал, как под его пальцами медленно, миллиметр за миллиметром, восстанавливается не просто телесная оболочка, а та самая уникальная, искрящаяся статикой аура, которую он… которую он боялся навсегда утратить. Этот страх, холодный и рациональный, сменился чем-то иным — хрупким, трепетным облегчением. Свет его магии пульсировал в такт этому новому чувству, становясь мягче, но целенаправленнее, будто его руки теперь не выжигали скверну, а заново собирали рассыпающуюся на глазах уникальную мозаику. В рваных краях раны, наконец, показался первый, слабый рубец из его собственной, чистой демонической плоти Аластора. Это была не его, Люциферова, магия. Это было возвращение жизни, принадлежащей только Радио-демону. И в этот момент все оскорбления, вся злость ушли, оставив лишь немое, всепоглощающее: «Держись. Просто держись».

***

Очередная ночь накануне битвы с Адамом. Воздух в баре отеля был густым, почти осязаемым — смесью старого дерева, полироли, приторно сладкого ликёра и невысказанного напряжения, витавшего над всем городом. Бар был пуст, погружён в сюрреалистическую тишину, нарушаемую лишь мерным тиканьем больших напольных часов в углу и мягким бульканьем тёмно-рубиновой жидкости, льющейся из горлышка бутылки в два хрустальных бокала. Лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое витражное окно с изображением грешников в раю, рассеивался в синеватых бликах на полированной стойке, окрашивая всё в холодные, призрачные тона. Тени, отбрасываемые пустыми стульями и столами, казались неестественно длинными и глубокими, будто сама комната затаила дыхание в ожидании завтрашней бури. Люцифер, скинувший свой фирменный белый пиджак и расстегнувший воротник рубашки, сидел, откровенно развалившись на барном стуле. Его золотая трость прислонялась к стойке рядом, сияя тускло в полумраке. Он смотрел на Аластора не прямо, а сквозь полупустую бутылку дорогого, адского вина, которая норовила выскользнуть из его расслабленных пальцев. Искажённое стеклом изображение Радио-демона казалось ещё более странным и неуловимым — растянутые красные контуры, смещённые углы улыбки. Это был безопасный способ созерцания, будто через бутылочное дно реальность становилась менее острой, менее опасной. После того признания многое изменилось. Воздух между ними не просто очистился — он стал другим, плотным, заряженным, как перед грозой. Слова, вырвавшиеся тогда в пылу спора, в ярости и отчаянии, повисли в пространстве навсегда, как неубираемый декоративный элемент. Они больше не упоминали тот случай вслух, но эти слова витали здесь, в тишине бара, ощутимые, как влажность. Как минимум то, что теперь вместе их можно было найти не только во время громкого, скандального срача, сотрясающего стены отеля, но и вот так — за барной стойкой в глубокой ночи, в сопровождении качественного, а потом уже и не очень, пойла. Это было странное перемирие, основанное на молчаливом согласии не растоптать хрупкий мост, который невесть как возник над пропастью их взаимного презрения и соперничества. Люцифер до сих пор не понимал, почему его не убили на месте после того признания, как в дешёвых подростковых сериалах или, что более вероятно, в кровавой трагедии. Его разум, вечно скачущий от надежды к паранойе, иногда подбрасывал чёткие, леденящие образы: насмешливый блеск в оленьих глазах, статичный смех, раздающийся ему вслед, и долгое, одинокое существование в статусе вечного, всеадского посмешища — «того, кто посмел влюбиться в Аластора и был за это публично и жестоко осмеян». Откровенно говоря, он просто не хотел думать об этой возможности. Предпочитал гнать её прочь, топить в вине и в патологической, почти детской надежде. Его мечтательная, романтичная и глубоко травмированная натура цеплялась за другую версию, как утопающий за соломинку: а что если Аластор решил дать ему шанс? Необычный, извращённый, полный скрытых условий и насмешек, но шанс. И Люцифер, с отчаянной решимостью обречённого, не собирался его просрать. Как, впрочем, он в итоге умудрялся просрать почти всё в своей бесконечно долгой жизни. Ему не дали отворот-поворот, не превратили в радиошум на месте — и на том уже было спасибо, достойное отдельного, скромного праздника. Он мысленно заключал с собой странный договор: он будет наслаждаться этим временем. Временем со своей странной, неудобной, болезненной влюблённостью, ровно столько, сколько ему будет позволено. Вернее сказать, сколько Аластор великодушно одолжит ему. Он пил этот момент, этот тихий вечер, как последний глоток воды перед казнью, стараясь запомнить каждый оттенок: холод стекла в руке, запах старого дерева и сладкого вина, красный силуэт напротив. — Вы сегодня особенно молчаливы. — внезапно подал голос его собутыльник. Голос Аластора, лишённый привычного громкого резонанса, звучал приглушённо, почти интимно в окружающей тишине, но от этого он не стал менее острым. Он заставил Люцифера вздрогнуть, чуть не выронив бутылку. Неловкость от этой неожиданной уязвимости заставила кровь прилить к щекам. Аластор, сидевший с идеально прямой спиной, как будто даже в состоянии пусть и лёгкого, но опьянения его тело отказывалось расслабляться, не отрывал взгляда от собственных длинных пальцев, медленно вращавших бокал за ножку. Его тень на стене за ним казалась неестественно чёткой и живой. — Я, кстати, ещё не настолько опьянён, чтобы не заметить ваш задумчивый взгляд, буравящий меня уже на протяжении, м-м, — он сделал театральную паузу, глянув на своё пустое запястье, будто там были невидимые, идеально точные часы, — одиннадцати минут и тридцати семи секунд. — Он наконец поднял глаза. Его улыбка была на месте, но в глазах, пойманных отсветом витража, не было насмешки. Был холодный, аналитический интерес, смешанный с чем-то ещё, что Люцифер боялся определить. — Что же тревожит Его Величество в такую чудную, предгрозовую ночь? Тем более в обществе такого… прекрасного компаньона, как я? Последняя фраза повисла в воздухе, обволакивающая и двусмысленная. Люцифер почувствовал, как под пиджаком по спине пробежали мурашки. Он сделал глоток вина, чтобы выиграть секунду, почувствовав, как алкоголь обжигающе-сладкой волной растекается внутри, но неспособный прогнать ни тревогу, ни странное, щемящее чувство, вызванное этим тихим голосом в пустом баре, на краю пропасти. Люцифер ещё во время самой первой их пьянки, заметил, что Аластор филонил в плане алкоголя. Ну или это он сам просто не знал меры, потому что пока тот потягивал свой первый стакан виски с ледяной, театральной медлительностью, падший уже допивал вторую бутылку почти залпом, глотая вино, как воду, в тщетной попытке затопить тревогу, пульсирующую у него под рёбрами. Он наблюдал, как длинные пальцы Аластора в перчатках неторопливо вращали бокал, в то время как его собственные руки дрожали, оставляя влажные следы на стекле. Эта разница в ритме была метафорой всего: Люцифер бросался в омут чувств сломя голову, тогда как Аластор лишь осторожно пробовал воду кончиком пальца. Отчитывать собутыльника за плохо выполненную работу — то есть за недостаточно быстрое опьянение — считалось бы наглостью. Да и какой в этом смысл? Других вариантов у Его Величества не было, и, он с растущей, горькой ясностью понимал, вряд ли уже будет. Главное, что Аластор продолжал сидеть здесь. Что он поддерживал диалог, пусть и с насмешливыми, многословными комментариями. Что он пил, пусть и медленно. Что он просто находился рядом, выслушивая этот бесконечный, беспорядочный поток сознания, этот вал тревог, который Люцифер больше не мог удерживать в себе. Это могло быть что угодно. Начиная с вечного, грызущего комплекса несостоявшегося отца, призрака Чарли, которую он снова и снова подводил, призрака Лилит, которую потерял, — тени, которые, казалось, никогда не покинут его голову, всегда шепчущие на заднем плане. Заканчивая абсурдными переживаниями за главную героиню какого-то дурацкого телесериала для «умалишённых», как с наслаждением определял это Аластор. «Ведь с таким нежным, сентиментальным характером, Ваше Величество, вы волей-неволей становитесь магнитом для чужих драм и неудач, добрую часть которых, замечу, сам же и создаёте», — говорил он, и его улыбка в тот момент казалась Люциферу одновременно невыносимой и единственно возможной точкой опоры в пьяном мире. В ту ночь алкоголь разлился в крови Люцифера тёплым, размывающим границы туманом. Жёсткий барный стул впивался в кости таза, напоминая о телесном дискомфорте, который был хоть каким-то отвлечением от дискомфорта душевного. Он обвёл взглядом пустой, тёмный зал, и его взгляд упал на тенистый коридор, ведущий к лифтам и комнатам. — Не хочешь продолжить наше алкогольное рандеву в другом месте? Например, в моей комнате? — Слова, вырвавшиеся наружу, словно прямым текстом говорили о намерениях влюбленного короля. Но его хмельной взгляд, подёрнутый влажной пеленой, и эта глупая, растерянная улыбочка, которые Аластор уже успел изучить и классифицировать, не выражали ни опасности, ни какого-либо конкретного сексуального подтекста. В них читалась лишь усталость и детское желание простого удобства, безопасности мягкого кресла. Он действительно хотел переместиться просто чтобы облокотиться о спинку чего-то мягкого, а не точить кости об этот дурацкий стул. Это была просьба не о близости, а о временном убежище, и в этом заключалась вся её трагическая наивность. Аластор не изменился в позе. Он лишь медленно поставил свой почти полный бокал на стойку с тихим, но чётким цоком, звуком, поставившим точку. Его улыбка оставалась прежней, но в глазах, пойманных отблеском лампы, мелькнуло что-то холодное и решительное, как щелчок выключателя. — Прошу меня извинить, — его голос прозвучал безупречно вежливо, но в нём не осталось и тени той интимной тишины, что была минуту назад. Он поднялся со стула, движение было плавным, неестественно бесшумным, будто его суставы были на шарнирах. Он подхватил свой микрофон-трость, и этот жест был красноречивее любых слов — взятие в руки оружия, символа власти, барьера. — Похоже, вам придётся завершить нашу прелестную дружескую посиделку наедине с самим собой. У меня завтра важная встреча, которая вскоре поможет отелю в битве, поэтому нужно лечь спать пораньше. Чего я и вам настоятельно советую, ведь утро вечера мудренее, не так ли? — Он лукаво улыбнулся, уже глядя не на Люцифера, а куда-то в пространство над его головой, и небрежно махнул ладонью в прощальном жесте, который был одновременно и фамильярным, и бездонно далёким. — До скорой встречи, Ваше Величество! Он развернулся, и его тень, удлинённая и остроконечная, метнулась по стене. Он сделал первый шаг, второй, его каблуки отстукивали по деревянному полу чёткий, безжалостный ритм. И тогда, в эту наступающую тишину, отравленную отдаляющимися шагами, вложив в слова всю оставшуюся трезвость и всё отчаяние пьяницы, Люцифер выдохнул, негромко, почти беззвучно, уставившись в пустоту между бутылками с дешёвым виски: — Я люблю тебя, Бэмби... Слова повисли в воздухе, хрупкие и голые, как разбитое стекло. Шаги не прервались. Но улыбка Аластора, которую тот, уходя, всё ещё носил на лице как броню, стала чуть острее, напряжённее у краёв. Он не обернулся. Не остановился. Лишь его голос, лёгкий, как статический разряд, откликнулся из полумрака у выхода: — Я знаю. И он исчез в тёмном пролёте коридора. Медленно, будто специально отсчитывая такт для максимального эффекта, стук его каблуков стал тише, отдаляясь, растворяясь в гуле ночного Пентаграмм-Сити за окнами. Каждый отзвук этого стука отдавался в расслабленной алкоголем голове Люцифера отдельным, болезненным ударом. Он сидел, не двигаясь, с пустой бутылкой в руке, глядя в то место, где только что был красный силуэт. По его щеке, горячей от вина и стыда, скатилась одна-единственная слеза. Она медленно проделала путь вниз, зацепилась за край его измученных, всё ещё бессмысленно растянутых в подобии улыбки губ и беззвучно упала на полированную стойку невидимым пятнышком. Больше в отеле до самой битвы с Адамом Люцифер не появлялся. Эти недели он прожил в странном оцепенении, под грузом тех двух слов — «Я знаю». Они звучали в его голове громче любых ангельских труб. Они не были отвержением. Они были чем-то хуже: констатацией факта, не требующего ответа, не меняющего ровным счётом ничего. И в этом заключалась вся беспросветность его положения. Он подарил своё сердце, а взамен получил лишь холодное, точное знание о том, что дар был принят к сведению, учтён и положен в долгий ящик чужой, непостижимой стратегии. И этот ящик, он чувствовал, мог никогда не открыться.

***

Вернуться в реальность благодаря измученным хрипам и отборному мату вместо благодарности за исцеление было не особо приятно. Резкий контраст между теплым золотом воспоминания и леденящей, пропитанной статикой реальностью вышки ударил по сознанию Люцифера, как удар током. Он моргнул, и образы уютного бара, мягкого света и хрустальных бокалов растворились, оставив перед глазами лишь суровые очертания ржавой аппаратуры, пыльные лучи адского света из разбитого окна и бледное, искаженное гримасой лицо Аластора. — Блять, уже почти всё готово! Потерпи ещё чуть-чуть! Его собственный голос прозвучал хрипло, срываясь на фальцет от напряжения. Ладони, все еще прижатые к ране, излучали тепло, но в груди у него было холодно. Он чувствовал под пальцами, как плоть наконец-то начинает срастаться, как святая магия отступает перед его упорной силой. Но вместе с исцелением тела возвращалось и то ледяное, невыносимое знание — знание о дистанции, которую он только что на мгновение забыл. В ответ послышалось лишь сдавленное, булькающее дыхание, хрип, переходящий в тишину. Ангельское свечение в ране стремительно гасло, поглощаемое густой, тёмной энергией самого демона. Его собственные, теперь уже запачканные не только кровью, но и пеплом, пальцы, которые секунду назад были орудием спасения, теперь казались ему чужими, неуместными. Они покоились на груди Аластора с неловкой нежностью, которую тут же отвергли. Аластор почувствовал удовлетворение. Острое, сладкое и абсолютно ледяное. Оно разлилось по его венам не как тепло, а как чистая, кристаллизовавшаяся уверенность. Не только из-за отступающей, наконец, боли, из-за плоти, затягивающейся под чужими руками. Это было ничто по сравнению с другим триумфом. План работал идеально. Люцифер, Король Ада, некогда любимый сын Божий, был привязан к нему так крепко, так отчаянно, что теперь, Аластор не сомневался, пошел бы против самого Рая, разорвал бы небеса на клочки, если бы Радио-демон просто попросил об этом с правильной, ядовитой интонацией и обещанием своего внимания. Эта власть, эта абсолютная эмоциональная зависимость, была более опьяняющей, чем любая победа в бою. Но этого было мало. Гораздо меньше, чем он хотел. Аластор должен был стать не просто его слабостью, а его смыслом, воздухом, единственным светом в бесконечном падении. Он должен был занять место всех потерянных надежд, всей отцовской вины, всей королевской никчемности. Чтобы тень от его микрофона была длиннее любой короны. Поэтому допускать излишнюю близость сейчас было опасно. Слишком опасно. Рычаг давления должен оставаться рычагом, а не превращаться в опору. Нежность, даже вымученная и неумелая, как у Люцифера, могла размыть границы, сделать манипуляцию менее чистой. Аластору нужен был вассал, одержимый поклонник, инструмент — но не... не что-то иное. Мысль о другом варианте даже не формулировалась, отметаясь как абсурдная и ненужная. И потому, едва почувствовав, что сила вернулась в конечности, а рана больше не угрожает немедленным распадом, Аластор резко, почти рывком, встал. Его движение было отрывистым и неожиданным. Он оттолкнул руку Люцифера, которая, отброшенная, неуклюже задела его едва зажившую грудь. Новая, уже чисто физическая боль отозвалась внутри резким, огненным толчком, заставив его на мгновение пошатнуться. Тени в углу комнаты дрогнули. Но он тут же выровнялся, втянув воздух со свистом, но не позволив ни единому звуку боли вырваться наружу. Его силуэт, тонкий, острый, как антенна, снова вырисовылся на фоне грязного окна — уже не сгорбленный, а прямой, пугающий и абсолютно неприступный. — Благодарю, Ваше Величество, — его голос снова обрёл резонанс, тот самый, бархатный и ядовитый, от которого по коже бежали мурашки. Он звучал как запись с идеально отлаженной пластинки. Аластор небрежно, одним плавным движением подхватил свой окровавленный и испачканный пиджак с пола и накинул его на плечи, как мантию, мгновенно скрыв от глаз все следы уязвимости, все результаты самоотверженных трудов Люцифера. — Вы превзошли мои ожидания. Весьма… своевременная помощь. Люцифер, всё ещё стоявший на коленях, смотрел на него снизу вверх. В его глазах мелькнула растерянность, а затем — щемящая, знакомая боль. Его руки, лишённые цели, беспомощно повисли в воздухе, покрытые засохшей и свежей кровью Аластора. — Погоди, Аластор, — он тоже поднялся, его ноги онемели от неудобной позы. Голос дрогнул, в нём прозвучала та самая мольба, которую он ненавидел в себе. — Ты не можешь просто уйти в таком состоянии. Ты всё еще слаб. Давай... давай вернемся в отель вместе, я помогу тебе дойти до комнаты… Там будет безопаснее. — В этом нет ни малейшей необходимости, — отрезал Аластор, поправляя монокль. И в этот момент в его глазах, прямо на виду у Люцифера, вспыхнул и погас холодный, алый огонь — сознательное включение. Вся та слабость, те истошные хрипы, что без спроса владельца вырывались наружу и просили о помощи, испарились, будто их и не было. Их сменила привычная, непробиваемая стена ровных радиопомех, заполнившая пространство между ними. — У меня есть свои, куда более важные и незаконченные дела. А вам, мой друг, — он сделал акцент на последнем слове, превратив его в шипящую насмешку, — пора заняться своими прямыми обязанностями. Например, обязанностями отца. Отель вашей дочери, её заветную, трогательную мечту, кажется, превратили в дымящуюся труху с кучкой перепуганных неудачников. Там вы, несомненно, найдете благодарную аудиторию для своей помощи и вдоволь потешите своё… королевское самолюбие. Не тратьте свои ресурсы понапрасну. Люцифер замер, будто получив пощёчину. Его рука, бессознательно протянутая в сторону Аластора, будто жестом, чтобы удержать, медленно, бессильно опустилась вдоль тела. Он снова почувствовал этот ледяной, невидимый, но прочнейший барьер, воздвигнутый между ними. Его только что использовали, выжали до капли целительной силы, его страх и чувства взяли на заметку, как оружие, — и теперь, как только непосредственная угроза миновала, его снова выставили за дверь. Вытолкали обратно в одиночество, прикрывшись ширмой его же отцовского долга. И самое страшное было то, что в словах Аластора была доля правды. Отель был разрушен, Чарли нуждалась в нём. Но эта правда была подана с таким ядом, что превращала любой порыв к добру в очередное доказательство его никчемности и манипулируемости. — Мы ведь… — начал Люцифер, голос его сорвался, потеряв всю королевскую твердость, превратившись в нечто уязвимое и хрупкое. Он сделал шаг вперед, словно пытаясь сократить эту бездну, вымерянную в шагах по пыльному бетону между ними. Воздух вышки, насыщенный запахом ржавчины, статики и его собственной, потраченной магии, казался ему сейчас густым, как сироп, затрудняющим дыхание. — Завтра всё будет как обычно? Ссоры из-за завтрака, споры о том, у кого трость больше? Вопрос повис в пространстве, наивный и отчаянный. Это была не просьба о гарантиях, а мольба о сохранении хоть какой-то знакомой формы, островка в бурном море непонятных ему правил этой игры. Он цеплялся за этот абсурдный ритуал враждебности, потому что это было что-то. Потому что это означало, что Аластор всё ещё будет там, по ту сторону стола, всё ещё будет смотреть на него, пусть и со смесью раздражения и насмешки. Это было лучше, чем ледяное ничто, в которое тот только что собирался раствориться. Аластор, уже стоявший на пороге, в рамке разбитого дверного проема, за которым клубился ядовитый туман пустошей, слегка повернул голову. Свет из окна падал на него сзади, делая его черты неразличимыми, превращая в силуэт, но Люцифер чувствовал его улыбку. Она была слышна в каждом оттенке его голоса. — Разумеется, — Аластор издал короткий, отрывистый смешок, который прозвучал не как живой звук, а как чистая, отредактированная запись из старого, забытого ситкома — веселье без тепла, смех без причины. — Ничего не поменялось. Мы с вами отлично проводим время, но давайте не будем разочаровывать публику. Им ведь нужен спектакль. Вы же это понимаете. И тогда тень Аластора, отброшенная косым лучом на ржавую, облупленную стену, шевельнулась. Она не просто повторила его контуры — она изогнулась, вытянулась, исказилась, ее рот растянулся в неестественно широком, оскаленном подобии улыбки, увеличиваясь в размерах, нависая над тенью Люцифера, будто готовясь ее поглотить. Это был беззвучный рык, последнее напоминание о том, кто здесь держит кукловодческие нити, даже стоя спиной и истекая кровью несколько минут назад. Хотя в первую очередь, это было напоминание самому себе. — Доброй ночи, Ваше Величество. — Фраза была отточена, как лезвие, и столь же холодна. — Благодарю за помощь. Слова «благодарю за помощь» прозвучали не как признательность, а как проставление галочки в невидимом списке дел, отметка об оказанной услуге, которая теперь порождала негласный долг. И прежде чем Люцифер успел найти хоть какой-то ответ, хоть какую-то зацепку в этом тоне, Аластор сделал шаг в темноту. Он не ушел, не отвернулся — он растворился. Его фигура будто рассеялась, влилась в густую, почти осязаемую темноту коридора и тумана снаружи, как радиостанция, уходящая в эфир. Последнее, что увидел Люцифер — это мерцающий край его скривлённой, неизменной улыбки, висящий в воздухе на мгновение дольше самого тела, а затем и он исчез, оставив после себя лишь легкое шипение помех, быстро стихающих в тишине. Король Ада остался стоять один в гробовой тишине заброшенной вышки. Звук его собственного дыхания казался ему оглушительно громким. Он медленно опустил взгляд на свои руки. Они все еще светились едва уловимым золотым отсветом, но уже тускнеющим, как умирающие угли. Ладони, пальцы, запястья — всё было покрыто бурой, подсыхающей коркой, крапчатым узором из крови Аластора. Крови демона, который только что снова, с ледяной методичностью, оттолкнул его, отверг его попытку… чего? Приблизиться? Понять? Остаться? Люцифер знал. Разумом он понимал всё с болезненной, унизительной ясностью. Аластор расчетливо дозирует свою «искренность», как яд, малыми, вызывающими привыкание порциями. Он никогда не подпустит его слишком близко, потому что близость размывает границы власти, превращает манипулятора в участника. Он — дистанция, игра, театр теней на стене. И Люцифер согласился играть по этим правилам, потому что альтернатива — полное отсутствие Аластора — была для него страшнее любой унизительной игры. Но от этого знания, от этой трезвой аналитики, легче не становилось. Оно лишь обнажало рану, делая боль острее и унизительнее. Он глубоко, с дрожью, вдохнул, и запах крови, ржавчины и своего собственного страха заполнил легкие. Развернувшись к выходу, к тому же самому пролому, куда исчез Аластор, Люцифер поймал себя на мысли, цепкой и неумолимой, как щупальце: если завтра, послезавтра, через неделю Аластор снова окажется ранен, снова будет истекать этой странной, дымящейся кровью на каком-нибудь другом заброшенном чердаке мира… он, Люцифер, снова придет. Без раздумий, без приглашения. Снова опустится на колени на грязный пол. Снова будет отдавать свою магию, свою силу, свое внимание — без остатка, без сомнений, как самый преданный и самый глупый из вассалов. Потому что Аластор, гениальный и беспринципный стратег, знал истинную цену привязанности. Знал, как она делает сильного — слабым, а гордого — пресмыкающимся у чужих ног. И Люцифер, король всего этого проклятого места, платил эту цену сполна. Добровольно. Отчаянно. Снова и снова. И тишина вышки, и холодное сияние рук были лишь немыми свидетелями этой бесконечно дорогой, безнадежной сделки.