Other ways of persuasion

Отель «Хазбин» отстраивался заново с королевским размахом и демонической скоростью. Люцифер, засучив рукава своего теперь уже слегка испачканного сажей белого костюма, был вездесущ: он чинил стены взмахом руки, материализовал новые обои и лично вдохновлял грешников на трудовые подвиги обещанием вечного блаженства в виде идеально выглаженных простыней. Работа была отличным наркотиком. Она заглушала назойливый шум в голове — шум, звучавший как шипящий радиоприемник и, охрипший от истошных воплей, смех без радио-эффектов. Но яд чувств, разбуженный в той проклятой башне, только усилился. Теперь он отравлял каждый день. Люцифер ловил себя на том, что сканирует зал во время собраний, ища высокую, худощавую фигуру в красном. И когда ее не было, а ее не было почти всегда, он чувствовал странную пустоту.

***

Еще одна ночь. На этот раз в королевских покоях Люцифера, куда Аластор принес бутылку какого-то дорогого абсента. Они сидели на полу, окруженные неоконченными игрушками и проектами. Люцифер, размягченный алкоголем и странным комфортом этого молчаливого присутствия, болтал о тысячелетней скуке. Аластор слушал, его уши слегка подрагивали, а взгляд из-под полуприкрытых век был тяжелым и внимательным. — Знаешь, что самое смешное? — пробормотал Люцифер, покачивая бокалом. — Я могу создать целый оркестр из немых уток, но не могу заставить кого-то… не разочароваться. С первого взгляда. Аластор не ответил. Вместо этого он медленно, с напускной нерешительностью, протянул свою руку, положив ее тыльной стороной на предплечье Люцифера. Это был не просто жест. Это было рассчетливое наступление. Длинные, опасные пальцы лежали расслабленно. Приглашение? Проверка? Люцифер, затаив дыхание, накрыл ее своей, меньшей, ладонью. Кожа Аластора была прохладной, а под ней чувствовалась скрытая, хищная сила. В груди снова вспыхнула эта глупая надежда. Никто из них не пошевелился, не сказал ни слова. Просто сидели, касаясь друг друга, пока в камине догорали угли, а бутылка постепенно пустела. — Не недооценивайте себя, Ваше Величество. У многих в этом месте наблюдается завышенное чувство собственной значимости. Аластор встал, кивнул, и растворился в тени, будто ничего и не было. Это стало почти ритуалом. Встречаться, начинать разговор с общих, поверхностных тем, выпивать, выслушивать нытьё, дарить прикосновения, лёгкие, но уверенные, поддерживать Его Величество банальной болтовнёй, а после уходить, оставляя за собой тень загадочности. А потом был танец. Тишина в радио-башне была обманчивой. Она не была пустотой — она была плотной, звенящей субстанцией, нарушаемой лишь редкими щелчками аппаратуры, тихим гулом невидимых частот и… сдавленным, яростным дыханием самого владельца. Воздух пах озоном после бури, старым деревом панелей и едкой, сладковатой нотой гниющей плоти – его собственной. Аластор стоял перед огромным, искажающим зеркалом в позолоченной раме, расстегнув окровавленную рубашку на три верхние пуговицы. Отражение было отвратительным, чуждым. Зеркало, обычно покорно отражавшее безупречный образ, теперь показывало правду. Там, где несколько дней назад под ловкими, золотыми пальцами Люцифера оставался лишь розовый, свежий шрам, теперь зияла безобразная, пульсирующая язва. Края ее светились тем же грязно-белым, ангельским светом, но теперь к нему примешались прожилки его собственной, черной как деготь и густой как патока, магии. Они извивались, пытаясь сдержать заразу, но лишь создавали зеленоватые, сочащиеся очаги нагноения. Тонкая сеточка трещин расходилась от эпицентра, будто стекло под ударом, и с каждым ударом сердца по этим трещинкам пробегала тупая, разъедающая волна боли. Это была не острая агония, а тление, медленное растворение самой его сути, как ржавчина, пожирающая сталь. Он позволил себе слабость. Это было первое и самое яростное осознание, ударившее с силой прямого удара по солнечному сплетению. Позволил этому падшему сиянию, этому маскарадному королю в его дешевом, вычурном белом костюме, прикоснуться к нему. Не в схватке, не в публичном поединке на словах, где каждый жест – фехтовальный выпад, а в уединении, в моменте вопиющей, неприкрытой уязвимости. Позволил. Словно какой-то нуждающийся, жалкий щенок, подставляющий брюхо. Глаза в зеркале горели неоново-красной яростью, статика зашипела в такт его дыханию. Он, Аластор, великий Радио-Демон, поддался на примитивную провокацию — боль и… и что-то еще. Какое-то непозволительное, глупое любопытство, которое, как пытался он сам себя убедить, было ему неподвластно. Любопытство к источнику этого странного, назойливого тепла. И все это было зря. Ангельская зараза оказалась упрямее, хитрее. Она пустила корни в самую сердцевину его силы, питавшуюся сделками, страхом и абсолютным контролем. И теперь гнила изнутри, отравляя его эфир, внося помехи в чистый сигнал его воли. Глупость. Непозволительная, детская глупость, — шипел его внутренний голос, звучавший как заевшая, треснувшая пластинка. Но под шипением ярости, сквозь треск статики, пробивался другой звук. Тихий. Музыкальный. Смех. Не его собственный — леденящий и отточенный, а другой – звонкий, истеричный, с легкой хрипотцой. И сегодня у них должна была состояться встреча.

***

Комната Люцифера была отражением его сознания: ослепительно яркая, хаотичная и до абсурда перегруженная деталями. Позолоченные завитки на мебели, витрины с нелепыми, танцующими резиновыми утками, незаконченные картины, летающие инструменты. И посреди этого творческого бедлама, на огромном персидском ковре с витиеватым узором, стоял граммофон. Из его раструба лилось что-то томное и джазовое, саксофон плакал медовыми нотами, а контрабас вел неторопливую, томную беседу с тиканьем настенных часов. Воздух был сладок от запаха абсента и яблочного табака. Люцифер, скинувший пиджак и расстегнувший воротник рубашки до середины груди, сидел на полу, прислонившись к дивану. Его обычно безупречно уложенные волосы падали на лоб непослушными прядями. В руке балансировал пустой бокал. — Ты… ты вообще когда-нибудь отдыхаешь? — просиял он, увидев, как Аластор, все еще в полном обмундировании, стоит в дверях, будто не желая нарушить границу этого творческого, мягко говоря, беспорядка. — Или твой внутренний диктор вещает даже во сне? Аластор вошел, позволив тени затворить за собой дверь. Его улыбка была на месте, но глаза, тяжелые от усталости и выпитого, скользнули по комнате с невысказанным презрением, в котором, однако, читалось любопытство. — Отдых — полезен для уставших, Ваше Величество. Я же, как вы можете наблюдать, готов к труду и обороне. Впрочем, как и всегда. — Как и всегда? — Люцифер фыркнул и, сделав неловкое движение, попытался встать, пошатнулся. Аластор машинально шагнул вперед, его рука на мгновение замерла в воздухе, будто готовая поддержать, но не делая этого. — Я, кстати, тоже не отдыхаю! Смотри! Он неуклюже взмахнул рукой, и несколько нот, висевших в воздухе как сигаретный дым, сложились в грустный, нежный мотивчик. Люцифер засмеялся своему трюку, и смех его был странно беззащитным. — Слышишь? Грусть-то какая. Искренняя. Не то, что твои вечно весёлые «джазы-шмазы», — гордый своим произведением, он сложил руки на груди и показал язык. К слову, джаз он любил почти также, как и Аластор, просто нужно же ему хоть к чему-то сегодня придраться. Потому что, как показала практика, день без внимания оленя — это день, прожитый зря. — Напоминает музыкальное сопровождение к тонущему кораблю, — проигнорировав выпад в сторону своего музыкального вкуса, парировал Аластор, но голос его потерял привычную режущую остроту. Он звучал приглушенно, почти задумчиво. Аластор опустился в высокое для коротышки-короля кресло. Но до подозрительного идеально подходящее грешнику. Рядом стоял стакан с гостеприимно налитым абсентом, от которого он не стал отказываться. Сидя напротив Люцифера, движения его, обычно такие резкие и точные, были чуть замедлены. Они сидели в тишине, нарушаемой только музыкой, редкими глотками напитка из стакана и собственным дыханием. И тогда Люцифер, подпитываемый алкоголем и этой необъяснимой, опасной близостью, сделал это. Глаза его заблестели озорно. Он качнулся вперед и схватил Аластора за руку. Кожа под пальцами была прохладной, почти холодной, но живой. Крепкой. — Ты же умеешь? — выпалил Люцифер, и в его голосе звучал вызов, смешанный с надеждой. — Все джентльмены твоей эпохи умели. Не пытайся отрицать, я читал про это! И видел фотографии тех времён! Откуда падший так осведомлён о времени, в котором жил Аластор, он решил не спрашивать, потому что ответ был очевиден. И этот ответ не мог не приносить удовольствие, потому что он был прямым доказательством того, что ангел уже — хоть и на призрачной — но цепи у демона. — Ну, давай же! Эта музыка просто требует движения! Аластор замер. Его уши, обычно лишь слегка подрагивающие, резко наклонились вперед. Радио-статика в воздухе будто дала команду «стоп». Он смотрел на свою руку, сжатую в теплой, меньшей ладони Люцифера. На его сияющие, полные ожидания глаза. И что-то в его броне, в той вековой, выкованной из страха и одиночества броне, дрогнуло. Ухмылка, застывшая на лице, стала… другой. Мягче. Менее острой по краям. В уголках глаз, которые Люцифер позже поклялся бы, что видел это, наметились крошечные морщинки — не от презрения, а от чего-то иного. Аластор оправдывал эти эмоции как прекрасное актёрское мастерство. — Ваше Величество, я сомневаюсь, что ваши познания в танцах моей эпохи простираются дальше карикатур из звукового кино, — произнес он, но его голос был лишен привычной едкости. Это была констатация. И почти… приглашение. И он позволил себя поднять. Не уступил, не подчинился — именно позволил. Люцифер вскочил на ноги, потянув за собой Аластора. Тот встал плавно, как всегда, но внутри все было перевернуто с ног на голову. Первые шаги были комично неуклюжими. Люцифер, пытаясь вести, наступил Аластору на ногу острым носком ботинка. — Ой! Прости, прости! — засмеялся он, не выпуская его руки. Аластор в ответ только фыркнул, коротко и беззлобно. И тогда его вторая рука нашла талию Люцифера. Он положил ее туда не как в танце — не легким, вежливым касанием. Он обхватил крепко. Уверенно. Будто боясь, что эта хрупкая, сияющая фигура выскользнет, рассыплется в прах золотых искр, если он не будет держать ее достаточно сильно. Люцифер вздохнул, и дыхание его на миг прервалось. Там, где он ожидал формального, отстраненного прикосновения, была железная хватка. Защитная. Почти… собственническая. Только вот оба воспринимали это собственничество по разному. И они закружились. Не было никакой борьбы за ведущего. Люцифер сдался, позволив Аластору задавать ритм — медленный, покачивающийся, идеально ложащийся на саксофонный блюз. Граммофонная игла шипела на старой пластинке, но эта музыка была для них фоновой. Главной музыкой был стук сердца Люцифера в ушах и абсолютная, оглушительная тишина со стороны Аластора. Ни статики, ни голоса из динамиков. Только его дыхание, ровное и глубокое, и тепло его тела, постепенно проникающее сквозь слои одежды. Люцифер поднял глаза. Он смотрел не на улыбку, не на острые клыки, а чуть выше — в глаза. И в тот миг ему показалось, что он видит его. Настоящего. Не Радио-демона, вещающего проповеди ужаса. Не хитрого стратега, плетущего паутину сделок. Не даже того джентльмена-убийцу с обложки старой газеты. Он видел просто… Ала. Существо невероятно древнее по земным меркам, но вечно застрявшее в своей личной петле времени. Уставшее. Пьяное не столько от абсента, сколько от самого бремени вечности, от необходимости всегда быть настороже, всегда быть идеальным, неоспоримым, пугающим. И позволившее себе на пять минут эту крохотную, немыслимую слабость — закрыть глаза, опустить щиты и просто… двигаться в такт с кем-то ещё. А это означало лишь одно... Аластор блестяще справился со своей ролью. И, Боже, он бы соврал, если бы сказал, что всё, что он сегодня делал, было легко. Думающая часть его личности сладко шептала ему о том, как гениален его план, что нужно играть в эту игру, в которой ему повезло участвовать. Бить. Давить. Тянуть. Переступать. Даже если это означало переступать через себя. Чувствующая же, заключённая глубоко внутри в тесную клетку, визжала и брыкалась. Сопротивлялась. Не собиралась находиться в голых руках самого короля Ада. Он силён, сомнений нет. Но, как уже выяснилось в битве с Адамом — против высших ангельских созданий у него не было шансов. Да, конечно, у него ещё было его безрассудное бесстрашие, а также защита от дочери Морнингстар. Но и испытывать на себе то, что испытал первый человек, особого желания не было. Именно поэтому эта жалкая и путающаяся под ногами его часть и была под замком. В голове крутились лишь одни слова: «Чтобы хорошо врать, нужно самому в какой-то мере поверить в свою ложь» И он готов был поверить. Поверить даже в то, что он может любить короля Ада, искренне ему улыбаться, позволять прикосновения и близкую связь. Возможно, не только физическую, но и духовную. Но это видение, этот проблеск чего-то настоящего под горой фальши и страха, врезалось в память Люцифера ярче, чем любое ангельское сияние, чем блеск его собственной короны. Оно обожгло его изнутри. Танец замедлился и сам собой сошел на нет. Они замерли посреди ковра, все еще держась друг за друга, дыхание слегка учащенное. Музыка сменилась на другую, более бодрую, но они ее не слышали. Аластор первым опомнился. Его рука на талии Люцифера разжалась, но не отдернулась резко — она медленно, почти нехотя, соскользнула. Его взгляд, который секунду назад был расфокусированным, почти мягким, снова стал острым, словно стекло. Дозировка его дражайшего внимания должна соблюдаться с особой точностью. Ухмылка вернулась на свое законное место, снова став непроницаемым щитом. — Полагаю, на этом культурный обмен можно считать завершенным, — произнес он, и его голос снова зазвучал с легкой, фальшивой бодростью, будто он комментировал радиошоу. — Техника ужасна, Ваше Величество. Вам определенно стоит придерживаться… создания желторотых игрушек. Но он не сразу ушел. Задержался на полсекунды дольше, чем должен был. И его взгляд, скользнув по лицу Люцифера, задержался на его губах, прежде чем окончательно погас, уступив место холодной насмешке. Затем он просто растворился в тени, отброшенной пыльной полкой со всяким «непременно нужным» барахлом, оставив Люцифера одного посреди яркой, нелепой комнаты — с телом, все еще помнящим крепость той хватки, и с сердцем, бешено колотившимся от понимания, что он заглянул куда-то туда, куда никогда и никому не следовало.

***

Вернувшись в свою холодную, одинокую башню, Аластор отвернулся от зеркала, с силой натягивая свежую, черную рубашку, как будто мог скрыть гниющую боль под тканью. Но память о том тепле, о той хватке, жгла сильнее любой ангельской раны. Привязанность — это уязвимость. Любовь — это поражение. Это теоремы, доказанные всей его второй смертью и второй жизнью. Он изначально находился в этом не подающем надежд «отельчике» не по своей воле. Чарли была полезным инструментом, активом в сложной игре. Но то, что даже в теории могло начать пускать ядовитые корни по отношению к ее отцу… это был опасный дефект. Слабость, которую следовало выжечь каленым железом или… или обратить в оружие. Циничный, расчетливый ум, тот самый, что заключил сотни сделок, уже анализировал ситуацию с холодной жестокостью хирурга. Рана не заживала. Она требовала внимания. Силы Небес были ему недоступны. Пока что. Люцифер либо забыл про это, либо тактично игнорировал, давая своему возлюбленному возможность выбора. К сожалению. Силы Ада… Он сомневался, что даже самые могущественные демоны нижних кругов справились бы с этим лучше, чем сам Падший. Падший, чьи пальцы были такими удивительно нежными в своем сиянии. Вывод напрашивался сам собой, отвратительный и безупречно практичный. Люцифер мог быть полезен. Как бесплатный, самонастраивающийся источник исцеления. Живой, страждущий инструмент. И чтобы инструментом пользоваться, его нужно было держать близко. Заинтересованным и привязанным. Считающим, что между ними есть что-то большее, чем вражда и манипуляция. Мысль об использовании его Сиятельства как… личную аптечку, как существа, которое он будет призывать, чтобы залатывать дыры в своей плоти и душе, заставила губы Аластора растянуться в жестокой, безрадостной ухмылке, от которой по стенам побежали трещинки статики. Да, это была достойная, изощренная компенсация за унижение быть увиденным. Заставить короля Ада, того самого, кто насмехался над его стилем, его сущностью, и хуже всего — увидел демона уязвлённым, лечить его снова и снова. Выманить эту золотую магию, эту тревожную заботу, а затем отбросить, как использованную салфетку, когда он больше не будет нужен. Это было бы… сладко. Это была бы победа. Но в самой глубине, под всеми этими черными, ядовитыми планами, таился укор. Воспоминание о своей протянутой руке, о том, как в ту секунду боялся уронить. Это был не расчет. Это был инстинкт. И этот инстинкт пугал его больше, чем любая рана. Одиночество было лучше. Было чище. Когда ты один, тебя не могут предать, не могут использовать твои же чувства как рычаг против тебя. Чувства — это статический шум, белый шум, заглушающий кристальную ясность мысли и холодную мелодию власти. И всё же… желание унизить Люцифера, поставить его на колени — не метафорически, а буквально — перед его гниющей раной, было почти осязаемым. Видеть, как это высокомерное сияние гаснет в сосредоточенной тревоге, как его пальцы, творящие дурацких уток, дрожат от усилия, направленного на него, Аластора… Видеть, как в его глазах смешиваются боль, злость и это проклятое, неподдельное участие… Это была бы лучшая месть. Месть за эти навязчивые мысли, за эту слабость, за тот танец, который никогда не должен был случиться и одновременно с этим был необходимым шагом к цели. Но была проблема. Сделка. Тот древний, всеобъемлющий контракт, что сковывал его волю цепями, невидимыми для других. Чтобы разобраться с этим, вырваться на полную свободу, нужна была сила. Полная, неомраченная мощь. И чтобы достичь ее, нужно было быть целым. И, что более важно, нужно было сохранить иллюзию. Иллюзию вражды для посторонних, чтобы после победы над королём, никто и не думал переходить ему дорогу. Также важно сохранить… странную, хрупкую, зачаточную доверительность для самого Люцифера. Король должен был верить. Должен был жаждать. Должен был лелеять в своей дурацкой, падшей душе надежду, что эти сеансы «лечения» — нечто большее, чем манипуляция. Что в них есть крупица той самой опасной, запретной близости, того понимания, которое мелькнуло во время танца. Аластору нужно было сыграть в эту игру, стать актером в собственной мелодраме. Проявить чуть больше «нерешительности», позволить маске чуть сползти в его присутствии, дать Люциферу вкусить мнимой победы, мнимой близости. Сделать его соучастником. План кристаллизовался в его голове, холодный и отточенный, как лезвие бритвы. Во-первых, стоило меньше показываться на людях. Никто не должен видеть его таким. Позорно жалким слабаком. Кроме единственного зрителя, по совместительству — его партнёра в этом спектакле. Перед ним нужно не просто появиться, а явиться таким, чтобы это видел лишь он: слегка ссутулившимся, с тенью боли в глазах, которую он будет яростно, но не совсем успешно, скрывать за улыбкой. В глазах должна гореть надежда. На спасение — для самого Аластора и на их совместное будущее —для Люцифера. Во-вторых, создать ситуацию, где их уединение будет выглядеть случайным, вынужденным, а его колкость — не нападением, а защитной реакцией раненого, загнанного в угол зверя. Только для его глаз он должен, нет, вынужден был отказаться от гордости. Выглядеть так, словно падший был особенным, словно Радио-демон доверял ему. Но даже в этой ситуации не просить. Никогда не просить. Потребовать. С холодной яростью отчаяния. «Вы начали это, Ваше Величество. Вы влезли не в свое дело. Так будьте добры, доведите до конца свою некачественную работу. Или вы привыкли бросать начатое?» Этот план станет лишь началом всей игры. Он прощупает, распробует его на вкус, и, в конечном итоге, выжмет из него всё возможное. Главное — не заиграться и самому не упасть в заготовленную ангельскую могилку. Он поправил галстук перед зеркалом, его отражение снова было безупречным, кроме легкой, едва уловимой влаги на лбу и тени настоящей агонии в глубине желтых глаз. Сквозь слои ткани рана пульсировала, настойчиво напоминая о своем гнилостном присутствии. Одиночество было лучше. Было безопаснее. Но сейчас путь к истинной силе, к разрыву оков его сделки и, возможно, к чему-то большему, лежал через эту отвратительную, теплую, золотую слабость. Через этого падшего ангела с глазами полными наивной надежды и руками, способными на нежность. И он пройдет по этому пути. Растоптав свои собственные зарождающиеся эмоции и разбив сердце того, кто осмелился их в нем пробудить, в мелкую, кровавую, сияющую пыль. Ухмылка в зеркале стала шире, достигнув ушей. В ней не было ни капли света, только предвкушение самой сложной, самой изощренной охоты в его бесконечной жизни, где и приманкой, и охотником и долгожданной добычей был ослепительный, невыносимый, падший ангел.

***

Воспоминания жгли изнутри, пока он прикручивал новую люстру в лобби. Люцифер ловил себя на том, что вглядывается в тени, надеясь увидеть там знакомый силуэт. И постоянно думал о его ране. Зажила ли она полностью? Не беспокоит ли? А вдруг он задел её во время танца? Он хотел спросить, но Аластор стал призраком. Появлялся только на вечерних мероприятиях, всегда безупречный, всегда с микрофоном и леденящей душу улыбкой. Да и вообще, не хотелось лезть в душу, насильно вытягивать признания. Грешник не обязан отчитываться перед ним. Их публичные взаимодействия были спектаклем враждебности. Здесь, как и всегда, всё стабильно. — Какая трогательная картина, Ваше Величество, — раздался голос из радио, поставленного без согласования с остальными, что выбивалось из общего интерьера, когда Люцифер демонстрировал Чарли планировку новых комнат для постояльцев. — Вы нашли, наконец, свое призвание в качестве сантехника? — Лучше быть сантехником, чем заевшей пластинкой, вечно бубнящей один и тот же злобный мотивчик! — парировал Люцифер, задирая нос. — Хотя, что с тебя взять, твой вкус застрял где-то между великой депрессией и тотальным отсутствием личности! Публика в лице Даста, Хаска и Ниффти хихикала. Чарли смотрела на них с привычной усталой грустью, а её девушка разочарованно потирала переносицу. Но под этим фейерверком оскорблений Люцифер ловил взгляд Аластора — быстрый, скользящий, оценивающий. И в нем не было настоящей злобы. Было что-то другое. Что-то, от чего сердце Люцифера делало непрошенный кульбит. Ему было очень странно осознавать новые эмоции и чувства после сближения с Аластором. Ревность Чарли к Аластору, что было уже не в новинку, и ревность Аластора к Чарли, только под другим соусом, были самыми неожиданными и горькими. Он видел, как дочь порой ищет Аластора для совета, как тот снисходительно кладет ей руку на плечо, говоря что-то, что заставляет её улыбаться. И Люцифер, отец, создавший для нее целый мир, чувствовал себя уязвимым и лишним. Он ревновал к их общему делу, к их договору, к тому, что Аластор был для Чарли «надежным партнером», в то время как он, Люцифер, все еще оставался «эксцентричным папой, который пытается». Однажды, увидев, как Чарли и Аластор склонились над планами нового крыла отеля, их головы почти соприкасались, Люцифер не выдержал. Он ворвался с макетом летающего фортепиано, перебив их разговор нарочито громкими идеями. Чарли вздохнула: — Пап, мы как раз обсуждали… — Обсуждали? Отлично! Давайте обсудим с музыкой! И с канапе! — Аластор лишь приподнял бровь, его взгляд скользнул по напряженному лицу Люцифера, и в уголке его рта дрогнула усмешка — понимающая, дразнящая. Он все видел. Играл в эту игру осознанно. Но если с отсутствием близких отношений с дочерью ему уже пришлось столкнуться, то хотеть забрать внимание какого-то демона, чтобы он хотел говорить с ним, а не с любимой Шарлоттой, он испытывал впервые. «Он проводит с ней больше времени», — шипел в голове ядовитый голос, пока Люцифер силой воли заставлял летающие кирпичи складываться в арку. Они говорят о важном. Об отеле. О будущем. А с тобой… с тобой он только выпивает и танцует в темноте. Когда никто не видит. И это было хуже всего. Эти их тайные, украденные у ночи моменты — пьяные разговоры, тишина, тот самый танец — были для него сокровищем и пыткой одновременно. Потому что они были ненастоящими. Вернее, они были настоящими только в вакууме четырёх стен. Как только за ними следили чужие глаза, Аластор надевал маску холодного, насмешливого соперника. И Люцифер, подхватывая игру, корчил из себя раздражённого, высокомерного короля. Они отыгрывали этот дуэт безупречно. Но теперь Люцифер ловил себя на том, что эта публичная враждебность стала для него особой пыткой. Раньше это была игра, развлечение. Теперь же за каждым язвительным комментарием Аластора в его сторону он искал — и находил! — контраст с тем, как демон говорил с Чарли. Со своей принцессой. Не с ним. Иногда складывалось ощущение, что Радио-демон даже с Энджелом, который в открытую флиртовал с ним, от чего каждый раз дергался глаз, а вечная улыбка кривилась, даже с ним он общался обходительнее и вежливее. Эти мысли приходилось гнать с позором из своей головы. В какой-то момент это вырвалось наружу. Они все собрались в почти отстроенном вестибюле, чтобы обсудить церемонию открытия. Аластор, как всегда, материализовался в самый последний момент, будто из самой тени новой роскошной шторы. — Ах, мозговой штурм! — прогремел его голос из-за спины Люцифера, будто специально заигрывая с его чувствами. — Надеюсь, вы не планируете ничего слишком… жизнеутверждающего. Это отпугнёт целевую аудиторию. — Лучше жизнеутверждающее, чем вечно заевшее на одном и том же зловещем аккорде! — парировал Люцифер, не глядя на него, а разглядывая свой маникюр. — У некоторых, кажется, фантазия закончилась вместе с эпохой радио. — Зато чувство стиля не закончилось вместе с первым изгнанием, — парировал Аластор, его улыбка стала острее. Он подошёл к столу, где Чарли разложила множество бумаг с красочными картинками, ею же и нарисованными. И… сел рядом с ней. Не напротив. Рядом. Люцифер почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Чарли, ничего не подозревая, восторженно показала Аластору дизайн сцены. — А вот здесь мы думаем поставить мощные прожектора, чтобы… — Интересная мысль, моя дорогая, — перебил её Аластор, но его тон был не резким, а… поучительным. Он взял карандаш из её руки и что-то набросал на полях. — Но я предлагаю поглубже разобрать эффект теней. Драматургия света и тьмы куда убедительнее простого ослепления. — О, точно! — воскликнула Чарли, и её глаза загорелись. — Ты прав! Как я не подумала! И они погрузились в обсуждение — два стратега, два архитектора перерождения. Вэгги что-то бормотала про сроки и бюджет, Энджел зевал, скучающе втыкая в телефон, но Люцифер не слышал ничего, кроме их голосов. Низкого, уверенного Аластора и звонкого, воодушевлённого Чарли. Они были в своей стихии. Они были командой. Кислота ревности поднялась у него в горле. Он видел, как расслаблены плечи Аластора, как его уши, эти чуткие локаторы, слегка повёрнуты в сторону Чарли, улавливая каждое её слово. Он вкладывался. По-настоящему. В её мечту. А их с Люцифером глубокие ночные встречи?... Что это было? Миг слабости? Любопытство к диковинке? Развлечение для грешного, скучающего существа? — Пап? — голос Чарли вывел его из оцепенения. Все смотрели на него. — Ты как думаешь? Насчёт постановки мюзикла? Люцифер моргнул. Он увидел, как взгляд Аластора скользнул по нему — быстрый, оценивающий, будто проверяющий его реакцию. И в этом взгляде не было ни капли того пьяного смятения из той ночи. Там был лишь холодный, кристально ясный расчёт. — Что? Ах, да! Свет! — Люцифер вскочил, и вокруг него в панике запорхали несколько материализовавшихся светящихся игрушек, бестолково бившихся о новую люстру. — Мюзикл! Я сделаю самое грандиозное шоу! С фейерверками из перьев феникса и Сиреной, которая будет петь хвалебные оды… э-э… искуплению! Да! Чарли улыбнулась ему той самой, немного терпеливой улыбкой. «Э-э, пап, может, без Сирены? Она может… напугать гостей». Аластор издал тихий, шипящий звук, похожий на смех. — Полагаю, чувство меры — это следующее, что мы будем искоренять в наших постояльцах. После гордыни, разумеется. Все расмеялись. Все, кроме Люцифера. Он стоял посреди сияющего вестибюля окружённый своими глупыми летающими утками, и чувствовал себя абсолютно, окончательно лишним. Он был клоуном. Ярким, мощным, но клоуном. А Аластор… Аластор был тем, кто держал нити. И некоторые из этих нитей, к ужасу и ярости Люцифера, были привязаны не только к отелю, но и к его собственному, глупому, надеющемуся сердцу. Позже, когда все разошлись, он остался в лобби один. Смотрел на то место за столом, где сидел Аластор. Его место рядом с его дочерью. Разумом он понимал абсурдность своих чувств. Аластор был угрозой, манипулятором, тёмной силой с непонятными целями. Их «что-то», Люцифер даже мысленно боялся назвать это, было болезнью, опасной иллюзией. Но сердце — это вечное, неисправимое, падшее сердце — сжималось от обиды и жгучей, несправедливой ревности. Он хотел, чтобы этот холодный, расчётливый взгляд был прикован к нему. Хотел, чтобы эти редкие моменты тишины и настоящего контакта не были украденными. Хотел быть не клоуном и не публичным врагом, а… кем-то важным. Вне игры.

***

Финал наступил, когда основные работы были почти закончены. Отель сиял новизной. В вестибюле собрались все постояльцы на праздничный ужин по поводу окончания ремонта. И, конечно, прямо перед тостом, явился он. Аластор вошел, как всегда, эффектно — из разверзшейся тени за барной стойкой. Все ахнули. Он был безупречен. Но Люцифер, единственный, кто искал взглядом не общее впечатление, а детали, заметил. Заметил, как чуть скованно движется, как тень под лацканом сюртука лежит чуть плотнее. Рана. Она не зажила до конца. Им нужно было время. Уединение. Но его не будет. — Простите за опоздание, дорогие друзья! — прогремел его голос. — Некоторые из нас работали, пока другие… украшали. Люцифер вскочил. — О, смотрите кто пришел! Призрак застолья! Я уже думал, ты нашел себе новые руины для распространения своей радио-заразы! Они обменялись парой колкостей на радость публике. Чарли закатила глаза, но улыбалась — для нее это была знакомая, почти уютная картина нормальности. Хоть в глубине души и теплилась надежда на хорошие взаимоотношения между отцом и другом. И вот, когда все были заняты едой и разговорами, Аластор на секунду оказался рядом с Люцифером на кухне. Так близко, что между ними пробежала искра статики. — Ваше творение… впечатляет, — произнес Аластор тихо, так, чтобы слышал только он. Его взгляд был прикован к салатнице, но все внимание было сосредоточено на короле. — Оно отвлекает. Люцифер почувствовал, как сжимается горло. — Твоя… рана? — выдохнул он, тоже глядя в сторону. О, да, рыба почуяла наживку. Аластор мысленно рассмеялся от предвкушения маленькой победы. — Не о чем беспокоиться, — пауза. Аластор повернул голову, и их взгляды встретились. В жёлтых оленьих глазах мелькнуло что-то сложное, почти человеческое. — Спасибо. За ту… тишину. Но пока ещё рано. Нужно быть терпеливым, чтобы его дело не сгорело впустую. И он будет ждать. Ждать столько, сколько потребуется, играть влюблённого и нерешительного до третьего театрального звонка. Двери закроются. Ему останется лишь доиграть остаток сценки и затем наслаждаться аплодисментами за проделанную работу. И прежде чем Люцифер смог что-то ответить, понять, что всё это значит, Аластор громко сказал на весь зал: — Нет-нет, Ваше Величество, этот торт явно нуждается в меньшем количестве вашей «магической нотки» и большем количестве сахара! — и отошел, растворяясь в толпе, оставив Люцифера с бьющимся сердцем, полным ревности, гнева, боли и той самой, непереносимой, глупой надежды. Они снова стали «публичными врагами». Но в тишине своих покоев, глядя на шрам от острых, как лезвие, когтей на собственном запястье — шрам, оставленный в тот день, когда он пытался помочь, — Люцифер понимал: игра изменилась. И ставки стали непомерно высоки.