Other ways of persuasion

Прошло несколько часов. Рассвет ещё не заглянул в высокие окна музыкального зала, но ночная тьма уже начала терять свою густоту, становясь пепельной и прозрачной. Люцифер не вернулся в свои покои. Он сидел на той же самой сцене, спиной к пианино, в том самом островке приглушённого света. Пустой зал был теперь не гробницей, а зеркалом, отражавшим хаос внутри него. Он был рад. Это признание пришло первым, тихим, предательским шёпотом в глубине сознания, и от его стыдной искренности сжалось горло. Рад, что это случилось. Рад, что его губы — эти проклятые, всё ещё чувствительные губы — коснулись наконец-то тех вечно сжатых, насмешливых линий. Рад, что эти руки, способные на такие утончённые жесты, коснулись его лица. Сам факт. Голая, неопровержимая реальность контакта. После бесконечных недель взглядов, намёков, словесных дуэлей и невыносимого напряжения — физическое доказательство. Его тело, его нервная система, его изголодавшаяся по чему-то настоящему душа горела этим примитивным, животным ликованием: «Он был здесь. Он касался меня. Это не сон». Но радость была ядовитой. Горькой. Удушающей. Потому что она была неотделима от унижения. Он не хотел, чтобы это было так. Он прокручивал сцену снова и снова, как заевшую киноленту, и каждый раз она резала по живому. Он помнил каждое действие Аластора с мучительной, фотографической чёткостью. Эта точность движений. Не порыв, не потеря контроля. Рассчитанный шаг вперёд. Холодное, оценивающее выражение в глазах перед тем, как сократить дистанцию. Это было решение, а не импульс. Его хватка. Не объятие, не ладонь на щеке. Фиксация. Пальцы, впившиеся у висков, как тиски. Это был жест не любовника, а таксидермиста, подготавливающего образец. В нём не было ни капли нежности, только абсолютный, безэмоциональный контроль. И, конечно, сам поцелуй. Не диалог, не взаимное исследование. Монолог, произнесённый губами. Ровный, властный, не позволяющий отклоняться от заданного темпа. Люцифер чувствовал, как его собственная, отчаянная попытка ответить, вложить в это хоть каплю тепла, разбивалась о ледяную, непроницаемую стену. Его страсть отражалась обратно, как от полированного зеркала, ничего не задерживая. В итоге его ждал самый унизительный момент. Резкое, чистое отстранение. Разжатые пальцы. Поправленная рубашка. Взгляд, полный не страсти, а удовлетворённого анализа, как у учёного, завершившего успешный эксперимент. Он не был запыхавшимся, взволнованным, сбитым с толку. Он просто закончил начатое. Именно эта демонстративность ранила сильнее всего. Аластор не просто поцеловал его. Он показал, как это делается. Показал, кто задаёт правила. Показал, что даже в такой интимной сфере Люцифер будет не участником, а объектом. Зрителем в собственном унижении. «Я был уроком», — думал Люцифер, и от этой мысли сжимались кулаки. — «Наглядным пособием. Сложной, но решённой задачей в его головоломке». И вот здесь, несмотря на всё это, в самой сердцевине этого позора, таился самый чудовищный парадокс. Его сердце горело сильнее. Нет, не несмотря на это. Из-за этого. Холодный расчёт Аластора, его абсолютный контроль, эта бесчеловечная, хищная точность — они были ужасающе притягательными. В мире, полном хаоса, глупости и сентиментальности, Аластор был воплощением безупречной, ледяной ясности. Он не играл в игры — он их проектировал. И даже обратив Люцифера в пешку, он сделал это с такой беспримерной, отточенной мастерской жестокостью, что в этом было своё, извращённое изящество. Люцифер ненавидел себя за эту мысль. Но он не мог её заглушить. Аластор показал ему свою настоящую природу — не притворную вежливость, не радио-улыбку, а голый, безжалостный механизм воли. И эта природа была страшной, отталкивающей и... невероятно, до головокружения, сильной. Он хотел тепла, а получил ледяное пламя. Хотел взаимности, а получил односторонний контракт. Хотел близости, а получил дистанцию, сокращённую лишь для того, чтобы её снова утвердить. И теперь он горел. Горел стыдом, яростью, недоумением. Но сильнее всего горел интересом. Жгучим, болезненным, навязчивым. «Что движет им? Что он чувствовал на самом деле за этой маской? Что, если в следующий раз... что, если я смогу...» Это была ловушка. Идеальная, блестящая ловушка. Аластор дал ему крошечную дозу того, чего он жаждал, предварительно отравив её унижением. И теперь Люцифер, как настоящий наркоман, хотел ещё. Не потому что это было хорошо. Потому что без этого стало пусто. Потому что этот ледяной, расчётливый поцелуй оказался самым ярким, самым реальным ощущением за всю его бесконечную, скучающую вечность. Он сидел в опустевшем зале, и его радость была похожа на пепел на языке. Его унижение — на раскалённые угли под кожей. А его любовь... его проклятая, неистребимая, глупая любовь — на вечный огонь, в который он только что бросил себя сам, и который теперь горел с новой, ослепительной и совершенно беспощадной силой. Он получил то, чего хотел. И это было в тысячу раз хуже, чем он мог себе представить. И в тысячу раз необходимее.

***

Отель гудел, как растревоженный улей. Успешная, хоть и кровавая оборона от Небес сделала его сенсацией. Грешники всех мастей, от мелких мошенников до уставших от вечной гонки карьеристов из разных кругов, хлынули внутрь, движимые любопытством, отчаянием или смутной надеждой. Вестибюль напоминал то ли вокзал в час пик, то ли блошиный рынок на стимуляторах. Воздух был густ от смеси духов, пота и других телесных жидкостей, показывая в который раз, почему именно это место называлось Адом. Аластор стоял на своём привычном наблюдательном пункте — на балконе второго этажа, опершись на резные перила. Его пальцы барабанили раздражённый, неслышный мотивчик по дереву. Шум — физический, многоголосый — резал его слух, словно тупой нож. Это был не контролируемый им эфир, не сладкие звуки страха или джазовая гармония. Это был хаос. Белый шум греховной толпы. Его улыбка в такие моменты была особенно острой, натянутой, как струна, готовая лопнуть. Он наблюдал, как Чарли и Вэгги сбивались с ног, пытаясь навести подобие порядка. Как Энджел Даст флиртовал с Хаском, потягивая «Жёстче, папочку» из коктейльного бокала, а тот, похоже, уже организовал подпольный тотализатор на тему, кто первый сорвётся и кого-нибудь прибьёт. Ниффти, будто не замечая всю эту толпу, буднично носилась за тараканами меж грешников, что только дополняло картину общего безумия. «Невыносимо» , — думал Аластор, и его мысленный голос был полон ледяного презрения. Стадо. Мычащее, топочущее, лишённое всякого стиля. И всё это ради сомнительной идеи «искупления». По крайней мере, так считала наивная Чарли. Большинство находилось здесь либо в своих корыстных целях, либо с желанием пролить ангельскую кровь. Но он терпел. Потому что это стадо было частью его сделки. Потому что в этом хаосе была сила, влияние, которое он мог по капле собирать, как паук, ткущий паутину в углу шумной комнаты. И потому, что за этим всем маячила другая фигура. Его взгляд, будто снайперский прицел, нашёл Люцифера в толпе. Король, облачённый в эксцентричный розовый халатик, казался ярким островком паники посреди моря греха. Он пытался быть полезным — материализовал стулья, пытался организовать очередь, но его жесты были суетливыми, а улыбка — нервной. Он ловил на себе восхищённые и испуганные взгляды, но Аластор видел в его глазах ту же усталость от этого людского потока, что чувствовал сам. Только Люцифер пытался отгородиться, а Аластор — наблюдал. Их глаза встретились на секунду через толпу. Люцифер, поймав его взгляд, на мгновение замер, и на его лице промелькнуло что-то неуловимое — не вражда, а скорее немой вопрос, просьба о понимании. Аластор в ответ лишь поднял бровь и медленно, демонстративно, отвернулся, делая вид, что изучает новую, слишком яркую фреску на потолке. Но он чувствовал на спине жар этого взгляда. И рана под пиджаком, та самая, отозвалась тупой, гноящейся болью.

***

—Аластор? Аластор! — принцесса, заметив Радио-демона, уже сломя голову неслась к нему. — Угадай, что! Ты ни за что не поверишь! В дверь отеля постучались, и девушка побежала открывать. — О, вау, это было быстро... — она продолжила уже громче и увереннее. — Добро пожаловать в отель «Хазбин»! Вокс. С гаденькой улыбочкой и пылающий нарочитой харизмой. Рядом с ним, как всегда, Вельвет, чей циничный взгляд мгновенно оценивал обстановку на предмет выгоды. За ними — несколько дронов с камерами, излучавших назойливый гул. — О, так приятно наконец-то познакомиться с вами, принцесса! — прогремел голос Вокса, усиленный динамиками, встроенными, казалось, прямо в его корпус. — О, и где мои манеры? Моё имя Вокс, генеральный директор «Вокстек Энтертеймент», а это — моя милейшая помощница Вельвет. Девушка лениво протянула руку, не желая отрываться от телефона, выдавила: — Приятно. Аластор почувствовал, как по его позвоночнику пробежал разряд чистейшей, беспримесной ненависти. Его тень на стене позади него дернулась, налилась густой чернотой. Вокс был всем, что он презирал: современным, громким, поверхностным, одержимым сиюминутным вниманием. Он был анти-эфиром. Он был шумом в чистом виде. Чарли, с видом полного источения, но с сияющей улыбкой, бросалась навстречу. Интервью. Пиар. Шанс заявить о себе. Аластор понимал логику, но его это бесило. Он наблюдал, как Вокс направился прямиком к Люциферу, оттеснив пару растерянных. Повезло, что Люцифер сегодня хотя бы был прилично одет, в отличие от дня открытия, когда он явился в образе барышни, собирающейся на свидание с женихом. — Ох, Ваше Величество! Король Люцифер Морнингстар во плоти! — Вокс наклонил к нему свой экран, на котором мелькали восторженные глаза. — Каково это — спуститься с небесных высот и лично возглавить… этот цирк спасения? Люцифер заморгал, на его лице вспыхнула смесь раздражения и вынужденного энтузиазма. Аластор следил, как его пальцы нервно перебирают лацканы пиджака. — Цирк? О, это не цирк, это… масштабный социальный эксперимент с элементами арт-терапии и кардинальным пересмотром шаблонов! — выдавил Люцифер, и Аластор мысленно усмехнулся. Король пытался играть по правилам медиа, и это было мучительно неловко. Затем Вокс повернулся, и его объектив, как прожектор, выхватил Аластора из полумрака подлестничного пространства. — А вот и наш местный мистер Пропажа! Аластор! Скажи, как ты, мастер вечных контрактов и тёмных делишек, вписываешься в эту слащавую историю про вторые шансы? Не жмёт ли сердце от всей этой… доброты? Все взгляды устремились на него. Аластор не шелохнулся. Его улыбка стала шире, откровенно зловещей. Он позволил паузе затянуться, наслаждаясь тем, как на экране Вокса проскакивали пиксельные полосы нетерпения. — Дорогой Вокс, — начал он, и его голос, перекрывая шум толпы, зазвучал из всех динамиков отеля, которые он мгновенно подчинил себе. — Доброта, как и зло, — всего лишь инструменты. Я здесь, чтобы следить за тем, чтобы инструменты использовались эффективно. А не для того, чтобы участвовать в дешёвых телевизионных спектаклях для толпы, чьё внимание короче, чем твои, с позволения сказать, «остроумные» шутки. В вестибюле повисла тишина. Даже Вокс на секунду завис. Аластор видел, как Люцифер внизу, среди толпы, чуть дрогнул уголком губ — не в улыбку, а в нечто, похожее на… понимание? Солидарность? Этого мгновенного, безмолвного союза против общего, кричащего врага? Затем Вокс, быстро оправившись, перевёл стрелки. Он взял в кадр Люцифера и Аластора вместе — одного внизу, другого наверху. — Интересная динамика! Король и его… кем ты там себя возомнил? Теневая правая рука? Или левая? А может, нечто большее? — голос Вокса стал сладким, ядовитым. — Мне тут птички нашептали... Что после той битвы вас видели вместе. Очень близко. Без публики. В воздухе повисло что-то тяжёлое и неприличное. Взгляд Вокса сканировал их, выискивая слабину. Люцифер позолотел то ли от ярости, то ли от смущения, и его плечи на секунду дёрнулись. Чарли, нервно наблюдающая за этим, уже собиралась вмешаться. Аластор же лишь рассмеялся — низко, продолжительно, и этот смех был полон такого леденящего презрения, что у нескольких грешников похолодело в жилах. Вокс следил за ним. Всё также одержим им. Только уже не так как тогда. Каждое слово Аластора, каждый жест, каждая вспышка статики записывались, разбирались на составляющие, заносились в базу данных. Вокс искал слабину. Алгоритм. Ключ. И сегодняшняя сцена, этот странный, напряжённый треугольник с Люцифером, эти опасные намёки… это был целый Клондайк данных. Аластор чувствовал этот взгляд. Он всегда чувствовал, когда за ним наблюдают с подобной интенсивностью. И, конечно, подозревал «старого друга». Между ними висели невысказанные слова, неоконченные дуэли, тонны радиоактивного презрения. Аластор знал, что Вокс помешан на нём. — Какие трогательные попытки сплетничать, Вокс, — произнёс он. — Ты путаешь стратегический альянс с чем-то, что способен понять только твой процессор, заточенный под извращённые трансляции, и дружка-мотылька, поставляющий их тебе. Совокупление и интимность — это как раз для таких, как вы. Для тех, кто нуждается в грубых, примитивных стимулах, чтобы почувствовать хоть что-то. Это шум тела. Хаотичный, лишённый изящества, не оставляющий после себя ничего, кроме физиологического осадка и, в лучшем случае, сентиментальных иллюзий. Он говорил это с абсолютной, искренней убеждённостью. Для Аластора секс действительно был чем-то примитивным. Он был из той эпохи, где такие вещи были либо функциональны — продолжение рода, что в Аду было бессмысленно, либо уделом тех, кто не мог найти более утончённых способов доминирования или получения удовольствия. Власть, страх, музыка тонкой манипуляции, сладкая агония растянутой на десятилетия сделки — вот, что было истинным наслаждением. Секс же был… быстрым, грязным и ненадёжным контрактом. В нём не было изящности. Не было контроля в его понимании. Это была потеря себя в другом. — Настоящая власть, — продолжал он, глядя теперь прямо на Люцифера, будто давая урок ему, а не Воксу, — заключается не в слиянии, а в контроле на расстоянии. Не в том, чтобы отдать часть себя, а в том, чтобы заставить другого добровольно отдать всё, даже не понимая этого. Это и есть высшая форма… близости. Он видел, как по лицу Люцифера пробежала тень — обиды? Разочарования? Понимания? Затем король фыркнул, приняв привычную маску высокомерия: — О, не слушайте его! Он просто старомодный и завидует, что у кого-то есть более интересные способы проводить время, чем слушать шипение пустого эфира! Спектакль продолжился, но семя было брошено. Их поцелуй. Тот самый, которого он так жаждал, о котором грезил в пьяном забытьи… Разве он не был таким же примитивным? Мысль ударила, как обухом по голове, заставив внутренне содрогнуться. Он мысленно прокрутил тот момент снова, пытаясь вырвать его из ореола отчаяния и страсти и рассмотреть холодно, как, наверное, рассматривал его Аластор. Что это было, как не «шум тела»? Импульс, лишённый логики, рождённый из алкоголя, ревности и невыносимого одиночества. Самый базовый инстинкт: сократить дистанцию, прикоснуться, присвоить. Давление губ на губы. Хватка пальцев на коже. Обмен слюной и дыханием. Биологический алгоритм, вшитый в ДНК всех живых существ. Никакой трансцендентности. Только физиология. В этом всём отсутствовал смысл. Какой «высший диалог душ»? Это был крик. Немой, отчаянный крик: «Обрати на меня внимание! Ощути меня!» Примитивный, как плач младенца. И Аластор… Аластор, с его презрением ко всему «грубому» и «животному», снизошёл до этого. Он позволил Люциферу впасть в эту примитивность, наблюдая за этим, как учёный за подопытным кроликом в лабиринге инстинктов. Он терпел этот «шум». Возможно, даже изучал его. А затем, как хирург, прервал операцию, когда собрал достаточно данных. Унижение, которое Люцифер чувствовал тогда, сейчас окрасилось новым, горьким оттенком стыда за собственную простоту. Он, существо света и тьмы, всё ещё ангел, пусть и падший, свел всё своё сложное, многовековое томление к базовому, животному жесту. И этот жест был с презрением отвергнут как нечто нестоящее. Но из этой горькой осознанности, из пепла этого двойного унижения — быть примитивным и быть признанным примитивным, начало медленно пробиваться что-то иное. Не отчаяние. Не покорность. Желание. Нет, не то прежнее, жаждущее и плаксивое. Нечто более острое, более холодное и безумное. Желание доказать, что он ошибается. Если для Аластора близость — это только контроль, только расчёт, только холодная красота отточенного клинка… то Люцифер внезапно захотел перековать этот клинок. Не сломать — изменить саму его природу. Он хотел, чтобы тот самый «шум тела» зазвучал для Аластора симфонией. Чтобы механическое движение губ стало языком, на котором можно сказать то, что не скажешь словами. Чтобы прикосновение перестало быть актом фиксации и стало… вопросом. И ответом. «Ты думаешь, это примитивно? — пронеслось в его голове с новой, почти дерзкой яростью. — Я покажу тебе, сколько вселенных можно уместить в одном прикосновении. Сколько истории — в одном вздохе. Ты свел любовь к биологии? Я докажу тебе, что это — единственная настоящая магия, которая у нас осталась». Это была безумная, дерзкая цель. Оспорить саму систему координат, в которой существовал Аластор. Не просто добиться его внимания, а изменить его восприятие реальности. Сделать так, чтобы в этих жёлтых, оценивающих глазах появилась не просто констатация «интересного явления», а нечто большее. Непонимание? Смятение? Жажда? Да, это было манией величия, но разве он не король? Разве не он когда-то бросал вызов самим небесам? Он больше не хотел просто быть «самой сложной задачей». Он хотел стать неразрешимой парадоксальной теоремой, которая заставит холодный, логический разум Аластора дать сбой. Хотел превратить тот ледяной, унизительный поцелуй в прелюдию к чему-то такому, что не уложится ни в какие схемы «контроля» и «сделок». И глядя на Аластора, который сейчас так безупречно отыгрывал роль равнодушного наблюдателя, Люцифер впервые почувствовал не только боль и влечение, но и азарт охотника. Охоты на существо, которое само считает себя вершиной пищевой цепочки. Охоты, где приманкой и оружием будет всё то «примитивное», что Аластор так презирает: тепло кожи, сбившееся дыхание, немой вопрос в прикосновении. Спектакль в отеле подходил к концу. Но для Люцифера начиналась новая пьеса. И он уже репетировал свою роль — не просителя, не шута, а соблазнителя, намеренного преподать Радио-Демону самый сложный урок в его бесконечной жизни: урок человечности, выученный через плоть, через чувства, через ту самую «грязную», «шумную», прекрасную и ужасную близость, которую Аластор так легкомысленно отринул. Семя было не просто брошено. Оно, упав в раненую, отчаявшуюся почву, дало ядовитый, опасный и безумно прекрасный росток — желания не просто обладать, а преобразить.

***

Позже, когда Вокс с его мерцающей пошлостью наконец удалился, а отель погрузился в относительно спокойные, но всё ещё напряжённые сумерки, Аластор остался один на своём балконе. Боль в груди пульсировала назойливым, гноящимся напоминанием. Он думал о презрительном взгляде Вокса, о растерянности Люцифера, о своём собственном, идеально выверенном ответе. А вот мысли Люцифера, рассеянно наблюдающего за Аластором через переполненный грешниками отель, превращались в навязчивый, неудобный ритуал. Он красив. Мысль приходила не как откровение, а как признание поражения. Не красив в общепринятом, небесном смысле — не сияющий, не гармоничный, не мягкий. Его красота была как треснувшее зеркало; как отточенное лезвие бритвы на фоне бархата; как одинокое мёртвое дерево на фоне грозового неба. Она была опасной. И Люцифер, создавший мириады совершенных форм, никогда не видел ничего столь неотразимо-чужого. Всё начиналось с деталей, которые он ловил украдкой, будто собирая ядовитые, но ослепительные осколки. Руки. Длинные, узкие, с тонкими, почти изящными запястьями, но заканчивающиеся теми самыми острыми, хищными когтями. Люцифер ловил себя на мысли, как следит за их движением, когда Аластор поправлял микрофон, листал бумаги или просто постукивал по столу в такт внутренней, неслышной мелодии. Он представлял, как эти пальцы, способные разорвать душу на клочки, могли бы… касаться. Не причиняя боли. Обводить контур его челюсти, скользить по шее, впиваться в его плечи не для того, чтобы удержать, а чтобы ощутить. Эта контрастность — потенциальная жестокость и воображаемая нежность — сводила его с ума. Улыбка. Вечный, непроницаемый оскал. Сначала он только раздражал. Теперь же Люцифер изучал его, как шифр. Как уголки губ напрягались, когда Аластор был искренне раздражён. Как они чуть смягчались, почти неуловимо, в моменты тишины между ними, когда коньяк делал своё дело. Он ловил себя на фантазиях о том, чтобы разгадать эту улыбку. Не словом или шуткой, а прикосновением. Прикоснуться губами к этому жёсткому изгибу, почувствовать под ними остриё клыков, заставить его дрогнуть, смягчиться, измениться для него одного. Он хотел не просто видеть улыбку — он хотел ощутить её на своей коже. Уши. О, эти чёртовы уши! Изначально — просто странная, звериная деталь. Теперь — объект болезненной, ревнивой фиксации. Он замечал, как они, эти чуткие локаторы, разворачивались в сторону Чарли, когда она говорила что-то важное. Как подрагивали, улавливая ложь в чьих-то словах. Как прижимались к голове в моменты ярости, которую Аластор так мастерски скрывал. Люциферу было мало того единственного, украденного прикосновения в баре. Ему хотелось знать их текстуру наизусть. Провести губами по их внутренней, нежной кромке, почувствовать, как они вздрагивают от его дыхания. Это было интимнее, чем любой поцелуй, — прикосновение к самому чуткому радару его существа. И мысль о том, что они улавливают столько звуков, столько голосов, но никогда — его истинных, неозабоченных игрой слов, вызывала в нём приступ яростной, иррациональной ревности. Вся его фигура. Высокая, худощавая, всегда безупречно затянутая в этот винтажный костюм. Она не была создана для объятий. Она была создана для устрашения, для театрального жеста, для бесшумного исчезновения в тени. И всё же Люцифер ловил себя на том, что представляет, как эта угловатая, холодная форма может прилечь к нему. Как его руки могли бы обхватить эти узкие бёдра, притянуть к себе этот жёсткий каркас, ощутить под слоями ткани скрытую, звериную силу. Он хотел не просто быть рядом — он хотел стереть дистанцию. Чувствовать тепло и прохладу его тела через одежду, слышать не усиленное радио-эхом, а настоящее, тихое дыхание рядом со своим ухом. Это влечение было мучительным парадоксом. Аластор был всем, чем Люцифер, как творец, должен был бы пренебречь: неестественным, сшитым из разных эпох и эстетик, пугающим, холодным. Но именно эта неровность, это отсутствие небесной гладкости и притягивало. В Аласторе не было ни капли фальшивой сладости или покорности. Он был реальным в своём собственном, извращённом ключе. И Люцифер, уставший от вечности собственного совершенства и совершенства всего, что он создавал, жаждал этой реальности, как жаждут глотка воды в пустыне. Он понимал, что это больше, чем физическое желание, хотя оно и было огненно-ярким. Это была жажда подтверждения. Через прикосновение, через поцелуй, через близость он надеялся ощутить то, что никогда не звучало в словах Аластора: что он — Люцифер — важен. Не как король, не как помеха, не как часть плана, а как… объект такого же неудобного, неконтролируемого влечения. Он хотел, чтобы Аластор захотел его. Не из нужды, не из расчёта, а из того же тёмного, иррационального источника. Поэтому просто находиться рядом, обмениваться колкостями, даже пить вместе в тишине — стало пыткой. Каждая встреча была наполнена этим невысказанным, жгучим напряжением. Люцифер ловил каждый его взгляд, ища в нём хоть намёк на ответную борьбу, на ту же внутреннюю бурю. И когда не находил, желание становилось только острее, превращаясь в наваждение. Он хотел разобрать его по частям своей нежностью. Разобрать этот безупречный, пугающий пазл и найти внутри что-то тёплое, что-то человеческое, что-то, что отзовется. И в то же время он боялся, что внутри ничего нет. Что за красотой контрастов и холодным интеллектом скрывается только пустота и бесконечный расчёт. Этот внутренний раздор — между надеждой и страхом, между гордостью и унизительной жаждой, между светом его собственной сущности и манящей, опасной тьмой Аластора — и привёл его в тот роковой вечер в музыкальный зал. К той опьяняющей, отчаянной игре, к этой дуэли, где не должно было быть проигравших и победителей. Но Люцифер умудрился проиграть ему и здесь. Именно тогда, в тишине, нарушаемой лишь далёким гомоном постояльцев, его план обрёл окончательную форму. Люцифер хотел «настоящего»? Хотел близости, которая, по его мнению, могла прорвать стену контроля? Секс, если до этого дойдёт, будет не просто актом близости. Это будет актом капитуляции другой стороны. Самой изощрённой из всех возможных сделок. Он пообещал самому себе, что заставит Аластора принять его любовь. Его страсть. Всего его. Теперь это была игра, в которую могли играть двое. С этими мыслями он уверенно направился в свои покои, в которых планировал для закрепления этого плана выпотрошить весь свой бар со всем самым крепким и выдержанным. Только вот алкоголь, как известно, является довольно сильным депрессантом.

***

Кроваво лунный свет, пробивавшийся сквозь высокие витражные окна, рисовал на полированном дереве читального столика и рядах пустых бутылок призрачные красные узоры. Воздух пах пылью, старым деревом и сладковатым ароматом дорогого коньяка, который Люцифер уже успел откупорить. Тишина была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь тиканьем огромных напольных часов в углу и отдаленным, приглушенным гулом вечного города за стенами. Именно в эту тишину Люцифер принес свое кипящее, не находившее выхода беспокойство. Он сидел на небольшом диванчике, развалившись с напускной небрежностью, но каждый мускул в его теле был напряжен. Его белый пиджак был переброшен через кресло, а рукава идеально белой рубашки закатаны до локтей, обнажая тонкие, но сильные запястья. Взгляд его, обычно такой яркий и нарочито театральный, был прикован к золотистой жидкости в бокале, будто в ней он надеялся найти ответы. Аластор стоял у входа в королевские покои, не как непрошенный гость, а как смотритель музея, заставший нарушителя. Его поза была безупречна, руки, сложенные на груди, длинные пальцы слегка постукивали по предплечьям в такт несуществующей мелодии. Он явился на негласный вызов, чувствуя шипение боли в груди — та самая рана, гниющее напоминание, пульсировало синхронно с тиканьем часов. Его улыбка была на месте, но глаза были наполнены холодной, хищной внимательностью. Он ждал. Всегда ждал, чтобы другие сделали первый ход. Вот только падший совсем его не ждал этим вечером. Он желал сегодня напиться в стельку, выпустить все свои эмоции и вдоволь настрадаться перед осуществлением собственного плана. М-да, стратег из него совсем хуёвый. — Ну и что ты здесь делаешь? — начал Люцифер, и его голос прозвучал неестественно громко в тишине. Он отхлебнул коньяку, поморщился не от вкуса, а от собственной нервозности. Нет смысла скрывать — пить в одиночестве ему нравилось намного меньше, чем в компании Радио-демона. — Пришёл составить компанию горе-отцу. Вы знали, что употребление алкоголя в одиночку —может привести к депрессии? — приняв вопрос падшего за приглашение, он вальяжно вошёл в комнату. — Хотя, о чём это я. Кому как не вам об этом знать. — Если пришёл издеваться надо мной, то давай попозже. Я, конечно, люблю, когда мы так делаем, но сейчас я не в ресурсе. — Люцифер пробормотал последнюю фразу и согнулся, уронив голову на свои руки. — Ох, прошу, не обижайтесь, Ваше Величество. Я действительно пришёл с миром. — Аластор по-хозяйски достал из шкафчика фужер и присел в кресло, уже почти ставшее его собственным. — Что празднуем? — тот поднял голову и заторможенно наблюдал за плавными движениями. — Повторное открытие? Или просто топим скуку? Для тебя, я смотрю, второй вариант — самый подходящий. — Я не «топлю» скуку, Ваше Величество, — его голос был ровным и уверенным, при этом без единого намёка на угрозу. Он предпочитал сейчас натуральность. Это была приватная аудиенция. — Я её изучаю, консервирую и при необходимости использую как оружие. А вы, я полагаю, практикуете первый вариант. С поправкой на патологическую потребность в аудитории. Люцифер фыркнул, но в его смехе не было веселья. — Аудитория? Да тут кроме тебя и меня никого. Разве что эти уши, — он небрежно махнул рукой в сторону Аластора, — они, конечно, всё слышат. Даже то, о чём ты не просишь. Он налил себе еще, доливая заодно и во второй фужер, подтолкнув его к Аластору. Тот лишь посмотрел на напиток, которого теперь было настолько много, что капли вытекали, пачкая деревянную поверхность. — Пей. Притворись, что мы просто два мужчины, убивающие время. — сделав большой глоток, он продолжил, уже тише. — Как тогда. «Как тогда». Слова повисли в воздухе, заряженные памятью о других ночах, о другом, более мягком полумраке. Аластор медленно взял фужер. Не стал чокаться. Просто поднес к губам, но не отпил. Ждал. — Ты не слышал меня? — речь была невнятной из-за того, что хозяин её не заметил, как упирался ртом в свою руку. Заметив это, он потрудился выпрямиться и хотя бы смотреть на собеседника. Аластор был благодарен высшим силам за то, что ему говорят, он теперь мог разобрать. — Я сказал — пей. Ты никогда не пьёшь по-нормальному. Всё цедишь по глоточку. Ни капли в рот, ни сантиметра в жопу — это про тебя, да? Или боишься? — Я предпочитаю просто пригубить, а «не топить скуку в алкоголе», как Вы сами и выразились ранее. — несмотря на эти слова, Аластор сделал самый большой глоток из всех, что Люциферу когда-либо доводилось видеть. — Так сильно хотите споить меня, Ваше Величество? Какой ангельский поступок. Аластор прекрасно знал отношение своего организма к алкоголю, поэтому, что при жизни, что сейчас, позволял себе напиваться только с доверенными людьми. «Поставьте джаз, налейте пару стопок виски, и он замурлыкает, как котёнок» — так отзывалась о нём его давняя подруга. Люцифер не входил в такую категорию людей, но грешник понимал, что падший сам уже в хлам, а следовательно являлся на данный момент самым жалким и безобидным существом. Он пожал плечами и залпом влил в себя оставшееся содержимое фужера. Люцифер широко раскрыл глаза и присвистнул. — Ого... — Теперь ваша душенька довольна? — Аластор подлил себе ещё, надеясь, что теперь от него отстанут с подобными запросами. Для такого же опьянения как у Люцифера ему было бы достаточно и одной бутылки, но он ни за что не довёл бы себя до этого. — Удивительно, что не подавился. Но меня тебе всё равно не перепить! — а у этого будто желудок вовсе бездонный был. Куда вообще уходит столько жидкости? — Куда уж мне до вас, Ваше Величество. Люцифер посмотрел на него, сузив глаза, и снова уронил голову. Алкоголь развязал Люциферу не только язык, но и туго затянутый клапан, сдерживающий всю его иррациональную, уродливую боль от воспоминаний. Тот поцелуй... Он больше не мог. — Знаешь, что я ненавижу? — глядя не на Аластора, а куда-то в пространство за его левым плечом, где висели картины с Грехами и его семьёй, продолжил всё с такой же пьяной интонацией. — Я ненавижу, как ты стоишь в дверях моего номера. Не входишь, не уходишь. Просто стоишь и наблюдаешь. Как будто оцениваешь свою собственность. Аластор слегка наклонил голову, уши плавно развернулись вперед, словно локаторы, улавливающие новый, опасный сигнал. — Наблюдение — основа любой стратегии. Даже в таком… хаотичном предприятии, как ваше. — Не «моё»! — резко прервал Люцифер, и его голос сорвался на полутоне. Аластор даже не имел ввиду конкретно его, но до расплавленного разума туго доходило. Он отпил еще, пытаясь сжечь ком в горле. — Это её предприятие. Чарли. И ты… ты там, в центре. Всегда. С бумагами, с планами, с этим своим… своим деловым видом. Теперь он посмотрел прямо на него. И в сияющих, обычно таких насмешливых глазах Люцифера горел открытый, сырой, несправедливый укор. — Ты с ней говоришь. По-настоящему. Обсуждаешь детали, поправляешь её. Она слушает тебя, а со мной ты… — он махнул рукой, и жест был полон беспомощной ярости, — либо издеваешься на публику, либо… либо исчезаешь в тени, когда кончается бутылка... Или интерес. Внутри Аластора всё замерло. Мысли, обычно бегущие по чётким, как рельсы, логическим путям, столкнулись в кучу. Это была не простая вспышка раздражения. Это была демонстрация раны. Глубокой, личной и абсолютно нерасчётливой. Снова эта ревность. Король Ада, существо, по определению стоящее над такими мелочами, ревновал его к… к вниманию своей дочери. Абсурд. Патология. Опаснейшая слабость. И первым, инстинктивным порывом было — обрушить на это всю мощь своего сарказма. Растереть это жалкое признание в порошок, высмеять и уничтожить, отгородиться стеной ледяной насмешки. Его пальцы сжали стекло так, что оно жалобно скрипнуло. Но тут же, поверх этого инстинкта, включился тот самый холодный, аналитический ум. План. Рана в груди пульсировала, будто в такт его мыслям. Эта истерика, эта неприкрытая потребность… это была не слабость. Это был ключ. Люцифер выставил напоказ свою уязвимость, свою жажду исключительного внимания. И это… это можно было использовать. Чтобы привязать его еще сильнее — заставить его хотеть приходить на помощь и жаждать этих моментов близости, ради которых он готов на такие унизительные признания. Внутренняя борьба длилась несколько секунд. Аластор сидел не двигаясь, лишь тень его на стене позади полок с игрушками и книгами слегка дрожала, выдавая внутреннюю бурю. Его улыбка оставалась на месте, но стала жесткой, как будто вырезанной изо льда. Он видел, как Люцифер, осознав, что наговорил, попытался отхлебнуть коньяк, но рука его дрогнула, и жидкость расплескалась. — Вы… не в себе, Ваше Величество, — произнес наконец Аластор, и его голос звучал странно приглушенно, без привычной статики. Это была констатация, но не осуждение. Пробный шаг. — Не в себе? — засмеялся Люцифер горько. — Да я, может, никогда в себе и не был! Особенно, когда ты рядом... Ты как… как помеха в эфире. Весь этот идеальный, самодовольный контроль. Относишься ко всему, как к расходному материалу! — он поднялся на ноги и приблизился к грешнику, подрагивая то ли от ярости и отчаяния, то ли от алкоголя. — Делаешь всё, что тебе вздумается и после наслаждаешься чужими страданиями! По твоей логике, все те, кто кем-то дорожит — это идиоты? Думаешь, если ты выстроишь эту стену вокруг себя и будешь обстреливать всех, кто посмеет зайти внутрь, то станешь самым крутым? Ты хотя бы раз задумывался, что чувствуют другие, помимо себя любимого? — его голос резко упал с крика до почти шёпота. — А что чувствую я? Аластор удивлённо выслушивал всё это, но продолжал сохранять лицо, хоть его нервозность и выдавали руки, вцепившиеся в подлокотники кресла. Люцифер устроил ему показушную истерику, в которой пытался вызвать укол совести. «Жаль только колоть нечего.» Так отвечал Аластор этому неприятному чувству, что словно назойливая муха копошилась в мыслях, и оставляла потомство в виде начинающих зарождаться «человеческих» эмоций. Аластор старался размазывать это недоразумение на корню. Он только открыл рот, как его прервал Люцифер, похоже уже позабыв о том, что говорил секунду назад. Грешник скептически сузил глаза и улыбка его дрогнула, потому что, смотрели не в его глаза, а куда-то выше... — И эти чёртовы уши! И тогда он сделал нечто, на что не решился бы даже в самом пьяном угаре, не будь его сердце разодрано в клочья. Он немного пошатнулся, облокотился о столик и протянул руку. Не чтобы ударить. Чтобы… прикоснуться. Его пальцы, дрожащие от выпитого алкоголя и от переполнявших его эмоций, потянулись к одному из чутких оленьих ушей. Аластор замер, как дикий зверь перед вспышкой света. Каждый инстинкт вопил, чтобы он отпрянул, схватил эту дерзкую руку и сломал кости. Прикосновение к ушам было… немыслимым. Это было вторжение в самое интимное, в самый чуткий радар его существа. Это был жест невероятного доверия или невероятного высокомерия. Но он не отпрянул. Он позволил пальцам Люцифера приблизиться, пока те не коснулись мягкого, бархатистого меха на внешней стороне уха. Прикосновение было шокирующе теплым, почти обжигающим на фоне его собственной прохлады. Аластор невольно содрогнулся, и это была не игра. Это была настоящая, животная реакция. Его собственная тень на стене дернулась резко и хаотично. — Видишь? — прошептал Люцифер, и в его голосе звучала смесь триумфа и отчаяния. Его пальцы, вопреки всякой логике, были нежными. Он не сжимал, а просто касался, скользил по контуру, будто изучая диковинную, хрупкую вещь. — Вот, к чему я ревную. К тому, что они слушают Чарли и всех остальных чаще. К тому, что ты поворачиваешь их к ней, когда она говорит. А на меня… на меня ты просто смотришь. Как на проблему. Или на… на развлечение. Мозг Аластора лихорадочно работал. Сердце, или то, что его заменяло, билось с непривычной частотой, отзываясь на это непозволительное, унизительное, пьянящее прикосновение. Он должен был прекратить это. Сейчас же. Но… план. Чтобы манипулировать огнём, нужно иногда обжечься. Чтобы завоевать доверие раненого зверя, нужно позволить ему приблизиться. Он заставил себя расслабить мышцы, которые инстинктивно напряглись. Заставил своё ухо не дёргаться, не отворачиваться. Это было невероятно трудно. Это было похоже на добровольное надевание ошейника. — Вы несёте полнейший вздор, — выдавил он наконец, но его голос предательски срывался, теряя ровную радио-гладкость. В нём слышалось шипение, как от плохого контакта. — Ваша дочь — хозяйка этого заведения. Моё внимание к деталям продиктовано исключительно… договорными обязательствами. — Врёшь, — просто сказал Люцифер, и его пальцы продвинулись чуть ниже, к основанию уха, к той чувствительной области, которую Аластор тщательно скрывал ото всех. — Ты вкладываешься, я вижу. И мне от этого больно. Потому что со мной ты не вкладываешься. Ты только берёшь. Моё время. Моё внимание. Мою… — он запнулся, не решаясь договорить. Молчание повисло тяжелее свинца. Аластор закрыл глаза на секунду. Рана горела огнём. План. Нужно было дать ему что-то. Крошечную уступку. Подтверждение его значимости. Чтобы привязать. Чтобы исцелить себя. Он сделал невероятное усилие. И, не открывая глаз, чуть, едва заметно, наклонил голову в эту прикасающуюся руку. Это был не ответный жест. Это была капитуляция. Стратегическая, вымученная, но капитуляция. — Ваше восприятие… искажено алкоголем и паранойей, — прошипел он, но его тело говорило об обратном. Оно замерло в этой неестественной, подчиненной позе. — Если моё… отсутствие ярких публичных дискуссий с вами вы интерпретируете как недостаток внимания… то вы ошибаетесь. Люцифер замер. Его пальцы остановились. Он смотрел на Аластора, на его закрытые глаза, на непроизвольную дрожь, пробегавшую по его плечу. Это была не победа. Это было что-то гораздо более сложное и пугающее. — Значит… можно? — прошептал Люцифер, и в его голосе звучала детская, жалкая надежда. — Иногда? Не на публике. А вот так? Аластор почувствовал как чужие руки теперь ласкают то самое место и вздрогнул. Мало кто позволял себе трогать его уши, а если вдруг и находились смельчаки, то их крики тут же были в вечерней программе радио-передачи. Были, конечно, и исключения, как, например, одна наглая особа... Её прикосновения казались намного хуже других, но ему не оставалось ничего, кроме как молча сглатывать. Аластор резко открыл глаза. В них не было мягкости. Там была ярость, унижение и ледяная, беспощадная решимость. — Это… не имеет значения, — сказал он, и каждое слово давалось ему с трудом. — Делайте, что хотите. В конце концов, вы же здесь король. Не так ли? Это не было разрешением. Это было брошенной на пол костью. Но для Люцифера, с его израненным, ревнующим сердцем, и этого было достаточно. Он медленно, почти с благоговением, продолжил движение, его пальцы теперь касались уха увереннее, изучая его форму, текстуру. Аластор терпел. Внутри него бушевала буря отвращения к собственной слабости и ликования от точности расчёта. Он позволил этому случиться и привязал его еще на одну, невидимую, но прочнейшую цепь. Позволение чужих прикосновений к себе теперь казалось приемлемой платой. И в синеватом полумраке просторной комнаты, под безмолвным взором уток в смокингах на полке, король Ада ласкал ухо Радио-демона, а демон, стиснув зубы в оскале, который уже не был полностью фальшивым, думал лишь о том, как превратит эту мучительную, пьяную нежность в самое острое лезвие, которое когда-либо знали Небеса или Ад. Воздух стал густым, как сироп, насыщенным запахом коньяка и невысказанным напряжением, которое вибрировало между ними. Лунный свет уже сместился, уступив место бархатной тьме за окнами, которую кое-где разрывали далёкие неоновые вспышки Греха. Внутри царил уютный, интимный мрак, нарушаемый лишь мягким свечением одной-единственной лампы под золотым абажуром над прикроватной тумбочкой. Она рисовала тёплый, изолированный островок в море теней, превращая всё остальное пространство в неясные, замершие силуэты. Люцифер перестал нависать над ним, присев на своё место, но его поза из развязной стала просто усталой. Полупустая бутылка коньяка стояла на столе, как памятник его душевному разгрому. Его пальцы, только что такие смелые и требовательные на бархате аласторового уха, теперь беспомощно лежали на полированном дереве. Прикосновение, которое Аластор позволил — нет, которое он терпел — не принесло облегчения. Оно лишь распалило рану в его груди, сделало её острее и отчётливее. Он чувствовал себя одновременно и победителем, укротившим зверя, и ничтожеством, выпросившим подачку. Аластор сидел напротив, вернувшись в своё привычное состояние. Но что-то в его безупречной позе дало трещину. Его спина была напряжена и вытянута, будто каждое мгновение стоило ему невероятных усилий. Тень от абажура падала на его лицо так, что от вечной улыбки были видны лишь жёстко сжатые уголки губ. Глаза же, эти жёлтые, пронзительные диски, были полностью скрыты в темноте глазных впадин, но Люцифер чувствовал на себе их тяжесть — холодную, оценивающую, перемалывающую каждую его эмоцию в прах расчёта. Рана. Она была здесь, в этом пространстве, третьим присутствующим. Люцифер почти физически ощущал её ядовитое свечение сквозь слои ткани, её тихое, неумолимое гниение. Именно это, в конечном счёте, и заставило Аластора нарушить тягостное молчание. Не жалость, не благодарность. Необходимость. Тишину первым нарушил Люцифер. Его пальцы, только что такие смелые, такие требовательные на бархатистой чувствительной поверхности оленьего уха, теперь беспомощно скользили по холодному стеклу своего бокала. Звук был тонким, нервным. — И что теперь? — его голос прозвучал хрипло, без привычного блеска. Он не смотрел на Аластора, а уставился куда-то в тень, где призрачно белела статуэтка смеющегося демонёнка. Он сделал ещё глоток и, кажется обретя больше храбрости, из его рта внезапно полились истеричные обвинения. — Мы собираемся делать вид, что этого не было? Что я не… не трогал тебя? Или ты собираешься сделать из этого очередной эпизод своего радиошоу? «Слушайте в полночь: как король Ада опустился до ласк ушей!» Аластор не ответил сразу. — Всякая приватная беседа остаётся приватной, если в ней есть взаимная выгода, — наконец произнёс Аластор. Его голос был ровным, но в нём не было привычной радио-гладкости. Он звучал приглушённо, будто проходя сквозь слой ваты, и в этой приглушённости таилась опасность. — А в ваших… действиях, Ваше Величество, я уже уловил кое-что для себя. Думаю, наши встречи приносят выгоду и вашему одинокому, изголодавшемуся сердцу, разве не так? — Выгоду? — Люцифер горько рассмеялся, откинув голову. Сияющие золотые локоны упали ему на лоб. — Ты действительно всё измеряешь сделками? — не глядя на собеседника, он почти невесомо коснулся своих губ. — Даже… даже это? — Особенно это, — парировал Аластор, и его голос приобрёл лёгкий, ядовитый оттенок. — Беспорядочные чувства — ненадёжная валюта. Они девальвируются от первого же дуновения реальности. А реальность, — он слегка, почти неуловимо, коснулся пальцами места под левым лацканом своего пиджака, — имеет неприятную привычку напоминать о себе. Люцифер проследил за этим жестом. Его собственное дыхание на миг перехватило. Он чувствовал это. Не глазами, а какой-то более глубокой, инстинктивной частью себя — тёмное, гниющее пятно ангельской энергии, пульсирующее под тканью. Оно было хуже, чем в прошлый раз. Яд пускал корни. — Она… не заживает, — констатировал Люцифер, и в его голосе прозвучало не злорадство, а что-то усталое, почти обеспокоенное. Он ненавидел себя за эту заботу, но не мог её заглушить. — Проницательно, — сухо ответил Аластор. Он наконец поднял взгляд, и холодные глаза встретились с сияющими. В них не было боли. Была холодная, рассчитанная ярость. — Ваше вмешательство, как ни парадоксально, лишь отсрочило неизбежное. Ангельская метка… цепляется. Она нашла слабину. — Слабину? — Люцифер нахмурился, отставив бокал. — Разрыв в контроле. Момент… отвлечения, — Аластор произнёс это так, будто слово «отвлечение» было синонимом «падению». Его взгляд скользнул по лицу Люцифера, и в нём промелькнуло что-то сложное — не упрёк, а скорее констатация неприятного факта. Факта, в котором Люцифер был невольным соучастником. В груди у Люцифера всё сжалось. Это был намёк? На их пьяные разговоры? На тот танец? На минувшую тишину, когда он касался его уха? На их поцелуй, не представляющий ничего для Аластора, и ощущаемый как необходимый глоток воздуха под водой для Люцифера? Он почувствовал прилив странной вины, смешанной с обидой. «Значит, я виноват? Я сделал тебя уязвимым?» — Так что же ты предлагаешь? — спросил Люцифер, и его тон стал резче, защитным. — Страдать молча, пока твой идеальный костюм не протечёт праведным светом? Я ведь хотел тебе помочь, а ты горделиво сбежал, из-за чего теперь мы здесь. — он провёл взглядом по своим покоям. Внезапно в голове вспыхнула неприятная мысль. — Или может ты хочешь другого врача? Идея вовлекать в его слабости кого-то ещё заставила Аластора едва заметно вздрогнуть. Статика в воздухе на секунду стала ощутимой, запахло озоном. — Нелепые предположения, — отрезал он, и его голос снова приобрёл металлическую отточенность. Он поднялся с кресла, выпрямившись во весь рост, и тень его на стене позади полок с бутылками стала больше, угрожающе искажённой. — Я предлагаю то, что знаю лучше всего. Чёткие, взаимовыгодные условия. Временное перемирие в наших… публичных трениях. Сосредоточиться на решении проблемы. Он сделал паузу, давая словам повиснуть в тихом воздухе комнаты. Пальцы его лежали на столе, но теперь он сознательно постукивал одним острым ногтем по дереву — тик-тик-тик — словно отсчитывая такты до взрыва. — Моё текущее состояние, как вы заметили, ухудшается. Ваши способности, как бы ни прискорбно это признавать, оказались полезны. Предлагаю заключить временное, строго ограниченное соглашение. Вы обеспечиваете необходимое лечение до полного устранения последствий ангельского вмешательства. Взамен я… Он запнулся. Впервые за весь вечер его безупречная речь дала сбой. Что он мог предложить? Защиту? Но их публичная вражда — часть его прикрытия. Информацию? У Люцифера и так достаточно власти, чтобы добыть почти всё. Его услуги? Слишком расплывчато, слишком похоже на постоянную связь. Его… присутствие? Слишком опасно, слишком близко к той территории, куда он сам не решался ступить. Его мысленный поиск, этот миг растерянности, длился всего секунду. Но Люцифер, пьяный, израненный эмоционально, уловил его. И эта крошечная неуверенность, эта трещина в гранитной уверенности Аластора, стала для него искрой в пороховом погребе. — Взамен я хочу тебя, — выпалил Люцифер, перебивая его. Голос его был хриплым, низким, лишённым всякой театральности. Это не было соблазнением. Это было выворачиванием души наизнанку, признанием в такой нагой, неприкрытой жажде, что даже тени в углу, казалось, замерли. Слова прозвучали как выстрел в тишине собора. Аластор отпрянул так, будто его ударили током. Его уши резко прижались к голове, а тень на стене за его спиной рванулась вверх и размазалась в бесформенное, угрожающее пятно. Секунду назад скрытые глаза вспыхнули ярко-красным, животным светом. — Что? — это был не вопрос, а рычащий выдох, полный такого чистого, неподдельного шока и отвращения, что Люцифера будто окатили ледяной водой. Но было уже поздно. — Я сказал, что хочу тебя, — повторил он, уже не с мольбой, а с какой-то обречённой на поражение настойчивостью. Он снова встал, облокотясь о подлокотники кресла, его фигура в помятой одежде казалась внезапно хрупкой против неподвижной, напряжённой статуи Аластора. — Не твои услуги. Не твои обещания. Тебя. Весь этот… этот холод, этот контроль, эти уши, на которые я, чёрт побери, ревную… Всё. Я устал от игр, Аластор. Я устал от того, что ты даёшь мне крохи, только когда тебе скучно. Хочу не просто твою красивую оболочку, — он нежно коснулся его груди, в которой сейчас бешено билось сердце и горела ангельский пламенем рана. — Хочу то, что находится здесь. Чтобы ты тоже хотел меня. Аластор молчал, словно загнанная в угол охотником жертва. Но внутри него бушевал ураган. Мысли, обычно такие упорядоченные, носились вихрем, сталкиваясь и разбиваясь о скалы его собственных запретов. — Проведи эту ночь со мной. Предложение. Неприкрытое. Грубое. Унизительное. Использовать его тело как платёжное средство. Это было за гранью. Это ломало все правила, всю его тщательно выстроенную защиту. Первым порывом было исчезнуть. Немедленно. Раствориться в тени и никогда больше не появляться в этом проклятом месте. Именно это он и сделал. Испарился и оказался уже около двери. Он толкнул дверь и сделал шаг в сторону от островка света, к соблазнительной, целующей тьме. — Стой. Голос Люцифера остановил его. В нём не было команды. Не было королевского приказа. Была мольба. Голая, отчаянная, лишённая всякого достоинства. — Не уходи. Пожалуйста. Я… — он глотнул воздух, и голос его сломался. — Я сделаю всё, что ты захочешь. Вылечу тебя. Буду лечить снова и снова, если понадобится. Помогу с чем угодно. Всё, что в моих силах. Всё, что ты попросишь. Только… проведи со мной ночь. Он сделал паузу, и последние слова прозвучали уже тише, но от этого не менее чётко, высекаясь в тишине, как ножом по кости: — И чтобы мы занимались с— Нет! Мы будем заниматься любовью. На равных. Чтобы это было… настоящее. Не игра. Не манипуляция. Хотя бы на одну ночь. Я бы показал тебе, что близость бывает приятной... В голове Аластора воцарилась внезапная, леденящая тишина. Ураган мыслей стих, уступив место кристально-холодному анализу. Он стоял спиной к Люциферу, лицом к спасительной двери, но уже не двигался. Его внутренний взгляд видел не комнату короля, а шахматную доску. И на ней только что сделали немыслимый, гротескный ход. Тишина, повисшая после слов Люцифера, была густой, как смог, и звенящей, как надтреснутый колокол. Тень Аластора на стене перестала дёргаться, застыв в странном, угловатом положении. Казалось, даже воздух перестал циркулировать. — «Я повёл себя эгоистично, думая, что моя кандидатура скрасит твоё существование. Тебе не нужна «опора», и я не вправе навязывать себя», — он на секунду замолчал, давая осознать смысл слов. Падший резко поднял свой испуганно-удивлённый взгляд на него и как будто даже протрезвел. — Это были ваши слова. Что же изменилось сейчас? Вы действительно думали, что я соглашусь на это предложение? Затем он медленно, очень медленно повернулся. Не всем телом — сначала лишь его голова развернулась на неестественный угол, чтобы его горящие красным, лишённые всякой тени улыбки глаза встретились с взглядом Люцифера. В них не было шока или гнева. Был холод. Абсолютный, бездонный, ледниковый холод. — «Заниматься любовью», — повторил Аластор. Его голос звучал тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие бритвы, и звенел металлическим эхом. Фразы, сказанные когда-то Люцифером, были искажены и поданы под соусом из яда и отвращения. — «Твое сердце», «на равных», «настоящее». Он сделал шаг назад, в комнату. Его тень оторвалась от стены и поползла за ним, сливаясь с полом и нарастая позади, как чёрная, беззвучная волна. — Знаете, Люцифер, — начал он, и его тон стал задумчивым, почти лекторским. Грешник впервые назвал его по имени, отчего становилось только страшнее. — В тот день, когда мы сразились в прекрасной музыкальной битве… я подумал, что, возможно, ошибался. Что под этой шелухой циркового шута и позолоченного нарцисса может тлеть хоть искра… достоинства. Хоть капля той самой гордыни, что когда-то бросила вызов небесам. Он остановился в двух шагах от Люцифера, который всё ещё стоял, цепляясь за кресло, лицо его было бледным, а глаза — огромными, полными надвигающегося ужаса от понимания, что он натворил. — Я думал, — продолжил Аластор, мягко, как будто размышляя вслух, — что вы хотя бы поняли правила игры. Что наше… взаимодействие — это дуэль. Тонкая, сложная дуэль, где ставки — влияние, контроль, интеллект. Где даже поцелуй — не слюнявое проявление чувств, а выверенный тактический ход. Момент взаимного изучения силы воли. Его голос внезапно сорвался в низкое, опасное шипение. — И что же вы делаете? Вы, Король Ада, падший ангел, плюёте на всю эту красивую сложность. Вы падаете на колени и скулите, как щенок, которого не пустили на диван! Вы предлагаете… что? Купить меня? Заплатить за моё внимание своим исцеляющим светом? Свести всё к примитивной, грязной, человеческой сделке: «поцелуй меня, и я тебе помогу»?! Он рассмеялся. Звук был сухим, безжизненным, полным статики и презрения. Это было громко и уничижительно — финальный гвоздь в гробу. — Вы… ничтожны. Жалки. Совсем недавно вы хоть немного... поднялись в моих глазах. А теперь… — его ладонь медленно сползала с собственного лица, оголяя острую хищную улыбку, на месте которой больше никогда не окажется той редкой искренней. — Теперь вы снова упали. Глубже, чем когда-либо. Вы опускаете не только себя, вы пытаетесь утащить в эту грязь и меня своим жалким, ненастоящим, сентиментальным бредом о «настоящем» и «на равных». Люцифер вздрогнул, но не от страха. От возмущения, которое наконец прорвалось сквозь отчаяние. Он сделал шаг навстречу и схватил Аластора за грудки. — Боже, да я просто устал от этой пьесы! — выпалил он, его голос дрожал уже не от мольбы, а от накипевшей ярости. — От этих твоих вечных игр, где каждый шаг — расчёт, каждый взгляд — тактика! Ты говоришь о «достоинстве»? О «дуэли»? Так что это было в музыкальном зале? Тот поцелуй. Это был «выверенный тактический ход» или, может, ты на секунду забыл сыграть свою роль?! Аластор не дрогнул. Его холод лишь сгустился, стал ощутимым, как иней на коже. — Всё — часть игры. Даже слабость, которую вы приняли за искренность. Вы просто не поняли правил. — Не понял?! — Люцифер засмеялся резко, истерично. — Я всё прекрасно понял! Ты боишься! Боишься, что за всем этим контролем, за этой ледяной маской — ничего нет! Ничего, кроме той самой пустоты, в которую ты пытаешься загнать и меня! Он сделал шаг вперёд, вокруг него будто сияние вспыхнуло слабым, но яростным светом. Аластор же отшатнулся назад всё с таким же невозмутимым видом. — Ты называешь мои чувства «слабостью»? «Слюнями»? А твоё вечное одиночество — это что? Высшая форма бытия? Ты отгораживаешься от всего и всех, как будто мир тебя недостоин! Ты ханжа, Аластор! Самовлюблённый ханжа, который мнит себя выше простых «животных» чувств, но при этом жаждет власти над теми, кто эти чувства испытывает! Глаза Аластора сузились. Статика в воздухе зашипела громче. — Вы переходите границы. — Его голос стал тише, а значит — опаснее. Он попытался убрать чужую руку с себя, но хватка стала сильнее. — Какие границы?! — взорвался Люцифер. — Ты сам их постоянно стираешь! Ты позволяешь себе приходить, дразнить, задевать, исследовать — а потом делаешь вид, что всё это было лишь «наблюдением»! Ты использовал меня! Использовал моё… моё внимание к тебе, чтобы подпитывать своё чёрствое самолюбие! А теперь, когда я потребовал чего-то взамен, пусть даже так… так топорно, ты корчишь из себя оскорблённую невинность! Ты не одинок, потому что ты так решил. Ты одинок, потому что отталкиваешь всё, что может согреть! Люцифер попытался ещё что-то сказать, открыл рот, но Аластор резким, отрывистым жестом заставил его замолчать и отстраниться. Сила этого жеста была не физической, а волевой, и она сработала. Он отряхнул место, где ранее находились руки Люцифера. — Не смейте. Не смейте извергать ещё хоть слово. «Заниматься любовью» говорите... — он изобразил на лице карикатуру на отвращение, и его улыбка наконец искривилась, стала уродливой и злобной. — Вы оскверняете само понятие. Любовь — это благословение. Это выбор. Это превосходство одной воли над другой или их идеальный, холодный союз ради общей цели. То, что вы предлагаете… это слабость. Это слюни. Это ограничение и та самая ангельская мерзость, от которой вы, казалось бы, бежали! Аластор шагнул вперёд. Теперь он был прямо перед Люцифером, пыл ярости которого в момент поутих. Его тень поднялась, нависла над фигурой Короля, сжала её в тёмные, неосязаемые объятия. Комната наполнялась радио-помехами, повсюду парили символы Вуду, обрамлённые зелёным светом. Люцифер почувствовал, как его собственная сила, его свет, гаснет под этим давлением, затягиваются в липкую, холодную мглу. Он не мог пошевелиться. — Вы так яростно вцепились в меня сейчас. Что же вы не ударили, а? — он с вызовом смотрел прямо в глаза своей жертвы. — Возьмите силой то, что вам нужно или же... Ах, точно! Как вы там говорили... — его тон из насмешливой провокации превратился в едкий шёпот. — «Ты — единственное, что я хочу получить не по праву силы, а по-настоящему.» Слова Аластора ударили в самую точку, ту самую, что Люцифер тщетно пытался прикрыть гневом и позёрством. Воздух вокруг него дрогнул, как от жары. Его яростное, искажённое лицо на миг застыло, а затем на нём медленно, как кровавый рассвет, проступило выражение такого глубокого, такого абсолютного потрясения и боли, что даже вечный холод в глазах Аластора, возможно, на секунду дрогнул. Краска позора, яркая и жгучая, залила щёки Люцифера. Его глаза, ещё секунду назад пылающие вызовом, расширились, наполнились чем-то сломанным. Он отшатнулся, будто от физического удара. Губы, готовые выкрикнуть новую порцию ярости, беззвучно затрепетали. Его собственные слова. Произнесённые когда-то в минуту редчайшей, выстраданной уязвимости. И теперь Аластор вытащил это на свет. Не как признание. Не как драгоценность. Как оружие. Самый острый, самый отравленный клинок, который можно было вонзить ему в сердце. Он взял самое чистое, насколько что-либо могло быть чистым в Люцифере, чувство и превратил его в насмешку. В доказательство его слабости, его лицемерия. Внешняя ярость испарилась, оставив после себя леденящую пустоту. Свет, исходивший от Люцифера, не погас, но померк и замигал неровно, как лампочка на последнем издыхании. — Ты… — его голос был не громовым рёвом, а сдавленным шёпотом, полным хрипоты. — Ты сохранил это. Чтобы… чтобы использовать. Так. Люцифер больше не пытался нависнуть, не пытался давить силой. Его плечи ссутулились. Он выглядел вдруг меньше, потеряннее. Этот демон в разорванной одежде, с раной в груди, только что одержал над ним полнейшую победу. Не магией, не тенью. Одной лишь памятью и безжалостной логикой. — Я коснулся вас в тот вечер, — прошипел Аластор, наклоняясь так близко, что Люцифер почувствовал холодное дыхание на своих губах. — Дал вам вкус того, что могло бы быть, если бы вы были достойны. И знаете, что я почувствовал? Пустоту. Истеричную, кричащую пустоту, прикрытую мишурой и фейерверками. Вы — гротескная пародия на силу. И мысль о том, чтобы опуститься до вашего уровня, до этой жаждущей, дрожащей массы нужды… Он выпрямился, и его лицо снова стало гладким, непроницаемым. Но глаза пылали. — Вы мне противны. Он произнёс это без эмоций. Констатация факта. Холодная, окончательная, смертная казнь. Тень отступила так же резко, как и набросилась. Давление исчезло, и Люцифер, потеряв опору, рухнул на колени перед креслом. Он не плакал. Он даже не дышал. Он просто смотрел в пол, в его сияющие перламутром плитки, и видел в них лишь собственное отражение — маленькое, скомканное, жалкое. Аластор смотрел на него сверху ещё мгновение, затем беззвучно развернулся. Его тень послушно скользнула за ним. — Лечение, о котором вы изначально заикались, — бросил он через плечо уже у двери, — я рассмотрю позже как отдельную, строго деловую операцию. На моих условиях. Без сентиментов. Без… этого. Он вышел, а вместе с ним пропала и удушливая опасная аура. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Люцифер остался один в огромной, внезапно ледяной комнате. Эхо слов «вы мне противны» висело в воздухе, впиваясь в него осколками. Он медленно поднял дрожащие руки и посмотрел на них. Те самые руки, что только что тянулись к тому, кто их отшвырнул с таким презрением. Он не кричал. Не ломал мебель. Он просто сидел на полу, обняв колени, и тихо, беззвучно содрогался, пока последние следы пьяного тепла не покинули его тело, оставив лишь пронизывающий, абсолютный холод. Холод, страшнее любого ада, которого только можно представить. Холод презрения от того, чьё мнение, против его воли, стало для него важнее всего.