Other ways of persuasion

Тишина в комнате Аластора была иной, нежели в покоях Люцифера. Она была плотной, густой, как смог, и наполненной низким, едва уловимым гулом — звуком сдерживаемой боли и ярости, превращающихся в статику. Его пиджак и жилетка были сброшены на пол, рубашка расстегнута. В центре его туловища, чуть ниже грудной клетки, пульсировало мерзким, искажённым светом пятно — рана, нанесённая ангельским оружием. Края раны, которые под действием его собственных сил и отчаянной воли начали было медленно стягиваться, теперь снова разошлись, обнажив нечто похожее на треснувшее зеркало, за которым бушевала чужая энергия. Она не кровоточила в привычном смысле. Аластор попытался собственными усилиями подлатать себя, что по сути просто отсрачивало неизбежное. Всё из-за него. Из-за этой… вспышки. Воспоминание о недавней сцене пронзило его мозг, острое, как лезвие. Его собственная тень, брошенная в порыве холодного гнева на Люцифера, чтобы сдавить, унизить, заставить замолчать. Он использовал силу. Больше, чем мог себе позволить в этом состоянии. И теперь платил за это. Волна боли, острой и выворачивающей наизнанку, прокатилась от раны по всему телу. Он закусил губу до крови, но не издал ни звука. Только его уши резко прижались к голове, а тень на стене за его спиной дернулась в конвульсивном спазме. Через отражение в зеркале он взглянул на камин, к которому прислонялись два обломка. Его посох. Сломанный во время той же роковой стычки. Не просто инструмент, а фокус, усилитель, часть его сущности. Теперь — две бесполезные палки. Жалко. Мысль пронеслась, холодная и чёткая. Всё это жалко. Как и ты. Он закрыл глаза, пытаясь заглушить физическую боль железной дисциплиной ума. Но на смену ей пришла другая — осколочная, жгучая, состоящая из обрывков недавнего диалога. «Я повёл себя эгоистично, думая, что моя кандидатура скрасит твоё существование. Тебе не нужна «опора», и я не вправе навязывать себя». Слова Люцифера, сказанные когда-то, в момент редкого, иллюзорного самоосознания. Аластор почти засмеялся, но вместо этого лишь выдохнул струйку чёрного дыма. Какая ирония. Тогда эти слова, эта видимость смирения и понимания… они что-то в нём сдвинули. Заставили усомниться в том, что Король Ада — всего лишь позёрствующее дитя. А потом этот вечер. Музыкальная дуэль. Не битва на уничтожение, а сложный, изощрённый диалог силами, где они парировали, атаковали, уступали и вновь наступали. Это было… восхитительно. Это был разговор на языке, который, как он думал, Люцифер забыл. В тот момент, в пылу импровизации, когда их взгляды встретились поверх клавиш инструмента, Аластор почувствовал нечто редкое — вызов, равный по остроте его собственному. И тот поцелуй… не запланированный, не тактический. Спонтанный, как джазовая импровизация, родившаяся из общего ритма. В нём была дерзость, сила и… признание. Признание достойного противника. Возможно, даже больше. И что же сделал этот «достойный противник»? Раскрыл свои карты самым пошлым, самым унизительным образом. «Взамен я хочу тебя». Гнев, свежий и ядовитый, закипел в его груди, заставив рану дернуться и напомнить о себе новой волной мучительного жжения. Он схватился за неё, пытаясь физически сдержать боль, и его пальцы погрузились в липкий, холодный пепел, сочащийся из разлома. Как он посмел? Свести всё это — их сложный, опасный танец, их взаимное изучение, эту тонкую игру, где ставками были уважение и превосходство — к примитивной животной сделке? Предложить купить его внимание, его… близость, как какую-то услугу? Это было осквернение. Осквернение всего, что между ними могло быть. Люцифер взял хрупкий, едва начавший формироваться, мост понимания и разбил его о скалы своей ненасытной, ребяческой нужды. Он вывернул наизнанку свою слабость, свою жажду, и предъявил это как платёжное средство. И всё же… среди этого хаоса отвращения, в его памяти всплыл не только момент падения Люцифера. Всплыла и его яростная, неуклюжая попытка защищаться. Та самая вспышка возмущения, которая на секунду заставила Аластора… опешить. «Ты не одинок, потому что ты так решил. Ты одинок, потому что отталкиваешь всё, что может согреть!» Слова, брошенные Люцифером с такой силой отчаяния и ярости, что они на миг пробили броню холодного презрения. Они были грубыми, примитивными, как удар кулаком. Но в этой грубости была какая-то… ужасающая прямота. Та самая прямота, которую Аластор презирал и которой втайне опасался. Потому что она не оставляла места для манёвра и интеллектуальной игры. Она была голым обвинением, вырванным из самой глубины того эмоционального хаоса, что он так презирал. И в этот миг, несмотря на всю свою ярость, Аластор почувствовал нечто странное. Не сомнение, нет. Никогда. Но… крошечный сбой в программе. Мгновенное замешательство перед этой нелепой, отчаянной упёртостью. Люцифер, даже будучи пригвождённым к полу его тенью и его словами, не сдался полностью. Он рычал. Он пытался доказать, что Аластор не прав. Что он, Люцифер, видит его насквозь. Это было смешно. Это было жалко… и неожиданно. В этой неуместной, обречённой на провал защите было что-то, что на долю секунды зацепило Аластора. Не своей правотой — Боже упаси. А своей интенсивностью. Той самой, с которой Люцифер делал всё — сиял, падал, любил, ненавидел. Это было как смотреть на лесной пожар: разрушительно, примитивно, но невозможно отвести взгляд. И в этом пожаре, среди всего прочего мусора, иногда мелькали искры чего-то настоящего. Неприкрытого. Того, что Аластор давно и тщательно вытравливал из себя. Но он тут же подавил это мимолётное чувство. Цепляться? Нет. Это было слабостью. Это было признанием, что этот эмоциональный взрыв хоть как-то его задел. А он не позволит. «Вы мне противны». Он сказал это тогда. И сейчас, сидя в одиночестве, с разорванной на части грудью, Аластор не чувствовал ни капли сожаления. Только подтверждение. Люцифер был противен ему в тот момент. Эта эмоциональная нагота, это требование «настоящего» и «на равных»… это была не сила. Это был вопль испуганного, одинокого существа, пытающегося прикрыть свою пустоту телом другого. И самое отвратительное — на секунду, до того как прозвучало это жалкое предложение, Аластор… рассматривал его. Не как любовника. Но как… интересный проект. Как мощного, но заблудшего союзника, с которым можно было бы заключить выгодную, долгосрочную сделку. Сделка, основанная на взаимном интересе, на сохранении лица, на сложной игре, где оба остаются при своих масках и интересах, но извлекают пользу. Все были бы в плюсе. Но Люцифер всё испортил. Он показал своё нутро. И это нутро оказалось банальным, нуждающимся, человечным. И даже та яростная, цепляющая вспышка в конце была лишь частью этого жеста — жеста утопающего, хватающегося за соломинку. Ещё один спазм, более сильный, вырвал у Аластора сдавленный стон. Тень за его спиной заволновалась, стала прозрачной, неспособной держать форму. Силы уходили вместе с дымом из раны. Он посмотрел на свои руки — они слегка дрожали. Чтобы занять их, он поднял стопку с виски, наполненную на половину, и отпил. Унижение добавлялось к боли. Он, Аластор, Радио-демон, один из самых влиятельных игроков в Аду, сидит здесь, беспомощный, с развороченной грудью и сломанным посохом, заглушая боль алкоголем. Он не справится сам. Эта мысль была горькой, как полынь. Ему требовалась помощь. Но обратиться к Люциферу сейчас? После всего? Это было бы не просто слабостью. Это было бы окончательной капитуляцией, признанием, что даже после такого оскорбления, он зависит от его «исцеляющего света». Нет. Никогда. В голове промелькнуло другое лицо. Та, чья помощь всегда имела свою цену, но цена эта была ясна, осязаема и не включала в себя сентиментальный шантаж. Затянувшись сигаретой в последний раз, Аластор потушил её и накинул на плечи пиджак, который когда-то она ему и подарила. Каждое движение отзывалось огнём в ране. Он подошёл к обломкам посоха, на секунду задержал на них взгляд, полный холодной ярости, и оставил их там. Затем шагнул в тень в углу комнаты. Ему пришлось сосредоточиться сильнее, чем обычно. Путешествие сквозь тени требовало сил, которых у него почти не оставалось. Мир на мгновение поглотил его в липкую, холодную мглу, а затем... Ничего не произошло. Он всё ещё находился посреди своей комнаты. «Блядство». Ну и не надо. Он как раз хотел прогуляться.

***

Энджел, развалившись на бархатном диване, с неприязнью читал что-то в своём телефоне, а рядом с ним, скрестив ноги, сидела Черри Бомб, которая заглядывала в чужую переписку и иногда выплёвывала оскорбления: — Вот же мудак... Именно в этот момент дверь в комнату для отдыха распахнулась, и на сцену вышел Аластор. Он не появился из тени — он вышел как актёр, чувствующий, что его выход запаздывает. Его улыбка была широкой, радио-голос наполнил пространство, заставив дрогнуть даже пылинки в луче света от витражного окна. Люцифер вздрогнул и обернулся. При виде Аластора что-то ёкнуло у него в груди — тревожное, знакомое. Но он натянул свою лучшую театральную улыбку. — Ох, гляньте кто явился, чтобы прервать мою увлекательно беседу с... — протрубил Люцифер, обращаясь к Энджелу и Черри, но на его слова обратил внимание только парень. —Как там тебя? —Эм, Энджел Даст— — Энджел Даст! Я так и знал! Ха-ха, а ты забавный. — в его словах присутствовала нервозность, но она была видна лишь Аластору. Другие же списали это на привычную чудаковатость короля. — Чего? — Вы всё ещё здесь? — Аластор присел на противоположную сторону от падшего, держа в руках кружку с кофе. День обещал быть длинным, поэтому перед походом в «гости», он решил настроиться в комнате для отдыха и обдумать свои слова. Ну, и кто бы сомневался, что здесь окажется «самый отдыхающий» человек в этом отеле. «Похоже, он ещё не отошёл», —подумал грешник, когда увидел синяки под опухшими глазами, которые с того самого момента стали в разы темнее и больше. Замешкавшись, Люцифер вспомнил про своё обещание, данное самому себе в тот день: — Ну, кто-то же должен помогать по отелю, мистер Бесполезный, — Люцифер выделил последнее слово и показушно потянулся. — А ты вообще что тут делаешь? Да, Люцифер прекрасно понимал, что «мистер Бесполезный» из них двоих — это он, но кто посмеет ему запретить доёбываться до «оленёнка»? Конечно, хотелось бы, чтобы всё было как раньше... Падший ещё находился в процессе отрицания проблемы. — Я ведь говорил, что я, — Аластор приложил руку к груди, — управляющий этого отеля! — А я думал, что это, хм... Я думал, это работа девушки Чарли, потому что она, дружок, реально управляет отелем. Он хотел задеть. Найти любую слабую точку и ударить также больно как и Аластор. Он ведь хотел достойного противника? Так вот, пусть получает!

***

«Я всё испортил» — это была первая мысль после их последнего разговора. Вихрь этой мысли нёс в себе целую бурю самообвинений. Снова. Всегда. Во всём. И самым острым, самым жгучим углём в этом пожаре было воспоминание о своём собственном предложении. О том, как он, словно последний нищий, попытался купить то, что должно было быть даровано или завоёвано иным путём. Это была его старая, заезженная пластинка. Песня самоуничижения, которую он обычно заглушал фанфарами, шутками, работой, пьянкой. Но теперь фанфары звучали фальшиво. Шутки застревали в горле. От работы не было толку. А пьянка… пьянка привела его к этому провалу. Он хотел сблизиться. Вот в чём была его коренная, идиотская ошибка. Он увидел в Аласторе не просто интересного противника, не демоническую силу, с которой можно вести сложные игры. Он увидел… того, кто понимает правила одиночества. Кто возвёл его в абсолют. Кто за свою бессмертную жизнь не позволил себе ни единой слабости, ни единой искренней привязанности. И Люцифер, вечный ребёнок и неудачник в отношениях, подумал, что может показать ему. Не навязать и не потребовать. Показать. Что можно быть сильным и уязвимым. Что контроль — это не единственная форма власти и убеждения. Что существует нечто большее, чем сделки и договоры. Что существует… доверие. Необходимость в другом не как в инструменте, а как в соучастнике бытия. Больше всего ранила не злость. Не ярость. Именно это — леденящее презрение. Фраза «вы мне противны» отзывалась в нём физической болью, будто раскалённым гвоздём в груди. Потому что это значило, что он не просто проиграл партию. Он навсегда выпал из категории «стоящих», упал в глазах Аластора так низко, что кажется уже не было пути наверх. Но затем, сквозь густой туман самоуничижения, в его сознании, как удар молнии, прорезался другой голос. Его собственный. Яростный, сломанный, но полный неистовой убеждённости. «Ты не одинок, потому что ты так решил. Ты одинок, потому что отталкиваешь всё, что может согреть!» И вместе с этим воспоминанием пришло другое. Холодный, аналитический тон Аластора, разбирающий его, как препарируемое насекомое. Этот бесстрастный, убийственный анализ. Этот взгляд, в котором не было ничего человеческого. И вдруг, в самой глубине стыда и боли, что-то щёлкнуло. Хватит. Слово возникло тихо, но с силой распрямляющейся пружины. Хватит унижаться. Да, он облажался. Чудовищно, непростительно облажался. Свёл высокое к низкому. Превратил возможную поэзию в грязный фарс. Но разве это давало ему право выносить такой беспощадный, окончательный приговор? Он не станет больше ползать. Не станет выпрашивать. Не станет пытаться доказать свою «достойность» тому, кто возвёл в культ собственную эмоциональную стерильность. Нужно жить дальше. Дать отпор. Не в смысле физической схватки или новой дуэли. Отпор — в том, чтобы перестать играть по его правилам. Перестать искать его одобрения. Перестать позволять его холодным взглядам и колким словам выбивать почву из-под ног. Теперь что? Теперь он должен был видеть его каждый день. За завтраком, на собраниях, слышать его голос из радиорубки. И он будет делать это. Но не как приговорённый, а как… сосед. Как сложный, неприятный, но неизбежный элемент пейзажа. Он будет вести себя на публике как обычно. Будет подкалывать, сиять напускным оптимизмом, строить из себя того же клоуна. Но внутри это будет не маска, чтобы скрыть боль, а щит. Броня, за которую больше ничего не цепляется. «Может быть, тогда… может быть, тогда эти чувства и угаснут, » — промелькнула в голове слабая, но упрямая надежда. Если лишить их кислорода — этого ядовитого коктейля из надежды, страха и жажды одобрения, — может, они зачахнут сами собой. Не сразу. Возможно, очень не сразу. Но угаснут. Потому что ничто не может вечно гореть в вакууме, даже его нелепая, непрошеная страсть.

***

—Так вот, ты справляешься плохо, — Люцифер, увидев лицо Аластора, которое было взбешённым, но и до странного терпеливым, продолжил уже увереннее. Теперь его очередь наступать. — А ещё припоминаю, что тебе надрали зад, и ты сбежал, когда Чарли нуждалась в тебе. Аластор ожидал многого. Ожидал увидеть опустошенную оболочку, потухшие глаза, избегающие встречи с его взглядом. Ожидал напряженного молчания, нервных попыток сделать вид, что ничего не произошло, которые он мог бы так изящно разобрать на глазах у всех. Ожидал, что Люцифер будет ходить по отелю, как призрак, уязвимый и беззащитный перед его холодной насмешкой. Вместо этого перед ним стоял этот… этот сияющий, язвительный, абсолютно невыносимый персонаж в миниатюре. Тот самый Люцифер, которого он, казалось бы, раздавил до основания несколько дней назад. Только теперь в его тоне не было ни тени неуверенности или мольбы. Была уверенность. Вызов. И что самое невыносимое — равнодушие. Поддельное, конечно. Должно быть поддельное. Но сыгранное так убедительно, что на миг Аластор почувствовал себя… смешным. Как актёр, заготовивший монолог для пустого зала. Мысль о его ране, о его временной слабости, высказанная так легко, почти небрежно, уколола его гордость. Замешательство, холодное и аналитическое, сменилось стремительно нарастающей яростью. Как он смеет? После всего, что было сказано? После того, как Аластор вывернул его душу наизнанку и показал ему всю жалкую ничтожность его эмоциональных порывов? Люцифер должен был быть сломлен — сидеть в своих позолоченных покоях, глотая слёзы и виня себя за свою «животную» натуру. Он не имел права стоять здесь, с поднятой головой и блеском в глазах, бросая ему вызов о его преданности, или её отсутствии, делу Чарли. Это было… не по правилам. Это разрушало всю изящную архитектуру его возмездия. Вместо того чтобы наслаждаться плодами своей победы — созерцать поверженного противника — он вынужден был парировать неожиданный удар. Но и этого сделать ему не удалось. У Люцифера будто дамбу прорвало. — Хорошо, что хоть я появился, ха-ха. — взгляд его был надменным, а слова продолжали литься потоком, словно остановись он и сразу бы проиграл. — Ну, ведь я прав? Этот парень понимает меня. — Что? — Энджел не хотел быть частью этого спектакля двух недотраханных папаш. Он давно чувствовал, что между ними происходит что-то нездоровое, почти как в клишированной порнушке про враждующих коллег, в которой он снимался не так давно. По его экспертному мнению — у них сейчас процесс отрицания чувств. И обычно в сценарии Валентино такие сцены дольше тридцати секунд не длились. Но, несмотря на свои догадки, он предпочёл сделать вид, что ему пришло очень важное сообщение, на которое срочно надо ответить. Не особо хотелось связываться с двумя самыми сильными существами в Аду. Аластор раздражённо поставил свою кружку на стол. — Ты... — Люцифер сделал театральную паузу и указал пальцем вверх, поучая. — Должен использовать подставку. Это стало последней каплей терпения Аластора. — Ну всё! Нахуй вас! Я ухожу! Люцифер удивился такой лёгкой победе. Неужели он так сильно задел грешника? Стараясь сохранить лицо, он с улыбкой почти пропел: — Вот и всё, Бэмби, уходи! — но Аластор не был бы собой, если бы не наградил напоследок. Его тень опрокинула кружку падшего прямо на кипильно белый сюртук. — Ах, ты... — Ха-ха, тебе определённо стоило переехать раньше! — Энджел рассмеялся, но надеялся, что его не услышат. Конечно, было весело наблюдать за драмой между старичками, но пусть это остаётся темой для шуток в его близком кругу общения.

***

Аластор не понимал. Почему? Что изменилось? Это была маска. Должна была быть маска. Но в ней была какая-то новая, стальная упругость. Не было той наивной яркости, что была раньше. Был холодный, почти расчётливый блеск. Как будто Люцифер не просто надел свой старый костюм шута, а отлил из того же материала доспехи. И это… это злило его невероятно. Но вместе с яростью, глубже, под спудом гнева и оскорблённой гордости, шевельнулось нечто иное. Крошечное, раздражающее, как песчинка в глазу. Интерес. Да, интерес. Потому что такой поворот он не просчитал. Люцифер выкинул ход, которого не было в его ментальной шахматной партии. Он проигнорировал нанесённую рану, не стал лизать её, а просто… наложил поверх повязку из показного безразличия и пошёл в атаку на другом фронте. Это было глупо, отчаянно и неэффективно с точки зрения восстановления их прежних… каких бы то ни было отношений. Но это не было жалким. И в этом заключалась главная загадка. Аластор ненавидел загадки, которые не мог мгновенно разгадать. Особенно, когда они были связаны с Люцифером. Эта искра интереса была такой же нежеланной, как и всё остальное, что исходило от Короля Ада, но её было не так просто потушить. Она подпитывалась его собственным замешательством. Он хотел понять, что двигало этим существом. Какую новую игру тот затеял? Было ли это просто более изощрённой формой отрицания, или… или Люцифер действительно нашёл в себе какой-то неведомый Аластору ресурс, чтобы отмахнуться от его презрения? Его улыбка искривилась, потеряв свою идеальную, неподвижную форму. Тень за его спиной бешено металась, отражая бурю внутри. «Нет, он не должен был так поступить, — крутилось в его голове. — Он должен быть сломлен. Он должен страдать. Он не имеет права вести себя так, будто мои слова для него — пустой звук». Но он вёл. И это было самым оскорбительным. И также… интригующим. Проклятая, невыносимая интрига. Он ненавидел это, ненавидел Люцифера за то, что тот снова, уже в который раз, выбил почву у него из-под ног, сыграв не по его нотам. И, что самое гадкое, теперь ему хотелось узнать, что же будет дальше. Ему требовалось время. Чтобы проанализировать этот новый ход. Чтобы понять, какую игру теперь ведёт Люцифер Морнингстар. И чтобы решить, какую именно фигуру ему следует передвинуть в ответ, чтобы окончательно стереть с лица земли эту новообретённую, раздражающую уверенность. Эта мысль заставила его остановиться и коснуться своей израненной груди. Только вот времени, судя по невыносимой боли, у него оставалось... Оставалось только надеяться, что ему хватит его, чтобы добраться до Квартала Каннибалов.

***

Внутри всё перекосилось. Это был не ответ. Это был акт вандализма от ребёнка, ломающего игрушку, которую у него отняли. Так низко? Мысль пронеслась, острая и обжигающая. Он даже не попытался парировать. Не нашёл язвительного замечания. Не ткнул пальцем в моё одиночество или мои провалы. Просто… опрокинул кружку и сбежал. Унижение, странное и двойственное, защемило где-то под рёбрами. Его слова, его выпад о подставке — это был вызов. Пусть мелкий, пусть глупый, но вызов. Он приготовился к дуэли остроумия, к холодному презрению, к очередной лекции о его несостоятельности. Он даже, чёрт возьми, ждал этого. Потому что это значило бы, что Аластор всё ещё видит в нём соперника. Достойного хотя бы своей язвительности. А вместо этого — истеричный, почти человеческий срыв: «Нахуй вас! Я ухожу!» Люцифер стоял, ощущая липкий холод, проступающий через ткань. Гнев был, да. Мимолётный, горячий всплеск. Но его быстро сменило что-то другое. Холодное и тревожное. Он пытался спорить. Он говорил про «дешёвые трюки». А потом… сломался. Он даже сказал, что уходит из отеля... И тут, как удар током, вспомнилось другое. Бледность не от гнева. Напряжённость в плечах, не только от ярости. Та самая едва уловимая, сбивчивая статика, что исходила от Аластора с самого начала разговора. Не та мощная, угрожающая волна, а неровная, болезненная — как помехи у разбитого приёмника. Рана. Всё встало на свои места с пугающей ясностью. Это не было просто раздражением. Аластору было плохо. Физически плохо. Его силы были на исходе, контроль над собой — на пределе. Он не парировал, потому что не мог. Не нашёл умного ответа, потому что вся его энергия уходила на то, чтобы просто стоять и не показывать, как ему больно. А его последний выпад с кружкой был не расчетливой местью, а актом отчаяния загнанного зверя, который может лишь швырнуть в обидчика то, что попало под лапу. Люцифер почувствовал странный ком в горле. Он должен был радоваться. Он выиграл этот раунд. Задел его, вывел из себя, заставил потерять лицо и сбежать. Теперь нужно следовать плану. Сохранить маску безразличия. Вытереть сюртук щелчком пальцев, фыркнуть, сказать что-нибудь презрительное для окружающих и забыть. Его проблемы — не твои проблемы. Ты решил дать отпор. Так дай его. Но «блядское беспокойство», как червь, точило изнутри. Оно было сильнее гнева, сильнее обиды, сильнее этого нового, хрупкого решения «жить дальше». Если он уйдёт в таком состоянии… если его рана открылась, если он где-нибудь рухнет... И перед глазами, против его воли, возникло лицо Чарли. Её глаза, полные разочарования и печали, если с «их Радио-демоном», каким бы он ни был, что-то случится из-за этой их дурацкой вражды. «Вот оно, — с отчаянием подумал Люцифер, хватаясь за эту соломинку. Вот оправдание. Не для себя. Для неё. Надо убедиться, что он не сдохнет где-нибудь в канаве. Просто чтобы Чарли не расстраивалась». Это была ложь. Грубая, прозрачная, жалкая ложь самому себе. Но её было достаточно. Не оглядываясь на возможных свидетелей, Люцифер резко развернулся и шагнул в сторону от общего зала. В тени коридора его форма дрогнула, сжалась, одежда и пятно кофе растворились в золотистом сиянии. Через мгновение на карнизе оконной рамы сидела небольшая, ярко-алая птица с острым клювом и блестящими чёрными глазами-бусинками. «Это просто наблюдение», — судорожно внушал он себе, выпархивая в приоткрытое окно и взмывая в багровое небо Геенны. Стратегическая разведка. Нужно знать, куда ушёл противник и в каком он состоянии. Чтобы обезопасить отель. Чтобы Чарли потом не было грустно. Птица описала в воздухе резкий круг — её зоркий взгляд выискивал внизу знакомый силуэт в красном пиджаке. Беспокойство, липкое и назойливое, билось у неё внутри крыльями сильнее, чем она била ими воздух. Оправдания продолжали крутиться в голове, слабые и неубедительные. Но правда, которую он ещё не готов был признать даже в самых тёмных уголках своего сознания, была проще: он не мог просто отпустить. Даже сейчас. Даже после всего. Проклятый, невыносимый, раненый демон все ещё имел над ним какую-то власть. И Люцифер, проклиная себя за эту слабость, летел за ним, чтобы убедиться, что тот жив.

***

Острая, ноющая ломота в груди пульсировала с каждым движением. Он уже приближался к поместью Владыки Каннибалов. Из вежливости ли, или просто чтобы подлизаться Аластор приготовил прекрасной даме букет таких же прекрасных роз. Из её же прекрасной клумбы. В одной руке уже красовалась розовая коробочка, перевязанная бантом. В ней было её любимое лакомство — отборные сахарные пальчики с хрустящей корочкой. — Тук-тук, Рози, дорогая моя, Аластор здесь! — Он стоял, выпрямив спину, заставляя улыбку оставаться на месте. — О, Аластор! Разве ты не знаешь, что невежливо являться к даме без предупреждения? — её голос был сладким сиропом. Она элегантно поправила полы своей шляпки. — Я ничего не приготовила. — О, пожалуйста, не нужно прихорашиваться ради старого доброго меня, — отозвался он, лёгкая статика скрывала усталость. — Я просто зашёл, чтобы сообщить тебе великую новость. — О, великая новость? Мне всегда приятно это слышать. Обязательно расскажи мне. Она присела за столик для двоих, на котором уже стояло всё необходимое для чаепития, и указала на свободное место. Аластор коротко кивнул и присел. — Я уверен, ты знаешь всё о маленьком отеле Чарли и о том, как я «помогаю». — он крутил ладонью в воздухе, будто помогая словам быть веселее. — Конечно, знаю. — Она сделала глоток чая, не глядя на собеседника. — Да, ну… Я только что уволился. Бам! Фарфоровая чашка Рози разбилась прямо в руках. Её улыбка исчезла. — Ты что? — Видишь ли, — любезно протянул грешник, выудил из подарочной коробки один пальчик и начал рассматривать его, приговаривая. — Я пробыл там около года, и после всех этих бессмысленных песен и слёз... Боюсь, я больше не вижу смысла в своём пребывании там. Мы действительно не становимся ближе к... — А, ба-ба-ба-ба-ба, — Рози резко перебила. — Аластор, милый, тыковка. — Она проговаривала каждое слово медленно и с паузами, будто грешник был умственно отсталым. — Боюсь, это не от тебя зависит, не так ли? — Видишь ли, я тоже так думал, — его голос понизился. — Но я также считал, что наша маленькая сделка означает, что я самый сильный грешник во всём Аду. И всё же я здесь, со шрамами и сломанным посохом, который доказывает обратное. Рози рассмеялась. — Да ладно тебе, Аластор. Ты правда думал, что, будучи самым могущественным грешником, каким ты и являешься, ты сможешь сразиться с архангелом? — её смех ковырял рану Аластора. Она, словно котёнка, тыкала его мордочкой в его собственные испражнения. Это было унизительно. Это раздражало. Только эта женщина могла позволить вести себя так с Радио-демоном. Он сидел в позе, разительно отличавшейся от его привычной. Ни следа прямой, на зависть каждому, осанки — вместо неё сгорбленная, скрюченная фигура с головой, вжатой в плечи. Ноги были небрежно расставлены, что выглядело непозволительно для джентльмена, а скрещённые на груди руки лишь подчёркивали всю уязвимость этого положения. — Ты всё такой же милый и упрямый, как в день нашей встречи. — Не напоминай, — прорычал Аластор, потирая внезапно зачесавшийся лоб. — О, но я напомню, — её голос стал мечтательным, но стальным. — Ты был красивым молодым человеком, таким обаятельным. Настоящим джентльменом. Ты пробивался и очаровывал продюсеров. Преодолел так много, чтобы стать звездой собственного радиошоу. Аластор уже сбился со счёта сколько раз она вспоминала его смерть. В какой-то момент он просто перестал обращать внимание и стал игнорировать её попытки насмехаться. Но сейчас, когда он был слаб, и силы, дарованные ею, были на исходе, его прошибала невыносимая ярость. — О, дорогуша, — она рассмеялась. — Я всегда буду впечатлена тем, насколько ты был готов ко всему этому. Я не могу представить, сколько ритуалов потребовалось, но когда я услышала твой голос… — она сделала паузу, мечтательно прикрыв глаза. — Я просто поняла. Я знала, что ты тот самый. Аластор хотел находиться сейчас где угодно, но не рядом с этой... — Я ведь даровала тебе силу, превосходящую всё, что мог вообразить твой смертный разум. Самый могущественный грешник в Аду… Твоя задача заключается лишь в том, чтобы кое-что сделать для меня. — Она цитировала свои слова с той же сладкой, манящей интонацией. — «И пока ты не выполнишь это задание, твоя душа принадлежит мне». Улыбка Аластора была натянутой до предела, а в глазах читалось презрение и страх. — А на следующий день тебя приняли за оленя, — Рози внезапно из запугивающего тона перешла в хохот. — Глупая, нелепая смерть. Пробуждение уже здесь, с силой, но и с цепью на шее. — Я имею в виду, просто идеально. — Она вытерла слезу смеха. — Так неожиданно. Прости, прости. — О, уморительно. Ха. Ха. Ха-ха-ха! — Аластор с трудом смог выдавить из себя корявый смех, хотя обычно в таких ситуациях он держал лицо перед своей хозяйкой. «Блядская рана» — снова крутилось в мыслях. — Послушай, ты можешь сколько угодно играть со мной, — его голос зашипел опасной статикой, — но я годами носился по всему Аду в каком-то бесплодном крестовом походе, притворялся «милым» в дурацком отеле, потому что ты обещала мне силу, а теперь я её лишён, так что тебе лучше... — Лучше что, дорогой? — Рози внезапно прервала гневный поток своего подчинённого. Её глаза стали плоскими, как у змеи. — Напомнить тебе условия? Твоя душа принадлежит мне до тех пор, пока ты не выполнишь моё поручение. — Она подошла вплотную к нему и наклонилась так, чтобы слова доходили до его пушистых ушей. Добивающим ходом было властное поглаживание — нет, очерчивание границ. Она играла с ним будто со зверушкой в зоопарке. — Ты не уволен. Ты — мой сотрудник. Шрамы, сломанный посох… это досадно. Но не смертельно. Для тебя. Рози наклонилась ещё ближе, и голос её стал тише, но от этого не менее пугающим. — И не думай, что я не знаю о твоих маленьких разборках с нашим сияющим арендодателем. Забавно, правда? Ты заключил сделку, чтобы избежать участи обычного грешника. А в итоге оказался в положении, которое многие сочли бы… — следующее слово она практически выплюнула, — унизительным. Почти домашним питомцем у двух самых капризных существ во всём Аду. Аластор вскочил. Боль пронзила его, но он её игнорировал. Тень вздыбилась. — Я сам разберусь со своими проблемами, — прошипел он. — С этой раной. С... ним. Со всем. — Конечно, разберёшься, — Рози отодвинулась и, как ни в чём не бывало, сложила руки у щеки и наклонила голову. — Ты же самый могущественный грешник, не так ли? — она хохотнула и продолжила говорить, уже не глядя на него. Будто уже не была заинтересована в диалоге, а говорила о будничной рутине. — Только помни: ты играешь на моём поле. По моим правилам. Я выбрала тебя ещё тогда. И я не привыкла терять то, что считаю своим. Аластор стоял, сжимая кулаки. Унижение жгло его изнутри. Она раскрыла его прошлое, высмеяла его амбиции, напомнила о его истинном положении — не свободного игрока, а ценной, но принадлежащей ей вещицы. Именно в этот момент он почувствовал это. Лёгкое, почти неосязаемое присутствие. Не магическое, не демоническое в привычном смысле. Знакомое. Сияющее. Присутствие, которое он научился распознавать за последние месяцы с пугающей точностью. Кто-то наблюдал. Из теней, но не его. Кто-то, кто умел скрывать свой свет так же искусно, как и выставлять его напоказ... Люцифер. Мысль пронзила его, холодная и острая. Он видел, как Рози размазывала его по стенке. Видел, как напоминала о его жалком человеческом прошлом, как отчитывала его, словно непослушного щенка. Видел его бессильную ярость. Внутри Аластора случилось мгновенное, яростное землетрясение. С одной стороны — дикое, первобытное удовлетворение. План работает. Падший ангел, Король всего Ада, не смог устоять. Он последовал за ним, как голодная тень. Даже после всего, что было сказано, после холодного презрения и попыток отгородиться — Люцифер пришёл. Наблюдал. Интересовался. Значит, крючок всё ещё впивается в его плоть. Значит, его попытки дистанцироваться — всего лишь театр. Значит, Аластор всё ещё держит нити, пусть даже если они сейчас обжигают ему пальцы. Это была сладкая, горькая пилюля, которую он проглотил с наслаждением. «Он мой. Даже сейчас,— понеслось в мыслях, когда он, хлопнув дверью, покидал обитель Рози. — Особенно сейчас». Но тут же, как раскалённая лава, поднялась ярость. Бешеная, унизительная ярость. Он видел. Люцифер видел его в момент крайнего унижения. Узнал о сделке, что «могущественный Радио-демон» — всего лишь наёмный работник с пожизненным контрактом. Узнал, что его сила имеет источник и, что ещё хуже, хозяина. Теперь Люцифер знал его самую большую, самую тщательно скрываемую слабость. И это знание было опаснее любого ангельского копья. Он не подал виду. Не дрогнул, не бросил взгляд в ту сторону, откуда шло это сияющее присутствие. Его улыбка, напряжённая и злая, осталась на месте. Но внутри всё кричало. Он ненавидел Рози в этот момент. Ненавидел Люцифера за то, что тот был свидетелем. Ненавидел себя за то, что позволил этой ситуации случиться. Он шёл по саду, созданному Рози, и мысли превращались в рой назойливых мух. План. Освобождение. Люцифер. Имя короля отдавалось в его нутре странной, назойливой вибрацией — не страхом, никогда страхом, и не чистой, знакомой ненавистью. Это было что-то более сложное, копошащееся под рёбрами, и от того — ещё более ненавистное. Назойливый зуд под кожей, до которого нельзя дотянуться. Люцифер методично, с идиотским упорством, ломал все его схемы, словно «слон в посудной лавке» его безупречно выстроенных расчётов. Сначала — это бесконечное, удушающее «люблю». Преследование, подобное навязчивой мелодии, которую нельзя выключить. Идиот носился за ним, словно младенец за механическим зайцем, не понимая правил игры. Даже после ледяного, категорического отказа, он умудрился выхватить брошенную ему в корыстных целях кость — то самое небрежное предложение «провести время» — и воспринял её как знак свыше. Это дало дураку надежду. И он продолжил, с настойчивостью мотылька, бьющегося о стекло, искать эти жалкие моменты «вместе». Унижался. Растаптывал свою гордость в угоду чувств. И каждый раз, после очередного отпора, снова пытался пробить эту проклятую, несуществующую дверь в то, что Люцифер наивно называл его сердцем. Аластор и сам не был до конца уверен, есть ли у него эта анатомическая структура. Но затем — после того жалкого, грязного предложения купить ночь, после слов «вы мне противны», которые, казалось бы, должны были наконец добить этого эмоционального вампира — случилось немыслимое. Люцифера будто подменили. В него вставили новые, ледяные батарейки и запустили программу «воплощение Греха Гордыни». Он надел её как доспехи. И начал отвечать. Холодно. Точно. Без тени прежней истеричной привязанности. Он вёл себя так, словно наконец-то вспомнил, кто он такой. Это сводило Аластора с ума. И теперь — этот новый виток. После всего, что произошло, после его попытки отгородиться стеной презрения... Люцифер наблюдал. Подслушивал. Узнал его самый грязный, самый тщательно закопанный секрет о сделке, о душе, проданной ещё до смерти. Аластор почти физически ощущал, как в голове у этого сияющего идиота сейчас выстраиваются новые, унизительные схемы. Теперь его, скорее всего, ждут не попытки притворной любви, а изощрённые издевательства, растянутые на всю оставшуюся вечность. Насмешки, подчёркивающие его положение наёмного работника, цепного пса. Гордыня Люцифера найдёт в этом неиссякаемый источник для уколов. Бояться, что Люцифер кому-то расскажет, не имело смысла. Слишком уж он был... влюблен, что ли. Эта жалкая привязанность была его сдерживающим фактором. Публичное унижение Аластора ударило бы и по самому Люциферу, выставив его дураком, одержимым каким-то слугой. Нет, падший ангел будет копить это знание, как драгоценность, и использовать с глазу на глаз, наслаждаясь каждой микроскопической трещиной в его невозмутимости. И самое мерзкое, самое невыносимое в этой ситуации было то, что это работало. Этот непредсказуемый поворот, эта ядовитая, холодная версия Люцифера цепляла его. Раздражала до безумия, но и заставляла... наблюдать. Анализировать. Искать слабые места в новой броне. Старая, навязчивая любовь была предсказуема и приторна. Эта — стала вызовом. Опасным и от того притягательным. «Какая досада», — промелькнула у него мысль, холодная и злая. — Какая невыносимая, увлекательная досада». Он чувствовал, как его собственные реакции на Люцифера становятся непредсказуемыми, даже для него самого. Гнев смешивался с любопытством, презрение — с едва уловимым азартом. Он ненавидел это. Ненавидел Люцифера за то, что тот заставил его чувствовать эту кашу внутри. И в то же время... планы по освобождению от цепей Рози уже начинали зреть в его голове. И в этих планах, к его глубочайшему раздражению, фигура сияющего, непредсказуемого короля Ада занимала отнюдь не последнее место. Не как конечная цель, конечно. Никогда. Но как... переменная. Опасная, сложная, раздражающая переменная, которую нельзя было просто убить или проигнорировать. Её нужно было просчитать. И, возможно, использовать. Но, сначала нужно было разобраться с Рози. А потом... потом посмотреть, во что превратится эта новая, холодная гордость Люцифера Морнингстара, когда он, Аластор, наконец перестанет быть чьим-либо слугой.

***

Где-то в тени, за пределами гостиной, Люцифер, принявший форму небольшой белой птички, замер. Его крошечное сердце бешено колотилось. Он слышал всё. И последний взгляд Аластора перед исчезновением — не направленный на него, но каким-то образом всё равно о нём — сказал ему больше, чем все услышанные слова. Это была не просто ярость. Это было признание. И объявление новой дуэли. Возвращение в свои покои было для Люцифера не триумфальным шествием, а тяжёлым, уставшим шагом по бесконечно длинному коридору. Он шёл, не замечая сияющих обоев и жизнерадостных постеров Чарли. В ушах ещё стояли слова Рози; такие сладкие и такие ядовитые. И образ Аластора — не того надменного, контролирующего всё демона, а загнанного грешника. Пойманного в ловушку собственной амбиции ещё до смерти. Он запер дверь своей комнаты и прислонился к ней спиной, закрыв глаза. Тишина комнаты, обычно такая гулкая и пустая, сегодня давила. И тогда пришла первая, чистая, неотфильтрованная мысль, вырвавшаяся из самого сердца, минуя все барьеры разума: «Нужно помочь». Люцифер фыркнул с горьким сарказмом, оттолкнувшись от двери. Помочь, конечно. Какой же он всё-таки идиот. Его враг, существо, которое назвало его противным, которое играло с его чувствами, как кошка с мышкой, оказался на цепи у кого-то другого. И его первая реакция — не злорадство, не предвкушение мести, а это жалкое, дурацкое «помочь». Он подошёл к своему зеркалу, глядя на отражение. Король Ада. Падший ангел. Сильнейшее существо. Трезвая, не одурманенная навязчивой страстью часть его мозга тут же нарисовала картину, от которой по телу пробежали мурашки холодного, жестокого удовольствия. Он мог подойти к Аластору. Сказать всего несколько слов: «Знаю о твоей сделке, дорогой. Знаю, чья ты собственность». И наблюдать, как трескается эта безупречная маска. Как ледяное презрение сменяется паникой, яростью, осознанием полнейшей уязвимости. Он мог бы поставить его на место. Раз и навсегда. Доказать, кто здесь на самом деле «жалкий» — не нуждающийся в любви дурак, а демон, продавший душу и попавший в вечную кабалу. Он представил это. И его сердце, эта предательская, трепещущая при одной мысли об Аласторе мышца, сжалось от такой физической боли, что он чуть не вскрикнул. Нет, ни за что. Он не сможет. Видеть, как тот… как тот ломается от его слов? Это было бы хуже, чем получить от него отказ. Это было бы убийством. Убийством того, что он, как ни пытался себя убедить в обратном, до сих пор считал самой сильной, самой независимой частью Аластора — его непоколебимой, пусть и чудовищной, слабости. «Хватит, — прошипел он себе. — Довольно. Его больше нет в твоей жизни. Он сделал выбор. Ты сделал выбор. Он — проблема Рози. Он — твой публичный соперник и не более. Теперь у тебя есть на него компромат. Используй его, чтобы защитить себя. Чтобы возненавидеть его. Ненависть облегчит процесс. Ненависть поможет забыть». Он попытался. Напряг все силы, чтобы вызвать в себе презрение к тому, как Аластор унижался перед Рози. К его человеческому мелкому прошлому. К его жалкой попытке обмануть систему, обернувшейся вечным рабством. Но вместо ненависти приходила жалость. Горькая, нежеланная, унизительная жалость. И за ней — вновь это, едва теплящееся, упрямое желание протянуть руку. Он отвернулся от зеркала, пытаясь сбежать от собственных мыслей. Но отель, даже его же собственная комната, стали союзниками его разбитого сердца. Каждый предмет кричал об Аласторе. Маленькая фигурка рояля — об их дуэли. Радио, появившееся здесь только после появления грешника в его жизни — об утренних радио-передачах. Столик с выпивкой... о том проклятом дне, когда Аластор втоптал его в грязь. Даже тени в углах комнаты казались теперь не просто тенями, а готовыми вратами, через которые он мог появиться. И каждый уголок подбрасывал в ещё не успевший потухнуть очаг его чувств новую пригоршню углей — вспышку воспоминаний о взгляде, обронённой фразе, о том, как свет ложился на его красный пиджак. Это было невыносимо. Он чувствовал себя в ловушке собственных покоев, собственной памяти, собственного невыносимого, непрактичного сердца. Отчаявшись, Люцифер вздохнул. Нужно отвлечься. Занять руки. Занять мысли чем-то, что не имеет к нему никакого отношения. Он вспомнил про коробки. Подарки, которые ему надарили другие Грехи после его «возвращения» в адскую светскую жизнь. Бессмысленные, роскошные, кричащие безделушки, которые он забросил в кладовку и никогда не распаковывал. Он щёлкнул пальцами, и несколько нарядных шкатулок и свёртков материализовались на его большом рабочем столе, оттеснив чертежи и ноты. Здесь не должно было быть ни намёка на Аластора. Только бездушная роскошь. Он открыл первую шкатулку от Левиафана. Внутри, на чёрном бархате, лежал перстень с огромным тёмно-красным камнем. Камень оживал при движении, начиная медленно пульсировать, точно живое сердце. «Чтобы твои деловые сделки всегда были выгодными!» — гласила записка. Люцифер фыркнул. Какая ирония. Он бросил перстень обратно. Следующий свёрток, от Асмодея, содержал набор изысканных, откровенно непристойных статуэток из чёрного мрамора. «Для вдохновения в новых приключениях!» —Люцифер покраснел и отшвырнул коробку прочь. Он потянулся к небольшой, изящной коробочке от Маммона. Внутри, на бархатной подушке, лежали запонки. Не простые. Крошечные, идеально выполненные золотые граммофоны. Искусная работа. Дорогая. Совершенно бесполезная для него. Но он замер, взяв одну запонку в пальцы. Граммофон. Музыка. Старинные записи. Радио. Он смотрел на эту маленькую, блестящую безделушку, и его сердце снова предательски дрогнуло. Даже здесь. Даже в этом, абсолютно не связанном с ним подарке от самого алчного из грехов, тень Аластора настигала его. Потому что всё, что связано со звуком, с эфиром, с той старой, джазовой эстетикой — теперь навсегда и неразрывно ассоциировалось в его мозгу с одним-единственным демоном. Он медленно опустил запонку обратно в коробку, как будто она была раскалённой. Все его попытки отвлечься, возненавидеть, забыть — разбивались о простую реальность: Аластор вписался в ткань его существования. И знание о его рабстве, вместо того, чтобы стать оружием или причиной для охлаждения чувств, лишь сделало эту привязанность ещё более мучительной и сложной. Теперь Люцифер знал не только того, кто его отверг, но и того, кто сам попался в ловушку. И это знание, подобно яду, не убивало любовь, а лишь заставляло её жить глубже и безнадёжнее. Он отодвинул коробки и опустил голову на сложенные на столе руки. Тишина снова навалилась на него, но теперь она была наполнена не пустотой, а гулом противоречий, которые он не мог разрешить. Помочь — нельзя. Унизить — невыносимо. Забыть — невозможно. Он застрял. И единственным ясным чувством, сквозь эту кашу, была та самая, предательская, дурацкая боль за того, кто назвал его жалким и противным.