Other ways of persuasion

«Неужели это конец?» — он в последний раз взглянул на своё отражение в капсуле, прежде чем сознание покинуло его, не выдержав агонии.

***

Запах страха, пота и дешевого сидра висел в воздухе отеля густым, почти осязаемым туманом. Шум стоял оглушительный: крики, споры, пьяный смех, фальшивый плач раскаяния в надежде на возможное искупление — симфония отчаяния, которую Аластор впитывал, стоя в тени на балконе и не сводя с толпы любопытного взгляда с неподвижной улыбкой. Всё это было похоже на второе открытие отеля после реконструкции. Что ж, Бог любит троицу, верно? Возможно, сейчас им повезёт намного больше, чем в прошлые разы. Невольно пронзила мысль — острая, как лезвие, — оставив после себя привкус презрительного осознания. «Мощный, но глупый и сентиментальный дурак». Он обладал всем: преданными подручными, влиянием, силой. И для чего? Позволил крошечным насекомым — Валентино и Вельвет — себя уничтожить. Они разобрали его империю по винтику, потому что поняли главное: он сошёл с ума от своей привязанности. Он считал свои убеждения нерушимыми, а их — семьей. И эта наивная самоуверенность стала его гробом. Привязанность убивает. Это аксиома. Но наблюдение за крахом Вокса обнаружило иную, более изощренную истину: неумение использовать привязанность — хуже слабости. Это высшая форма глупости. Превращать слабость других в свою силу — искусство. Позволять своей слабости становиться оружием против тебя — непростительный провал. Его зрачки, сузившись до тонких алых щелочек, методично сканировали хаос вестибюля, разбирая его на составляющие: страх, алчность, отчаяние, агрессия. И тут же, в самом центре этого кипящего котла, его взгляд выхватил диссонанс — пятно чистого, почти неестественного света, которое не излучало власти, а беспомощно металось в толпе. Аластор наблюдал, как король Ада, создатель этого самого круга Гордыни, суетился, словно прилежная, но абсолютно никчемная прислуга. Он не пытался направить поток грешников или помочь дочери обуздать эту сумасшедшую толпу. Он мог лишь улыбнуться какому-то испуганному новоприбывшему. Но повсюду его наталкивали на стену глухого, раздраженного равнодушия. Его маленькую яркую фигурку оттискивали в сторону, заслоняли спинами. Один массивный грешник с бычьей шеей, даже не повернув головы, отшвырнул его локтем, бормоча сквозь зубы: «Не маячь под ногами, карлик». Люцифер отлетел, потер плечо, и на его лице промелькнула не ярость, не возмущение, а что-то куда более унизительное — мгновенная, привычная гримаса боли, которая тут же сменилась пустотой. Он был здесь, в своем отеле, формально — на своем троне, и был прозрачен. Как призрак, утративший способность внушать былой страх. «Любопытно», — пронеслось в голове Аластора. — «Древний инстинкт — тень страха перед высшей силой — всё ещё держит их на расстоянии вытянутой руки. Они огрызаются, но не бьют. Пока». Он видел, как в толпе на задних рядах уже собирались кучки, и в глазах некоторых, более дерзких, вспыхивали не искры страха, а холодные огоньки расчета. Ад был экосистемой хищников. И тушка, которая перестает издавать запах силы, но остается на виду, рано или поздно будет разорвана. Уже сейчас, наверняка, какой-нибудь поклонник идеи Вокса или просто достаточно сильный и смелый грешник, готовил план — план не просто нападения на отель — это было бы глупо, а план на короля. На того, кто позволил себе стать маленьким и беззащитным. Мысли Аластора вертелись вокруг этой фигуры в белом, как стервятники. Король, который бесцельно создаёт тонны резиновых уточек. Король, который ищет отрады в глазах дочери как мальчишка похвалы от строгого отца. После их дуэта… после того, как их силы на миг слились в идеальной, разрушительной гармонии… в Люцифере появилась не просто трещина. Обнажилась пустота. Это была не слабость в привычном смысле. Это была жажда. Изнурительная, многовековая жажда быть увиденным. Не как монумент, не как легенда или кошмар, а как личность. Как существо, чей ум, амбиции и скука могут быть оценены по достоинству равным. Он тосковал по зеркалу, которое отразило бы не его падение и титул, а его суть. И это делало его слепым ко всему остальному. «Упускать такое… это не ошибка. Это преступление против самой логики власти», — думал Аластор, ритмично постукивая пальцами по набалдашнику своей теперь уже целой трости. Люцифер был идеальным сосудом. Он не просто был уязвим — он просился, чтобы его наполнили. Направили. Дали цель более величественную, чем одобрение дочери, и структуру более прочную, чем его собственные капризные эмоции. Его привязанность к Чарли, его отчаянное желание доказать ей и самому себе свою полезность — это были не слабости. Это были рычаги, выставленные напоказ, с табличкой «Нажмите здесь». И Аластор видел каждый из них с кристальной ясностью. Ему нужно занять правильную позицию в этом уравнении. Не быть тем, кто привязывается. Быть тем, к кому привязываются. Тем, кто держит рукоять ножа. Не испытывать чувств, а культивировать их в других, как прекрасные, но ядовитые цветы. Не доверять, а быть единственным, кому можно доверять в мире полном предательства. Люцифер был не просто целью. Он был проектом — высшим вызовом его искусству. Самой сложной и самой многообещающей аранжировкой. «Его сила, — размышлял Аластор, наблюдая, как Люцифер, после очередного толчка, испарился в воздухе и оказался около бара, — соединенная с моим расчетом и видением структуры… Мы могли бы перевернуть этот прогнивший Ад с ног на голову. Не через грубую силу, а через порядок. Через контроль. Сначала этот отель, потом круг Гордыни, а там…» И самое прекрасное заключалось в том, что сам король, поглощенный своими новыми «достижениями» и благодарностью за «понимание», даже не заметил бы момента, когда его свобода превратится в золотые неразрывные цепи — выкованные не из угроз, а из его собственной, неутоленной потребности быть понятым. В воздухе вокруг него легонько затрещала статика — не просто фоновая помеха, а звук работающего механизма, холодного и безошибочного расчета. Широкая, неподвижная улыбка на его лице стала чуть уже, чуть острее, приобретя оттенок предвкушения. Пора было заканчивать со сбором данных. Пора было переходить от наблюдения к формированию реальности. Первый шаг был очевиден — снова предложить сделку. Не как услугу, а как единственный разумный выход из его унизительного положения. «Позвольте мне навести порядок, Ваше Величество, пока эти шавки не забыли, кто здесь хозяин». Второй шаг — стать незаменимым. Единственной стеной между уязвимым королем и стаей голодных гиен, чье рычание становилось все громче. Единственным, кто видит его «истинный потенциал». Третий… Третий будет зависеть от того, как поведет себя сосуд. Но Аластор не сомневался, что найдет правильный подход. Он мягко оттолкнулся от балюстрады балкона. Его тень, отброшенная светом снизу, скользнула по стене, на миг став огромной и зубастой, поглощая собой отблески неона и суету толпы. Затем он растворился в полумраке коридора, как призрак, оставив шумный, неблагодарный вестибюль и сидящую за барной стойкой одинокую фигуру в белом. Пусть греются в последних лучах своей иллюзии свободы. Скоро им всем понадобится тень, чтобы укрыться. И Аластор с радостью предоставит эту тень. За соответствующую, разумеется, цену.

***

Тишина в его личных покоях была густой, звонкой, искаженной легким шипением статики — звуком, который он обычно контролировал, а сейчас он вырывался сам, как прерывистое дыхание умирающего радио. Слишком. Много. Слишком много всего за один чертов день. Аластор сидел в своем кресле, и каждая частица его существа кричала от боли. Две раны вели диалог на его теле, и обе были красноречивы. На груди — зияющая пропасть, оставленная священным оружием. Холодный, неумолимый огонь, который нельзя было потушить. Он был словно распахнут настежь, обнажая уязвимость, которую ненавидел больше всего. Каждый вдох отдавался разрывающим спазмом, выкручивая его улыбку в кривую, неконтролируемую гримасу. Это было невыносимо. Неприемлемо. А рука… Проклятый акулий питомец Вокса. Животная и примитивная атака. Ирония была изумительной: его, Аластора, едва не разорвала на части тварь, чей хозяин сам стал жертвой собственных необузданных эмоций. Острая, грызущая боль напоминала о том, как близко он стоял к полному уничтожению — не от величественного замысла, а от тупых челюстей. И вершиной этого карточного домика из унижений стало спасение ангелом. Этой сияющей, несносной девчонкой. Она бросилась между ним и чистым светом уничтожения — светом, который, по иронии судьбы, источал такой же ангел. Ангельская милость. Эта мысль гноилась в нем, отравляя сильнее любой раны. Снова ангелы норовят спасти его от других ангелов. Насколько же циклична его жизнь. Но сквозь туман боли и ярости его разум продолжал свою работу. Он анализировал. Взвешивал. Сделка с Рози была разорвана. Цепь, державшая его с того света, лопнула. Вместо нее осталась… просьба. «Неужели ты не поможешь им?» Это не договор, а одолжение. Интересно. Он согласился. Как итог, его посох починен и силы восстановлены. Да, он не был сильнейшим в Аду, особенно с его ранами. Но пока этого хватало. Он согласился на всё это не из сентиментальности, а потому, что в новой конфигурации сил это было логично. И вежливо. А новое положение дел… О, оно было восхитительным. Весь этот хаос, вся эта боль — они были приемлемой платой. Потому что в центре бури он видел яснее ясного: Люцифер — это ключ. «У меня уже есть его душа». — Волна черного, беззвучного торжества на миг притупила физическую боль. Люцифер теперь был на его цепи. Невидимой, но прочнейшей в мироздании. Это была не та цепь, которой он удерживал Хаскера. Даже цепь Ниффти была иной. Каждое действие и знак внимания со стороны падшего означал их договор. Ему нужно было лишь «простить» его за непристойное предложение, а затем напомнить, что тот едва не стал оружием массового уничтожения, вызвав тем самым у него чувство вины. После оставалось лишь намекнуть на рану — и король Ада будет готов исполнить любой его каприз, лишь бы искупить эту мнимую вину. Аластор позволил голове откинуться на спинку кресла, издав тихое, хриплое шипение — смесь боли и удовлетворения. Он был изуродован, унижен и едва жив. Его вечная улыбка трещала по швам. Но он выиграл. Он держал на цепи само сердце Ада. И в этом свете любая боль, даже вечная, становилась терпимой. Она была просто… свидетелем его триумфа. Напоминанием о цене, которую он с готовностью заплатил за настоящую власть. Власть над тем, кто когда-то хотел даровать миру свободу.

***

На балконе тишина была иной — редкой, будто взвешенной в воздухе; она пахла серой и гарью, пронизывалась дымом и мерцанием далёких огней Пентаграмм‑Сити. Аластор материализовался из тени бесшумно, как призрак, но его голос прозвучал резким щелчком затвора в ночи. — Вы знали, что курение, тем более в одиночку, вредит вашему ментальному здоровью? Люцифер вздрогнул, и сигарета едва не выскользнула из его пальцев. Он медленно повернул голову. В свете неоновых огней снизу его лицо казалось высеченным из бледного мрамора — красивым, но потухшим. В его взгляде не было ни привычной раздражительности, ни наигранного веселья, только плоская бездонная усталость. Он молча подвинулся, освобождая место у перил. Жест был механическим, лишенным смысла. Аластор помнил. Помнил тот вечер и свои слова об алкоголе. Тогда это была всего лишь игра — шипящий укол под маской заботы, не более чем предоперационный период. Сейчас же… сейчас это стало расчётливым рассечением поверхностных тканей. — Будешь? — Голос Люцифера был пустым. Он протянул пачку, не глядя. Аластор кивнул, выудил последнюю сигарету. Белые пальцы короля щелкнули — и на кончике вспыхнул маленький адский огонек, не магия творения, а просто искра для тления. Аластор прикурил, ощущая странную горечь на языке. Они курили молча. Люцифер смотрел на город, но его взгляд был направлен не на огни, а сквозь них, в какую-то внутреннюю пустоту. В этой горечи, что висела на нем плащом, Аластор читал всё: тяжесть тысячелетий, груз провала с дочерью, ярость от потери контроля, стыд за свою беспомощность. Но в этом водовороте темных эмоций не было ни единой нити, ведущей к нему, Аластору. Ни злости за манипуляции, ни признательности за участие в «спасении», ни даже привычного раздражения. Ему было… все равно? Мысль кольнула, острая и необъяснимая, как игла под ногтем. Почему? Куда делся тот надоедливый, падкий на лесть простачок, готовый на всё ради крупицы внимания от того, в котором видел «равного»? Неужели та капсула Вокса — тот концентрированный выплеск ярости и боли — выжгла в нем что-то важное? Вспоминая те сокрушительные лучи, пробившие небесный барьер, Аластор понимал: это была даже не половина силы Люцифера. Это была её жалкая часть. Голая, неконтролируемая, апокалиптическая. Но, похоже, после такого выброса внутри осталась лишь выжженная пустошь. Люцифер вдруг устало выдохнул дым. — Как твоя рана? Аластор непроизвольно дёрнул ухом в его сторону. Голос был лишен какого-либо оттенка заботы. Это была констатация. Протокольный вопрос. — Всё по-прежнему, м-м… — Он запнулся, ловя себя на том, что пытается сформулировать фразу, щадящую его собственное эго. Но боль в груди, тупая и неумолимая, стучала в такт пульсу, напоминая о слабости. А зачем сейчас врать? Что его сдерживало? Формальности? Их больше не было. Была только эта тягостная апатия, которую нужно было раскачать. — Паршивенько. Он сделал паузу, ожидая реакции. Предложения помощи. Хоть какого-то движения. — Ясно, — сказал Люцифер и снова уставился в пустоту. «Ясно». Одно слово. Сухое, как пепел. Аластор почувствовал нечто странное — холодный укол разочарования. Да, именно так. Это было разочаровывающе. Как если бы тщательно настроенный инструмент внезапно перестал издавать звук. Тишина стала давить. Он, мастер молчаливой дистанции, теперь не выносил этого безразличного молчания. Его игнорировали, но и не прогоняли. Будто он стал частью пейзажа — безвредной, неинтересной тенью. Это было... Странно. — А как ваше здоровье? — спросил Аластор. Голос его звучал чуть резче, чем планировалось. Ответа не последовало. Он продолжил, вкладывая в слова легкий, ядовитый шип: — Похоже, стеклянная клетка потрепала вас не на шутку. Люцифер молчал. Сигарета догорала у него в пальцах. Казалось, он даже не слышит. И тогда, наконец, он повернул голову. Его большие глаза, обычно полные искр, теперь были похожи на потухшие угли. Он посмотрел сквозь Аластора, и в его взгляде не было ни гнева, ни интереса, лишь всепоглощающая утомленная пустота. — Чего ты хочешь? — спросил Люцифер. Голос был тихим, плоским, лишенным всякой интонации. Аластор застыл. Этот холодный, пустой взгляд пронзил его насквозь, заставив под кожей пробежать редкую, почти забытую дрожь – не страх, а шок от полного диссонанса. Что, блять, вообще происходит? Всего несколько часов назад этот самый идиот сиял в вестибюле, готовый на всё ради одобрения, виляя невидимым хвостом от одного его внимания. А теперь смотрел на него, как на пыль на ботинке. Привычная улыбка на лице Аластора стала механической — маской, за которой кипело раздражение. Надо было вернуть контроль. Надавить на правильные рычаги. — Ох, от Вашего Величества мне нужно совсем немного, — его голос зашипел сладковатой статикой, но в ней проскальзывала стальная струна. — Вы ведь не забыли о моих словах про сделку, которая станет идеальной инвестицией в будущее? — Он сделал театральную паузу, давая тому вспомнить их прошлые разговоры, те моменты, когда Люцифер ловил каждое слово. — Вы подумали об этом? Люцифер лишь тяжело, с надрывом вздохнул, будто воздух был для него свинцом. Он затянулся, и его ответ прозвучал монотонно, безжизненно, как голос автомата: — Зачем? Одним словом. «Зачем». Словно ледяная игла вонзилась в тикающий механизм мысли Аластора. Он почувствовал, как что-то внутри него тонкая, но прочная струна терпения, натянутая до предела, дрогнула и лопнула с тихим, ядовитым звоном. Он смотрел на Люцифера как на полного идиота, но в глубине души понимал, что это не так. Это было хуже. В голове пронеслось яростное: «Без «как». Он, блять, имбецил!» Он должен спрашивать: «Как мне этого достичь?», «Как стать сильнее?», «Как заслужить?» Вся его изощренная архитектура, весь дворец из будущих манипуляций строился на фундаменте этого маленького слова «как». На желании, на амбиции, на стремлении к чему-то. Вопрос «зачем» был не вопросом. Это был приговор. Отрицание смысла любых действий. Он вырывал почву из-под ног, оставляя лишь зыбкий песок экзистенциальной пустоты. Он обесценивал саму игру, еще не начав играть. И в этот миг, под аккомпанемент далекого гула города и шипения собственной сигареты, Аластор осознал всю глубину провала. Он выиграл сражение, приковал к себе короля невидимой, как ему казалось, цепью… и обнаружил, что держит в руках лишь пустой, холодный ошейник. Поводок болтался в пустоте. Тот, чьей привязанностью, чьими жаждой и тщеславием он намеревался управлять, попросту сгорел изнутри, оставив после себя лишь горстку холодного пепла, которая смотрела на него пустыми глазами. И теперь перед ним стояла самая сложная и отвратительная задача — не манипулировать чувствами, а разжечь их заново из этого мертвого пепла. Как раздуть огонь там, где не осталось ни искры, ни горючего материала? Равнодушие — вот единственная сила, перед которой его собственное, отточенное веками искусство оказывалось беспомощным. Его слова теряли вес, яд — свою остроту, а лесть — мишень. Несмотря на внутреннюю бурю, лицо его оставалось непроницаемой маской вежливого интереса, лишь легкий, нервный тик в уголке рта выдавал напряжение. Его голос, когда он заговорил, зазвучал с сладковатой, шипящей опасностью, будто радио, ловящее помехи на краю диапазона. — Я ведь уже объяснял вам, дорогой мой, или ваша золотистая, некогда столь яркая головушка окончательно превратилась в кашу из-за всей этой… суеты? — Он сделал широкий, небрежный жест в сторону отеля. — Инвестиции, будущее отеля вашей дочурки! Мы же говорили о власти. О порядке. О том, чтобы сделать этот цирк с бродячими грешниками чем-то… достойным. Или вас больше не волнует, во что превращается наследие, которое вы, хоть и невольно, чуть не угробили? Молчание. Люцифер просто смотрел куда-то сквозь него, сквозь перила, сквозь город, в какую-то свою внутреннюю бездну. — Или, может, — продолжал Аластор, делая шаг ближе, — вас волнует только то, насколько успешно вы играете в смиренного папочку? Усердно выполняете поручения, стоите щитом рядом и надеетесь, что кто-то наконец потреплет вас по голове и скажет «молодец»? Это и есть новый предел амбиций Повелителя Гордыни? Быть ручным питомцем в приюте для непутевых душ? Он впился в него взглядом, ища хоть какую-то зацепку — вспышку в глазах, напряжение в плечах, сжатые кулаки. Но Люцифер лишь медленно поднес сигарету к губам. Его пальцы не дрожали. — Нет, — просто сказал он. Плоско, как доска. Ярость, острая и жгучая, подкатила к горлу Аластора. Он ненавидел эту флегматичность. Ненавидел больше, чем открытое сопротивление. — «Нет». Как содержательно, — зашипел он, и статика вокруг его силуэта заискрилась. — Знаете, что самое смешное? Вы сейчас самая точная пародия на тех, кого вы сами же сюда отправили: грешников, погрязших в своем унынии и самобичевании. Вы построили для них этот театр страданий, а теперь — устроили главное представление в собственной голове. И кто зритель? Ваша дочь, которая слишком добра, чтобы указать вам на дверь? Или, может, я? Должен ли я аплодировать этой жалкой пантомиме? Он видел, как веко Люцифера дрогнуло. Маленькая, почти невидимая судорога. Это уже было что-то. — Оставь Чарли в покое, — прозвучало тихо, но в голосе впервые появилась не пелена, а нечто твердое, как низкочастотный гул под землей. — Ах, вот она, священная корова! — воскликнул Аластор с фальшивым торжеством. — Задел за живое? Отлично. Значит, там что-то еще есть. Так давайте поговорим о ней. О том, как вы, могучий монарх, отчаянно нуждаетесь в том, чтобы ребенок, которого вы едва знали, видел в вас героя. Это ли не верх тщеславия? Вы готовы позволить всему Аду развалиться на части, лишь бы не рискнуть снова стать тем, кого могут… что? Испугаться? Разочароваться? Боже мой, да вы просто трус. Трус, прикрывающийся апатией и— — Блять, да хватит уже! Хватит! Я… Голос Люцифера рванулся из тишины не криком, а сдавленным, хриплым рёвом, словно рвущейся из груди стальной пружиной. Это был не королевский гнев, а что-то животное: вывернутая наизнанку боль, ярость и тысячелетнее отчаяние, вырвавшиеся одним сокрушительным порывом. Звук был настолько громким и неожиданным, что у Аластора, помимо его воли, вздыбилась шерсть на загривке и за ушами, а статическое поле вокруг него вспыхнуло ослепительной синей вспышкой и тут же погасло, словно от колоссального скачка напряжения. По коже пробежали мурашки чистой, примитивной тревоги. Но крик, этот взрыв, оборвался так же внезапно, как и начался. Словно плотину, едва прорвав, снова наглухо завалили. Люцифер широко распахнул глаза — и в них на миг, как отблеск далекого апокалипсиса, мелькнула та самая неконтролируемая, всесокрушающая мощь, что едва не стерла с лица земли пол-Гордыни. И… пламя погасло. Не потухло, а именно схлопнулось, втянулось обратно внутрь. Зрачки снова стали плоскими и потухшими, лицо — гладким и пустым, как маска. Он молча, с отточенным, почти механическим движением, придавил сигарету о каменные перила, развернулся и ушел. Не бросив больше ни взгляда, ни слова, не оглянувшись. Просто исчез в темноте внутренних помещений. Аластор остался стоять на балконе. Дым от его собственной забытой сигареты тонкой струйкой вился в неподвижном, теперь гнетуще тихом воздухе. Город внизу гудел своей бессмысленной, навязчивой жизнью. А он не двигался, переваривал случившееся, ощущая странную пустоту в месте, где минуту назад бушевало раздражение. «И что это было?» Это не было отчаянием, с которым он знал как работать — его можно было углубить, направить, использовать как рычаг. Не было это и чистым гневом, который можно обернуть против врага или перенаправить. Это было что-то иное. Глубокое, тотальное выгорание самой души, за которым следовал мгновенный, ослепительный взрыв — и сразу за ним, без перехода, снова бездонная пустота. Люцифер не просто потух — он стал непредсказуемым элементом. Миной замедленного действия с неизвестным таймером. И в этой непредсказуемости таилась опасность, против которой все его тонкие схемы, все невидимые цепи и психологические уловки были бесполезны. Как управлять вулканом, который большую часть времени притворяется холодной горой? Тень на стене от его силуэта шевельнулась, будто живая, и удлинилась, приняв беспокойные острые, неестественные очертания. Аластор медленно, почти задумчиво, потушил свою сигарету, не сводя горящих красных точек глаз с темноты коридора, куда скрылся король. В его ушах все еще стояло эхо того хриплого рёва. Ему предстояла долгая ночь размышлений. И Аластор уже знал, кто в этих мыслях будет единственным и главным действующим лицом. Но впервые за очень долгое время это не был объект для манипуляции, не пешка в игре и даже не особо ценный приз. Это была проблема. Сложная, многослойная, взрывоопасная и, внезапно, ставшая в тысячу раз интереснее и опаснее, чем он предполагал. Нужен был совершенно новый подход. Нужно было не просто понять, что двигает этой пустотой. Нужно было найти способ… оживить ее. Вдохнуть в эти холодные угли хоть тень желания, хоть искру интереса. Заставить эту пустоту снова захотеть — не просто что-то сделать, а захотеть вообще. Потому что иначе все его инвестиции, все грандиозные планы на будущее Ада, превращались в прах, развеянным этим ледяным, равнодушным ветром. И эта мысль, это осознание полного стратегического тупика, жгло его изнутри куда неприятнее, чем любая, даже самая священная, физическая рана. И это его поражение на балконе стало лишь первым актом, прологом к череде событий, которые будут все сильнее сбивать его с толку, невыносимо раздражать и вынуждать задумываться о вещах, о которых он предпочел бы не думать вовсе.

***

Предрассветный час выдавал кухню во власть призраков и теней, окрашивая стены в сизо-стальные тона, лишенные уюта. Тишина была не мирной, а густой, тяжелой, нарушаемой лишь мерным, навязчивым тиканьем старинных часов на стене и… едва слышным скрежетом по стеклу. Аластор вошел бесшумно, не как хозяин, а как ночной хищник на границе своей территории, движимый не голодом, а назойливым, тревожным зудом в уме, который не давал покоя с той самой сцены на балконе. Каждый нерв требовал разгадки и возвращения контроля. И он застал картину, настолько лишенную всякого смысла, что его ум на секунду завис в пустоте. Люцифер стоял у окна, спиной к комнате. Силуэт его, обычно такой энергичный и острый, сейчас казался ссутуленным, почти сжавшимся. Он пил воду. Не из хрустального бокала, не выдержанное вино, а простую чистую, скучную воду из-под крана, налитую в дешевый стакан. В его позе, в том, как пальцы — обычно такие выразительные, творящие чудеса — просто обхватывали стекло, не было ни царственности, ни театральности. Лишь усталая функциональность, движение машины по доведенному до автоматизма алгоритму. Он смотрел не на остывающий, подернутый дымкой Пентаграмм-сити, а на собственное бледное, размытое отражение в темном стекле, будто ища в нем того, кто там должен был быть. Аластор позволил тени от дверного проема обволочь его на мгновение, слиться с ней, прежде чем шагнуть в тусклый свет, исходивший от открытой дверцы холодильника. Его улыбка, сегодня больше похожая на оскал из-за постоянной грызущей боли в груди, с усилием обрела привычную широкую форму. Он вложил в голос всю свою привычную ядовитую сладость, смешанную с шипением легкой статики: — Ностальгия по простым земным радостям, Ваше Величество? — Слова прозвучали в тишине неестественно громко, как нож, разрезающий плотную ткань ночи. — Вода, впрочем, плохо их заменяет. Даже для самого аскетичного из нас. В ней нет… ни вкуса прошлого, ни обещания будущего. Только плоское, бесцветное настоящее. Люцифер не вздрогнул. Не было ни малейшего признака, что он услышал что-либо. Затем, медленно, как автомат с заедающими шестеренками, он опустил стакан. Его глаза в отражении темного стекла встретились с горящими красными точками Аластора. Но в этих алых глубинах не загорелась знакомая искра раздражения, не вспыхнул огонь тщеславия, не промелькнула тень обиды. Ничего. Только та же бездонная усталость. — Она не жжётся, — сказал он ровным, бесцветным, выхолощенным голосом. В нем не было ни металла, ни шепота — лишь констатация. — И не оставляет вкуса. Это удобно. Он поднес стакан к губам и сделал еще один глоток. Звук — приглушенное, влажное бульканье — был неприлично громким, почти вульгарным в этой гнетущей тишине. Аластор замер. Внутри него, в обычно безупречном механизме его ума, снова что-то щелкнуло и застряло. Его острый интеллект, привыкший раскладывать любую реакцию на составляющие: гнев, который можно направить; страх, который можно усилить; тщеславие, которое можно подпитать; интерес, который можно использовать, — наткнулся на абсолютный ноль. Не было материала для работы. Не было крючка, на который можно было бы наживить изощренную лесть или тонкую провокацию. Это была не стена, которую можно обойти или разрушить. Это была черная дыра, поглощавшая любое воздействие — свет, звук, смысл — без малейшей отдачи. Раздражение, горячее и острое, подкатило к горлу. Он не привык к такому. Его слова всегда что-то значили. Всегда достигали цели. — Удобство, — парировал он, и в его бархатном тоне впервые прозвучала явная, неконтролируемая фальшивая нота, короткое трещащее искривление, — удел посредственностей. Существ, которые предпочитают не чувствовать, чтобы не страдать. Но ведь вы — не посредственность, не так ли? Вы — падшее пламя. А пламя, даже самое маленькое, должно жечь. Он вложил в последнюю фразу весь свой скрытый вызов, почти надеясь на вспышку. «Сожгите меня словами, сожгите меня гневом, дайте мне хоть что-то, с чем можно работать!» Люцифер лишь поставил пустой стакан в раковину. Звон стекла о металлическое дно прозвучал резко, как похоронный колокольчик по чему-то невысказанному. Он повернулся, и его движение было лишено всякой грации, просто разворот тела в пространстве. Он прошел мимо Аластора, не удосужившись бросить на него ни взгляда, ни кивка, будто тот был неодушевленным предметом, тенью на стене, пустым местом. Его шаги, тихие и ровные, затихли в темноте коридора, не оставив за собой даже эха. Аластор остался стоять посреди кухни, окутанный одиноким светом холодильника. Боль в груди — та вечно зияющая рана, — пульсировала в такт яростному стуку в его висках. Его пальцы сжали набалдашник трости так крепко, что дерево затрещало. Статика вокруг него вспыхнула короткой яростной искрой — и погасла. Он был проигнорирован. Не побежден в открытом противостоянии. Не отвергнут с гневом или презрением, что он мог бы обратить против оппонента. Проигнорирован. Словно все его великие планы, весь этот сложный, многоходовый танец манипуляций, все эти невидимые крепчайшие цепи, которые он уже мысленно пристегнул к запястью короля Ада — были просто пылью, поднятой с пола, — не стоящей даже мимолетного взгляда того, кого он избрал своей главной фигурой, своим величайшим трофеем и орудием. Тишина, теперь уже его личная, сомкнулась вокруг, давящая и полная горького осознания: он просчитался не в тактике, а в самой основе. Он строил дворец из манипуляций, но фундамент — живая, хоть и поврежденная душа Люцифера — внезапно ушел в песок, оставив лишь зыбкую, безразличную пустоту. И против этой пустоты у него не было оружия.

***

Следующую ночь он нашел его там, где меньше всего ожидал — в музыкальной комнате. Месте их мимолетной ослепительной дуэли. Воздух здесь всё ещё казался заряженным эхом той безумной, дерзкой гармонии, что стала их дуэтом — вызовом, брошенным в глотку самому Аду. Теперь же пространство было вымершим, а единственным звуком, наполнявшим его, было тиканье маятника старинных часов на полке. Люцифер не играл. Он сидел, ссутулившись, на краю табурета перед величественным роялем, как жалкий пародийный набросок на того виртуоза, которым был способен быть. Его правая рука лежала на клавишах, но не в позиции готовности, а в расслабленной, почти мертвой позе. Только указательный палец время от времени поднимался и с механической, утомительной неизбежностью обрушивался на одну и ту же клавишу в самом низу регистра. Бум... Звук был не музыкальной нотой, а физическим ударом. Густым, тяжелым, словно камень, брошенный в черный, бездонный колодец. Он не растворялся в воздухе, а зависал в нем, заполняя собой все пространство, давя на барабанные перепонки. Долгая, мучительная пауза, в которой этот гул медленно умирал, не рождая ничего, кроме ожидания следующего удара. Бум... Это было хуже тишины. Хуже любого диссонанса. Это было систематическое убийство самой идеи музыки. Для Аластора, чья сущность была соткана из сложных аранжировок, безупречного контроля над ритмом и гармонией, из самой выразительности звука, это было пыткой, превосходящей любую физическую боль в его раненой груди. Каждый этот «бум» был пощечиной, ударом молотка по натянутым струнам его собственного существа. Радио-шум внутри него — обычно послушный инструмент, — начинал срываться в пронзительное, хаотическое шипение, как плохо настроенный приемник, ловящий помехи из пустоты. Он выдержал ровно три таких «ноты». Каждая резонировала с болью в его теле, сливаясь в один сплошной унизительный гул страдания. Тень от его высокой напряженной фигуры скользнула по полированной крышке рояля и упала на клавиши, словно пытаясь затмить источник кошмара. — Даже для самого абстрактного, авангардного эксперимента, — голос Аластора прозвучал резко, срываясь на непривычно высокой, почти визгливой ноте, в которой ярость не скрывала отвращения, — в этом слишком мало души. Это больше похоже на агонию мебели. На звук, с которым разлагается дерево. Вы пытаетесь извлечь музыку из трупа рояля, Ваше Величество? Жалкое и бессмысленное занятие. Палец Люцифера замер в сантиметре от клавиши, словно застывшая капля. Затем, медленно, с трудом, как будто каждое движение давалось ценой невероятных усилий, он повернул голову. Его лицо в полумраке было бледным, как лунный свет на могильном камне. Глаза, те самые золотые бездны, что когда-то искрились озорством и яростью, были все теми же потухшими углями, лишенными даже отблеска внутреннего огня. Они смотрели на Аластора, но не видели его — видели лишь помеху, говорящий фоновый шум. — А она там нужна? — спросил он тем же плоским, монотонным, выхолощенным голосом, каким говорил о воде. Ни капли философской горечи, ни вызова, ни даже простого любопытства. — Душа? В музыке. Я, кажется, забыл, как она звучит. Он произнес это так просто и естественно, как констатировал бы факт отсутствия сахара в чашке. Прямой, лишённый всякого пафоса и подтекста вопрос о душе от того, кто когда-то вдохнул её в само мироздание. От падшего архангела. Это была не искра — это был холодный, безвоздушный космос, обрушившийся в комнату. Аластор почувствовал, как что-то внутри него не просто замирает, а проваливается в ледяную пустоту. Это был не просто интеллектуальный ступор. Это был крах языка. Все его слова, все его острые, отточенные инструменты манипулирования — ирония, сарказм, лесть, угроза — рассыпались в прах перед этой обнаженной, непостижимой пустотой. Как можно вести диалог с пропастью? Как можно манипулировать тем, кто не просто отрицает игру, но стер саму доску, на которой она велась, и забыл правила до такой степени, что даже не помнит, что они существовали? Он открыл рот. Его острые зубы обнажились в немом оскале. Из горла должен был вырваться ядовитый смешок, витиеватая колкость, шипящее проклятие. Но вырвалось лишь короткое, прерывистое потрескивание, жалкий звук оборванной радиоволны, полный белого шума и бессилия. Люцифер, не дождавшись вменяемого ответа, медленно, как марионетка с ослабевшими нитями, повернул голову обратно к инструменту. Его взгляд скользнул по черно-белым клавишам без тени узнавания или интереса. Палец, все тот же одинокий указательный, снова поднялся и упал. Бум… Звук на этот раз показался Аластору особенно громким, особенно окончательным. Он не просто ударил по слуху — он ударил по его гордыне, по самой основе его власти, которая опиралась на понимании людей и умении играть на их струнах души. Здесь не было струн. Был только камень, падающий в бездонный колодец снова и снова. Не сказав больше ни слова, Аластор резко развернулся на каблуках. Его трость громко стукнула по паркету, нарушив монотонный ритуал, но Люцифер даже не вздрогнул. Шаги Радио-демона, обычно такие мерные и уверенные, сейчас звучали учащенно, почти бегло. Он вышел в коридор, но даже за дверью тот давящий, низкий «бум» преследовал его, просачиваясь сквозь дерево и камень, смешиваясь с лихорадочным стуком его собственного сердца и навязчивым тиканьем часов, которые теперь отсчитывали не время, а его собственное растущее, унизительное бессилие. Он ретировался. Не отступил тактически. Не сделал театральный уход — сбежал. И горечь этого осознания была кислой и обжигающей на языке, как самый дешевый и отвратительный адский сидр.

***

Третья встреча была самой невыносимой. Не из-за конфликта или опасности, а потому что происходила она у последнего, самого неприкосновенного рубежа — у двери в апартаменты Чарли. Это было святилище, алтарь последней живой надежды в этом отеле, и Аластор, даже в своих самых циничных расчетах, признавал его святость. Увидеть здесь то, что он увидел, было большим кощунством, чем любая его преднамеренная провокация. Полуночью, в глухом безжизненном коридоре, освещенном лишь тусклым и пыльным ночником в форме ангела — горькая ирония, которую Аластор мысленно оценил, — Люцифер сидел на полу. Не на стуле, принесенном из соседней комнаты, не на подушке, а прямо на холодных, тёмных половицах. Он сидел, прислонившись спиной к стене напротив ее двери, подогнув ноги, обхватив колени руками. Поза была неудобной, детской и уязвимой. Он не спал — его глаза, прищуренные, были открыты и смотрели в пространство у его ног. Не плакал — на его лице не было и следа влаги, лишь сухая, мертвенная бледность. Он был похож на брошенную дорогую куклу, на которую сели, или на часового, которому стерли память, и он забыл, зачем стоит на посту, но не решается уйти, потому что это — последнее, что от него осталось. Аластор, совершавший свой ночной обход, или, что куда более вероятно, патрулируя территорию с нарастающим лихорадочным раздражением, пытаясь вычислить закономерность в этом новом невыносимом поведении, остановился как вкопанный. Он замер в тени арочного прохода, его пальцы судорожно сжали трость. Вид был настолько абсурдным, таким немыслимым падением с пьедестала божественности в простую жалкую человеческую — нет, даже ниже человеческой — тоску, что это на миг почти развеяло его дурное настроение. Почти. Потому что за абсурдом тут же встало что-то леденящее. Он вышел из тени, и его шаги, обычно бесшумные, нарочито громко отдались по дереву. Он остановился в паре шагов, смотря сверху вниз на эту картину падения. — Патриархальная опека, — прошипел он, и в его голосе, помимо привычной язвительности, прозвучало нечто новое — острая, колючая брезгливость, как при виде чего-то грязного и больного, — принимает удивительно приземленные, я бы даже сказал, жалкие формы. Пол, Ваше Величество, не лучшее место для трона. Даже импровизированного. Он холоден, неудобен и собирает пыль. Вы же всегда ценили… стиль. Люцифер медленно, очень медленно поднял на него взгляд. Движение было таким тяжелым, словно его веки были отлиты из свинца. В этих алых глазах, встретивших горящий взгляд Аластора, не вспыхнул гнев за оскорбление, не мелькнула обида или даже тень былого тщеславия. Он просто смотрел. Потом его веки дрогнули, и он так же медленно кивнул, один раз, устало и безразлично, будто соглашаясь с прогнозом погоды. Затем его губы, сухие и бледные, шевельнулись. Голос был тихим, низким, лишенным какого-либо тембра, но в гробовой тишине коридора он прозвучал с пугающей четкостью, как голос с того света: — Стены здесь тонкие. Он сделал паузу, будто прислушиваясь к чему-то, чего Аластор не слышал. Потом продолжил, все тем же ровным, констатирующим тоном: — Она не хочет говорить со мной. Он произнес это так, будто делился интересным, но не особенно важным или личным наблюдением. Как если бы он был ученым, записывающим данные о редком явлении, в котором сам не участвует. И снова замолчал, его взгляд уплыл куда-то в пространство, зафиксировавшись на точке где-то над дверной ручкой Чарли, словно он видел сквозь дерево, сквозь стену. И в этот миг Аластора озарило леденящее, всесокрушающее прозрение. Он смотрел не на отца, охраняющего дочь. Не на любящего родителя, терзаемого тревогой. Он смотрел на существо, которое инстинктивно, как раненый зверь, приползло к источнику своего последнего, единственного оставшегося чувства — и не смогло его ощутить. Оно прижалось к стене, как к решетке, за которой бьется жизнь, но сама жизнь внутри него замерла. Даже здесь, в эпицентре той самой привязанности, которую Аластор считал главным рычагом, точкой приложения всей своей изощренной силы, царила та же выжженная абсолютная пустота. Люцифер не охранял. Он ждал. Ждал, что дочь ощутит его присутствие, выйдет навстречу, нарушит эту тяжелую тишину. Или что ему самому хватит духу постучать в дверь и вновь принести свои извинения в пустоту. В никуда. Он был пассивным приемником, антенной, безуспешно ловящей обрывки сигналов из мира, который он потерял, пока его собственная душа молчала в эфире, выдавая лишь мертвые, однотонные помехи. Это означало, что позиция Аластора — «незаменимого партнера», «того, кто видит настоящего Люцифера», «единственного, кто способен оценить его масштаб» — была не просто ошибочной. Она была призрачной. Воздушным замком, построенным на пепелище. Нельзя быть незаменимым для того, кто разучился что-либо ценить. Нельзя манипулировать желаниями того, у кого нет желаний. Нельзя привязать к себе того, кто утратил саму способность к привязанности. Все его цепи, все его тонкие лески, все его «сделки» и «планы» повисли в пустоте, ни за что не зацепившись. Боль в груди — которая уже стала для него вечной, — священная рана, вспыхнула с новой, ослепительной силой, будто в ответ на это открытие. Но теперь она казалась ничтожной, почти банальной. Физическая агония была конкретна, измерима, с ней можно было существовать. А эта пустота, это осознание полного, абсолютного стратегического краха — было бесформенным, всепоглощающим ужасом. Не сказав больше ни слова, не найдя в своем бездонном арсенале ни одного подходящего звука, Аластор резко развернулся. Его движение было порывистым, лишенным привычной театральной плавности. Он зашагал прочь, и его тень, отброшенная тусклым светом ночника, обычно такая уверенная, растянутая и зубастая, сегодня казалась сжавшейся, беспокойной и рваной. Она металась по стенам коридора, не находя покоя. Ему отчаянно требовалась новая стратегия. Но для начала, впервые за всю свою долгую, манипулятивную жизнь, ему нужно было найти противника. А противник, единственный, кто имел значение, похоже, растворился в собственном безразличии. И это была проблема, головоломка, тупик, с которым он еще никогда-никогда не сталкивался. И тиканье часов в его голове теперь звучало как отсчет времени до полного, окончательного фиаско.

***

Аластор провел в своих покоях несколько часов, которые ощущались как бесплодная вечность. Боль в груди была привычным монотонным аккомпанементом, но сегодня она уступала место другому, более острому и неприятному чувству — нарастающей тревоге. Его разум, этот безупречный механизм расчета и предвидения, бился о стену непонимания. «Подопытный» вышел из-под контроля не в смысле бунта, а в смысле полного исчезновения. А без объекта манипуляции вся его тщательно выстроенная конструкция — исцеление, влияние, будущая власть — превращалась в карточный домик. Это было невыносимо. Пассивное наблюдение ничего не давало. Нужно было действие. Провокация. Нужно было вскрыть этот нарыв апатии и посмотреть, что скрывается под ним — тлеющие угли или холодный пепел. И лучшим катализатором, как он помнил, всегда были моменты уязвимости. Поэтому он взял бутылку. Не просто алкоголь, а выдержанный, темный, почти черный ром с одного из забытых черных рынков Кольца Гордыни — напиток с историей, с характером, с болью. И с этой бутылкой, как с трофейным знаменем, он направился в покои Люцифера. Он не постучал. Вежливость была инструментом для тех, кого он уважал или боялся. Сейчас он чувствовал лишь раздражение и азарт охотника, выслеживающего раненого зверя. Дверь распахнулась под его резким движением. — Добрый вечер, Ваше Величест— Слова замерли на его губах, улыбка на мгновение дрогнула, обназив чистое удивление. Комната была погружена в мягкий полумрак, и в центре нее, спиной к двери, сидел Люцифер. Обнаженный по пояс. Свет от единственной лампы падал на его спину и плечи, выхватывая из теней бледную кожу, рельеф мышц… и уродливые, гноящиеся раны на боку и груди. Темные, зловещие пятна, оставленные той адской смесью технологий и остаточной ангельской стали, что использовал Вокс. От них расходилась сетка тонких воспаленных трещин, похожих на удары молний, застывших на коже. Люцифер не обернулся. Он сидел сгорбившись, сосредоточенно накладывая свежую белую повязку на самое большое поражение. Движения его были точными, но медленными, лишенными обычной театральной грации — лишь практичная, усталая функциональность. Воздух пах спиртом, старой кровью и пылью. Услышав голос, он лишь слегка повернул голову, взгляд его скользнул по Аластору и вернулся к бинтам. Лицо было тем же — маской безразличия, лишь тень физического дискомфорта чуть заострила скулы. — Я немного занят… как видишь. — Голос был низким, хрипловатым от напряжения, но все таким же монотонным. Он жестом, не требующим комментариев, указал на свое тело и снова погрузился в своё занятие. Этот вид — король Ада, перевязывающий свои гноящиеся раны в одиночестве, — вызвал в Аласторе странную смесь триумфа и досады. Триумфа, потому что уязвимость была на лицо, ему даже стараться создать подходящую ситуацию не нужно было. Досады, потому что даже в этом состоянии Люцифер не проявлял ни стыда, ни гнева, ни желания скрыть свою слабость. Но Аластор не отступил. Это был шанс. Закрытое пространство, физическая боль, алкоголь — классический набор для развязывания языков и чувств. Он мягко, но твердо закрыл дверь за собой. Щелчок замка прозвучал в тишине особенно громко. — О, бросьте, я не думаю, что сильно помешаю вам! — воскликнул он, и в его голосе снова зазвучала привычная сладковатая игривость, хотя его глаза пристально изучали каждую рану, каждый мускул, напрягшийся под кожей. Он подошел ближе, небрежно вращая бутылку в руках. — Напротив, я пришел как раз вовремя. Одиночество — плохой лекарь, а самолечение и вовсе может привести к печальным последствиям. Особенно для особы... вашего статуса. Он поставил бутылку на ближайший стол с таким звонким стуком, чтобы привлечь внимание. — Признавайтесь, давно вы этим занимаетесь? — Аластор кивнул в сторону повязок. — Или позволили всему этому… преть, пока предавались своим новым философским изысканиям о вкусе воды и душе музыки? Он надеялся на реакцию. На вспышку, на раздражение, на саркастическую отповедь. На что угодно, кроме этой ледяной, всепоглощающей тишины, которую Люцифер принес с собой на балкон, в музыкальную гостиную и в коридор. Он намеренно нарушал личное пространство, тыкал в больные места — и метафорически, и буквально. Он должен был заставить его почувствовать. Люцифер туго затянул последний узел, вздохнул — долгим, усталым выдохом, в котором слышалось не облегчение, а лишь тяжесть выполненной неприятной обязанности. Только тогда он медленно повернулся на табурете, чтобы лицом к Аластору. Его глаза, подернутые дымкой боли и усталости, все равно были пусты. — Зачем ты пришел? — спросил он. Тот же вопрос. Все тот же плоский вопрос. Но на этот раз в нем, возможно, чуть слышнее звучало физическое изнеможение. — Чтобы посмотреть? Чтобы убедиться, что я сгниваю заживо? Что ж, — он развел руками, демонстрируя перевязанную грудь. — Убеждайся. Все в порядке. Ты можешь идти. Это было не изгнание, сказанное с жаром. Это было разрешение — равнодушное, как разрешение мухе ползать по подоконнику. И от этого «разрешения» у Аластора внутри все похолодело. Он стоял с бутылкой дорогого рома, готовый к дуэли, к сложному танцу оскорблений и намеков, а его противник просто… показывал ему свои раны и говорил «иди». Как будто Аластор и правда был всего лишь назойливым насекомым, а не силой, с которой стоило считаться. Его улыбка застыла, превратившись в оскал. Он понимал теперь с леденящей ясностью: что-то было сломлено в Люцифере куда серьезнее, чем он предполагал. И эта поломка угрожала не только их «союзу», но и всем планам Аластора, потому что построить что-нибудь нельзя на зыбучих песках полного безразличия. И ему, охотнику за душами, впервые пришлось столкнуться с самой пугающей дилеммой: как заставить кого-то захотеть играть, когда тот забыл правила и смысл самой игры? И, что еще хуже, как заставить его захотеть жить — хотя бы ради того, чтобы им можно было манипулировать? Аластор не ушёл. Услышав это равнодушное «иди», он почувствовал не отступление, а прилив нового, почти азартного раздражения. «Вот как? Отказываешься от игры? Посмотрим...» Молча, с преувеличенной небрежностью, он повернулся к резному деревянному шкафу, отыскал две простые керамические кружки: «Не хрустальные бокалы, конечно, но сойдёт». И, громко звякнув ими, вернулся к столу. Звук звонко разрезал тягостную тишину. — Уходить сейчас было бы верхом невежливости, — провозгласил он, наливая темную густую жидкость с театральным шипением. — Я принес гостевой подарок. А от подарков «подданных», — Аластор ядовито выделил последнее слово, — как и от их компании, — не отказываются. Он пододвинул одну кружку к краю стола, ближе к Люциферу, а вторую взял в руку, не отрывая горящего взгляда от его спины. Несмотря на то, что из них двоих именно Люцифер сейчас походил на великого мученика с картины — бледный, перевязанный, сидящий в полумраке, — Аластор внутри чувствовал себя проигрывающим. Он упускал из рук не просто союзника, а ключ. Последнюю, идеально отлитую соломинку, за которую можно было ухватиться, чтобы вытянуть себя к жизни без вечных ран и чужих ошейников. Этот потухший король был его проектом, его величайшим вызовом и инвестицией. И инвестиция обесценивалась на глазах, превращаясь в бесполезный молчаливый актив. «Нет», — пронеслось в его голове. И статика ответила коротким яростным треском. Ох, он обязательно выведет его на эмоции. Люцифер сейчас был уязвим как никогда: физически ослаблен, морально опустошен, загнан в угол собственной апатией. Оставалось лишь надавить на правильные точки, включить ту самую раздражающую, язвительную, невыносимую натуру, которая сводила Люцифера с ума в первые дни их знакомства. Тот срыв на балконе был доказательством: огонь еще тлел под пеплом. Нужно было просто сильнее раздуть пламя. — Итак, — Аластор отхлебнул из кружки, делая вид, что наслаждается вкусом, хотя алкоголь был для него просто жгучей жидкостью. — Позвольте выразить своё восхищение вашим… мужеством. Большинство существ, получив такие сувениры, либо стонут, либо ищут утешения в чем-то более крепком, чем вода. — Он кивнул в сторону бутылки. — А вы? Сидите, перевязываетесь. Как хороший, экономный солдат. Не король, а образец практичности. Это ново. И, должен признать, удручающе скучно. Он сделал паузу, ожидая хотя бы взгляда. Люцифер наконец повернулся, чтобы взять кружку. Его движения были по-прежнему медленными, будто каждое давалось ценой усилия. Он отпил маленький глоток, не моргнув, не оценивая вкус. Просто проглотил. — Спасибо, — сказал он. И это «спасибо» прозвучало так же безлико, как «стены здесь тонкие». Аластора это взбесило. Он приблизился на шаг, нарушая дистанцию, позволяя своему статическому полю, легкому и колючему, коснуться кожи Люцифера. — О, не стоит благодарности! — его голос зашипел. — Меня больше интересует, куда подевался тот самый Люцифер «Утренняя Звезда», который устроил истерику на балконе из-за пары колких слов? Тот, кто мог разрушить пол-Гордыни в состоянии мучительной агонии? — Он наклонился чуть ближе, его улыбка стала широкой и острой. Слова сливались в поток; он не думал, лишь говорил всё, что приходило на ум. — Он, должно быть, припрятан где-то здесь, под всем этим… холодным пеплом. Вам не надоело притворяться пустым местом? Это ведь так утомительно. Даже для вас. Люцифер поднял на него глаза. В алых глубинах что-то дрогнуло — не вспышка, а скорее судорога, легкое сокращение мышц вокруг глаз. Но голос оставался ровным: — Надоело. Да. Всё надоело. — Всё? — Аластор парировал, поднимая бровь с преувеличенным интересом. — Как удобно. И как банально. Величайший падший ангел, сведенный к клише вечного скучающего божества. Вы даже в этом разочаровываете. Я ожидал… большего. Хотя бы интересной формы декаданса. — Что ты хочешь, Аластор? — Люцифер устало выдохнул и повторил свой вечный вопрос, поставив кружку. — Аплодисментов? Чтобы я вскочил и начал снова танцевать под твою дудку? Ты это уже получил. Ты получил все, что хотел. Отель. Власть. Долгожданный триумф над врагами. Моё… — он осёкся, оглядывая свои ладони, — участие. Что еще? — Участие? — Аластор фыркнул, кружа вокруг него, как хищник. — Умоляю! Сейчас у меня лишь манекен, который кивает, когда я говорю! Марионетка с оборванными нитями! Мне нужен был соперник, сила, с которой можно считаться, а не… это. — Он резким жестом указал на всю фигуру Люцифера. — Вы думаете, ваша маленькая драма с самоуничижением кого-то трогает? Кроме, возможно, вашей дочери, которая уже и так натерпелась из-за ваших вечных метаний между папочкой-неудачником и королём-тираном! Люцифер сжал кулаки на коленях, костяшки побелели. Но он молчал. — О, да! — продолжал Аластор, наращивая темп. Его голос звучал все громче, обрастая трещащими помехами. — Вы так старались быть нужным. Строили отель, вышли против её обидчиков, играли в помощника. А что в итоге? Она справилась и без вас. Справилась с вами, когда вы впали в эту жалкую истерику с Воксом! Она, ангелы, даже кот-алкоголик — все они были эффективнее в тот момент, чем вы! И теперь вместо того, чтобы что-то делать, вы просто… тухнете. Тихий и бесполезный призрак в собственном отеле. Снова тишина. Люцифер смотрел на него снизу вверх, и в его уставшем взгляде по-прежнему пылала ярость. Аластор довольно оскалился. Его слова медленно, но неотвратимо действовали. Оставался лишь последний штрих: — Дорогая Чарли так и не соизволила с вами поговорить? Ни слова благодарности за помощь и поддержку, ни извинений за безразличие к родному отцу, ни даже простого «как твоё самочувствие?» — Аластор наблюдал, как его «подопытный» сузил глаза и отвел взгляд в сторону. — А вы не думали, что всё это не просто так? Она ведь так надеялась, что отец, объявившийся впервые за столько лет, поможет ей хоть в чём-то, сможет защитить... Она так наивно верила в ту сентиментальную песенку... Как вы там говорили? «Горжусь быть твоим папой более всего!» Ох, как это трогательно... Жалко, что это была пустая болтовня. — Довольно, — проскрежетал Люцифер сквозь зубы. Его голос наконец обрел низкое, опасное вибрато. — Довольно? С чего бы? Я только начал! — Аластор остановился прямо перед ним, нависая. — Давайте поговорим о тех самых «невидимых цепях», которые вы на себя надели. Вы думаете, я не вижу? Вы привязались. К идее. К проекту. К ней. И когда эта привязанность не дала вам ожидаемого… Вы просто сломались. Как дешевая игрушка. Вокс хоть дрался до конца, пусть и как идиот. А вы? Вы просто сдались. — Широкая издевательская улыбка не исчезала, даже когда он хмурил брови, — от этого сочетания становилось по-настоящему жутко. — И это — позор. — Заткнись! Слово не было криком. Оно было ледяным, отточенным, как клинок, и прозвучало с такой сконцентрированной силой, что воздух в комнате будто сгустился. Люцифер поднялся. Он больше не дрожал. Он казался выше, темнее, и его глаза горели не адским огнем, а холодным, мертвенным светом далеких звезд, тем светом, что был до всякого тепла. — Ты говоришь о цепях? — его голос был шепотом, но он резал слух. — Ты, который сам рвался с поводка? Ты, чья собственная рана никогда не заживет — существуя как вечное напоминание о твоих пределах? Ты строишь планы, Аластор, интриги. Но в основе их — трусость. Страх снова оказаться на поводке. И теперь ты здесь, потому что боишься, что твой новый, блестящий ошейник для меня — оказался пустым. Что ты никому не нужен настолько, чтобы за тебя держались... — он затих на секунду, а после едва слышно прошептал. — Даже мне. Это попало в самую точку. Аластор почувствовал, как его собственная маска дает глубокую трещину. Статика вокруг него взорвалась яростным, неконтролируемым шипением. — Вы… осмелились… — Осмелился? — Люцифер сделал шаг вперед. Его раны сочились, но он, казалось, не чувствовал боли. Только холодную, всепоглощающую ясность. — Я лишь смотрю в лицо фактам. Ты хотел реакции? Вот она. Ты — шум. Назойливый, раздражающий фон в мире, который давно перестал иметь для меня значение. Ты ищешь смысл в моей апатии? Его нет. Есть только тишина. И твои слова не могут ее заполнить. Они просто… отскакивают. Он повернулся, как будто собираясь снова сесть, отворачиваясь, демонстрируя полное, окончательное игнорирование. И это было в тысячу раз хуже гнева. — Нет! — Рёв Аластора вырвался из груди, искаженный радио-скрежетом. Он не мог этого вынести. Быть проанализированным, разобранным по косточкам и затем отброшенным как нерелевантный шум. Он вцепился пальцами в бледное запястье, оставляя на нём тёмные следы. — Вы не можете просто… выключиться! Вы должны заключить сделку! Чарли пострадает из-за вашего никчёмного безразличия! Вы просто не можете... Люцифер обернулся, и в его взгляде было что-то, от чего у Аластора похолодела кровь — не гнев, не ненависть, а бесконечная вселенская скука. — Должен? — он произнес мягко. — Кому? Тебе? Посмотри на себя. Ты едва стоишь от боли. Сейчас ты зависишь от моего расположения больше, чем я когда-либо зависел от твоего. И ты дошел до того, что вломился ко мне ночью, чтобы выпросить у меня… что? Вспышку чувств? Подтверждение твоего существования? Как жалко. Он сел, снова повернувшись к нему спиной, и взял бинт, будто продолжая прерванное занятие. Диалог был окончен. Его терпение не лопнуло — оно испарилось, оставив после себя вакуум, в котором слова Аластора теряли смысл и силу. Аластор стоял, парализованный. Его разум, всегда такой быстрый, лихорадочно искал новый подход, новый крючок, новую уязвимость. Но он натыкался на гладкую непроницаемую стену ледяного безразличия, которая была страшнее любой ярости. Он добился эмоций — презрения, холодной аналитической жестокости. Но это не давало ему контроля. Это лишь показывало, насколько глубоко было падение Люцифера и насколько хрупкими были все его расчеты. Он не выиграл. Он проиграл вчистую. И этот проигрыш прожигал его изнутри куда сильнее священной раны на груди. Молча, стиснув зубы так, что казалось, они вот-вот треснут, он испарился в собственной тени, оставив бутылку и полные кружки на столе. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. В комнате воцарилась тишина, которую не мог нарушить даже звук его отдаляющихся шагов. Люцифер не обернулся. Он просто продолжал смотреть в темное окно, где отражалось лишь его собственное бесстрастное лицо.