Other ways of persuasion

Он едва пересёк порог, ещё не стряхнув с себя ледяной осадок последних слов Аластора, как в холл ворвался «вихрь». — Где, блять, мой отец?! Люцифер вздрогнул и инстинктивно присел. Голос Чарли, но не её голос. Это был рык, искажённый гневом, низкий и дребезжащий. Он рискнул выглянуть из-за высокой спинки дивана. Чарли стояла посреди зала, и её обычно аккуратный силуэт был окутан клубящимся алым пламенем: рожки вытянулись и заострились, хвост бил по полу, как плеть. Её глаза, обычно такие добрые, горели чистым адским огнём. — Что? — Вэгги, стоявшая посреди комнаты, отпрянула, а её собственные глаза округлились от страха перед тем, что предстало перед ней. — Папа! Я знаю, что ты здесь! Выйди! Люцифер, не раздумывая, шмыгнул за диван целиком, прижавшись к полу. «Невидимый. Я незаметен. Невидимый король Ада, прячущийся от дочери…» — Э-э… нет, меня здесь нет! — донесся из-за дивана его жалкий, приглушённый голосок. Шаги. Быстрые, тяжёлые. Чарли обошла диван и нависла над ним. Её тень накрыла его с головой. — Папа, о чём ты, блять, думал?! — она не кричала. Она выговаривала каждое слово с ледяной, режущей ясностью. — Ты уничтожил всё, над чем я работала! Все теперь думают, что «искупление» — это шутка, которую даже правитель не может защитить! Люцифер поднялся на колени, его руки взмолились. — Д-доченька! Клянусь, я лишь хотел помочь! — он залепетал, цепляясь за последнюю соломинку. — Видишь ли, Вавни сказала, что у тебя проблемы с этим… э-э… телевизионным типом, и твой коридорный… то есть, Аластор, обиделся на пару слов и съебался, в отличие от папки, который всегда рядом и готов— — Прости, что?! — гнев Чарли, словно живое щупальце, резко развернулся и обрушился на Вэгги. Та замерла, глядя на свою девушку с непониманием и нарастающим ужасом. — Подожди, стоп! Что вообще случилось? — Вэгги попыталась вставить голос разума, но её тон был сбит с толку. — Он всё испортил! Вот, что случилось! — Чарли взмахнула рукой, снова указывая пальцем на отца. Её взгляд застыл. Мозг, перегруженный яростью, наконец-то обработал часть его лепета. Она медленно, очень медленно обернулась к Люциферу, и пламя вокруг неё на мгновение замерло. — Погоди-ка… Так это… из-за твоих «пары слов»… Аластор вообще ушёл из отеля? И… попал в плен к Воксу? Это ты сделал? Люцифер съёжился. Его поза, широко раскрытые, полные вины глаза, его безмолвно открытый рот — всё было красноречивее любых слов. Он выглядел как пойманный на месте преступления щенок, разгромивший целую комнату. — Яблочко, он ведь и сам… Я правда пытался всё исправить, и… — он безнадёжно замолк, понимая, что любые оправдания только подольют масла в огонь. — Ты же знаешь нас! Мы всегда ругаемся! И сейчас он… он… — Отлично! — Чарли засмеялась, и это был самый ужасный звук, который Люцифер когда-либо слышал. Горький, сломанный хохот. — Мало того, что ты испоганил всё, что я планировала и к чему так долго готовилась, так ты ещё и подверг опасности моего лучшего друга! Моего партнёра! Единственного, кто поверил в этот отель с самого начала! Слова про «лучшего друга» и «единственного» вонзились в Люцифера, как отравленный шип, вскрыв старые, гноящиеся обиды. Но Чарли не закончила. Она снова ткнула пальцем ему в грудь, и на этот раз он физически отшатнулся. — Ангелы были здесь, чтобы всё исправить, но благодаря тебе, — она выделила слово, будто вбивая гвоздь в крышку гроба, — и, оказывается, ей, — палец метнулся в сторону Вэгги, — Вокс снова повернул своё оружие на нас! У него теперь есть всё! А мы — теперь стали посмешищем! — Чарли, в этом весь Вокс! Я думала, если твой отец заставит его отступить, ты успокоишься! — начала Вэгги, её голос дрожал от обиды и растерянности. — Ты думала?! — оборвала её Чарли. — Почему ты не сказала мне!? Началась ссора. Горькая, полная взаимных упрёков и невысказанных обид. Люцифер стоял в стороне, беспомощный свидетель крушения всего, что было дорого его дочери. Он был причиной. Краеугольным камнем этого провала. Он чувствовал, как его собственная сердцевина, и так потрёпанная, растворяется в этом потоке гнева и слёз. Наконец, Вэгги, не выдержав, резко развернулась и направилась наверх, гневно выплевывая ругательства на испанском языке. Тишина, наступившая после её ухода, была громче крика. Чарли стояла спиной к отцу, её плечи тяжело вздымались. Пламя погасло, оставив после себя лишь сгорбленную и дрожащую фигурку. Люцифер сделал неуверенный шаг вперёд. Его рука, тонкая и изящная, медленно потянулась, чтобы коснуться её плеча, надеясь предложить хоть какое-то утешение. Он отчаянно хотел всё исправить. Не дожидаясь прикосновения, Чарли выпалила, не оборачиваясь, голос её был хриплым и безжизненным: — Думаю, тебе стоит уйти, пап. Её слова повисли в воздухе. Она обхватила себя за плечи, будто пытаясь удержать себя от развала. — Пожалуйста, — прошептала она, и наконец обернулась. Её глаза — эти огромные, алые глаза, которые он обожал, — были полны слёз. Но это были не слёзы обиды. Это были слёзы бесконечной усталости и разочарования. — Ты уже натворил достаточно… хуйни. Люцифер смотрел на неё. Он видел в её взгляде всё: свой позор на параде, страх за Аластора, крах её мечты. И себя. Жалкого, ненужного, разрушительного. Он не нашёл слов. Ни шутки, ни оправдания. Только краткую, кривую горькую улыбку, которая не добралась до глаз. — Хорошо. И он испарился. Не с театральным фейерверком, а тихо, растворившись в воздухе, как дым от сгоревшей надежды.

***

Его золотые покои в замке были тихими. Слишком тихими. Вечный праздник здесь умер ещё несколько столетий назад. Он сидел на краю огромной, но пустой кровати, облачённый в мятый шёлковый халат, и смотрел на небольшой экран. Там, в вечном цикле, крутились старые мюзиклы. Яркие, весёлые, с идеальными улыбками и счастливыми концами. Звук был выключен. Его взгляд скользил по танцующим силуэтам, но не видел их. Он видел лицо Чарли, искажённое гневом. Слышал слова Аластора: «…гнев грешников на всё райское возведен в абсолют… Кто знает, что произойдёт…» «Он прав, — думал Люцифер, бесцельно вертя в пальцах незаконченную утку из синей резины. — Они не могут убить меня. Но они могут… всё остальное. И Чарли…» Холодный ужас, липкий и тяжёлый, пополз по его спине. Чарли не была так же неуязвима, как он. Они могли её убить. И теперь, когда его авторитет лежал в грязи, что помешает какому-нибудь могущественному владыке, вдохновлённому примером Вокса, решить, что дочь «бутафорского короля» — лакомый кусок? Чтобы досадить ему? Чтобы доказать своё превосходство? Это он её подставил. Своим тщеславием, своим желанием помочь, своей фундаментальной, божественной беспомощностью. «Аластор…» — мысль о Радио-демоне вызвала новый виток боли. Не только из-за раны, которую он не смог исцелить, а из-за того, что сейчас с ним было. Он был там, в логове Вокса, раненый, связанный… из-за него. Из-за его глупых, обидных слов, которые заставили Аластора уйти. И теперь Люцифер сидел здесь, в золотой клетке, и смотрел немые мультфильмы, пока тот, кто хоть как-то понимал правила игры в этом новом Аду, возможно, страдал. Он уронил утку. Она беззвучно упала на сверкающий пол. — Я и правда жалок… — голос Люцифера, тихий и сиплый, раздался в пустом зале. В нём не было даже самобичевания. Только констатация факта, горькая и окончательная. — Не король. Не отец. Не… ничего. Тишина в золотых покоях была не просто отсутствием звука. Это была плотная, звенящая субстанция, которая давила на уши и разум. Люцифер сидел на полу, прислонившись к холодной, инкрустированной самоцветами стене, и смотрел на свои руки. Игрушечная утка безжизненно лежала рядом. «И когда я стал настолько никчёмным?» Мысль пронеслась не как вопрос — приговор. И ответ, горький и ясный, пришёл мгновенно. Всё началось с Аластора. Вернее, с той странной колючей одержимости, которую он сам в безумии назвал «влюблённостью». Именно с этого момента началось стремительное падение. «Всегда было так» — понял он с горечью. Когда дело касалось тех, кого он впускал в свое сердце, то переставал быть Люцифером Морнингстаром, падшим ангелом, самым сильным существом в Преисподней. Он превращался в существо, полное дрожащего, неуёмного желания угодить. В щенка, который готов вилять хвостом от любого взгляда, терпеть пинки, лишь бы его не прогнали. Так было с Лилит. Его взгляд машинально упал на левую руку, на безымянный палец. Там, где когда-то было обручальное кольцо, теперь оставался лишь бледный, едва заметный след, шрам от вечности, в виде теперь ничего не значащего куска золота. Он провёл по нему подушечкой пальца. Потом потянулся к телефону, валявшемуся рядом. Экран ожил, осветив его бледное лицо в темноте. Он пролистал список чатов. На самом верху, в закреплённых, всё ещё висело её имя. «Лилит». Без смайликов, без сердечек. Просто имя. На его губах всплыла улыбка. Горестная и ностальгическая, полная такой тоски, что от неё перехватывало дыхание. Он помнил её: ту, что пала с ним не только из-за любви к свободе, но и из-за любви к нему. Самую яркую, самую дерзкую звезду на небесах, погасшую ради их совместного бунта. Раньше он звонил ей каждые пять минут. Слушал гудки, а потом её автоответчик — усталый, отстранённый, но всё ещё её голос. Он сыпал шутками, рассказывал о своих проектах, о Чарли, пытался разжечь хоть искру того огня, что когда-то спалил небеса. Он цеплялся за неё — как утопающий за соломинку, — всеми силами стараясь вернуть то, что уже рассыпалось в прах с течением времени и взаимных обид. Но это было когда-то. Теперь он звонил не чаще раза в месяц. Короткие, неловкие разговоры с самим собой. Он даже не был уверен в том, что эти бредни хоть кто-то слушал. Последний раз — три недели назад. И с каждым разом тишина между ними становилась всё гуще, а настоящий голос Лилит — всё дальше. «Но всё это было в прошлом», — прошептал он в тишину комнаты, выключая экран. Прошлое было музеем его поражений. Настоящее же было другим адом. Теперь он был полностью, болезненно и унизительно привязан к другому. К «оленеподобному маньяку-манипулятору», чьи слова были остры как бритва, а взгляд — холоднее ледников небесных. Аластор не горел. Он тлел ядовито, радиоактивно, и каждый их контакт прожигал в Люцифере новую дыру. И почему-то он тянулся к этому огню снова и снова, как мотылёк. «Ради своих любимых людей я готов на всё», — вспоминал он свои же слова, сказанные во время семейного ужина с малюткой Шарлоттой и дорогой Лилит. Ему никогда не было важно то, что чувствуют в ответ: любят ли его так же безумно или всепоглощающе. Возможно, это тоже было проявлением гордыни, за которую его как раз таки изгнали, но мысли об этом ситуацию лучше не делали. Для него было достаточно самого факта их присутствия в его вселенной. Капли их внимания. Когда любовь Лилит угасала, он метался, пытаясь раздуть пепел, не понимая, что пепел уже остыл. С Аластором же не было даже пепла. Не было тлеющих углей, за которые можно было бы ухватиться. Была лишь вечная мерзлота расчёта, лёд в голосе и слова, от которых кровь стыла в жилах. И эта недоступность, эта ядовитая неприступность почему-то заставляла Люцифера думать, что он добивается его. Что это — великая игра, последний вызов, и если он будет достаточно настойчив, достаточно остроумен, достаточно… достоин, то эта неприступная, чёртова крепость падёт к его ногам. Это был азарт, пьянящий и самоубийственный. Но крепость не падала. Не собиралась падать. Её хозяину была интересна лишь собственная выгода, а Люцифер был в лучшем случае любопытным экспонатом в его коллекции, в худшем — досадной помехой. Он пытался забыть. Пытался возненавидеть, особенно после того вечера, когда всё пошло наперекосяк. Он понимал, что финал их с Аластором истории уже, по сути, произошёл — и это не «хэппи-энд» из диснеевского мультика, а гротескный, жестокий фарс. Но вытравить его из головы было невозможно. Аластор въелся в сознание, как едкий, терпкий дым после пожара. Он отравлял мысли, застилал глаза, делал каждый день горьким. Но в этом дыме был странный, болезненный дурман. И Люцифер, в своём отчаянии, начал воспринимать каждый колкий взгляд, каждую язвительную реплику не как унижение, а как… истому. И единственную валюту, которую ему готовы заплатить. Он влюблялся дважды. И выбирал абсолютные противоположности. Пламя Небес и Ледяную Тень. И оба раза конец был предрешён. Не потому, что они были плохи. А потому, что финалом для такого неудачника, как он, могло быть только поражение. Он был королём, который не умел править. Любовником, который не умел любить так, чтобы его любили в ответ. Отцом, который одной своей попыткой помочь — обрушил мир дочери. Он закрыл глаза, но образы не ушли: Лилит, уходящая в туман забвения; Аластор, сидящий в кресле, опутанный проводами, с улыбкой, полной презрения; Чарли, со слезами на глазах, говорящая ему «уйди». Предначертание. Всё было предначертано. Он медленно поднялся с пола, подошёл к огромному, пустому окну, за которым простирался безрадостный пейзаж его вечного королевства. Отражение в стекле было размытым, неясным. Как и он сам. — Два раза, — прошептал он своему отражению. — И оба — в пропасть. Может, в этом и есть мой истинный грех? Не бунт. А неумение удержать то, за что я когда-то посмел восстать. В какой момент он вообще стал приравнивать рогатого к Чарли и Лилит? Если подумать все началось не с признания, не с взгляда, а со звука. Со статичного шипения, врывающегося в слишком тихие золотые залы, и голоса, сладкого как патока и острого как бритва. Аластор появился не как проситель, а как претендент на внимание — редкий и опасный товар в Аду, где все либо пресмыкались, либо бросали вызов с тупой силой. А он бросил вызов остроумием. Их словесные перепалки стали для Люцифером глотком адреналина после вековой скуки. Это был изощренный, интеллектуальный спорт. Люцифер парировал театральным пафосом, Аластор — ледяной, отточенной логикой, обернутой в ядовитую вежливость. И Люциферу… нравилось. Это доставляло ему странное, больное мазохистское удовольствие. Каждая удачная шпилька Аластора жалила, но жалила приятно, потому что это был вызов, достойный его собственного ума. А когда ему удавалось вывести Радио-демона на микроскопическую эмоцию — вспышку раздражения в радиоточках глаз, чуть более резкий щелчок трости, — это ощущалось как победа. Его сердце колотилось как бешеное перед каждой их встречей не от страха, а от предвкушения. Потом он перешел черту. Однажды, увлекшись игрой, он отпустил шутку. Не просто колкость, а нечто личное, задевающее не публичную персону «Великого Аластора», а что-то спрятанное глубже. Он до сих пор помнил свои собственные слова, своё идиотские превращение, которые всковырнули шрамы, скрывающие то, что за маской скрывается просто испуганный зверёк. Эффект был мгновенным. Помехи, сопровождающие Аластора, скрипнули, как разорванная пластинка. Улыбка не исчезла, но стала неподвижной, как у манекена. И в его глазах Люцифер увидел не гнев, а нечто худшее — холодную, бездонную пустоту, словно его просто выключили. Началось тотальное игнорирование. Аластор не ушел, не объявил вражды. Он просто… перестал его видеть. Отвечал на вопросы, только если они касались дел отеля; односложно и бесцветно. Перестал вступать в словесные дуэли. Смотрел сквозь него. Для Люцифера, живущего на эмоциях, как на топливе, это было хуже любой ненависти. Тишина со стороны Аластора оказалась самым изощренным пыточным инструментом. Он не мог это вынести. Ему нужно было вернуть реакцию, любую, даже самую яростную. И тогда случилось пьяное признание. Слишком много ангельского вина, слишком много накопившейся тоски и отчаяния. Он случайно нашел Аластора в коридоре и выпалил что-то несуразное, сентиментальное и жалкое. Возможно, что скучает по их спорам. Возможно, что его молчание ранит. Возможно… даже о том, что он ему нравится. Сказал — и тут же понял весь ужас содеянного. Видел, как брезгливая гримаса быстро, как вспышка молнии, исказила непроницаемое лицо Аластора. Тот втоптал его в грязь лишь с помощью силы слова. Потом просто развернулся и ушел, оставив Люцифера одного с леденящим стыдом и похмельем, которое наступало уже в ту же секунду. «Пора завязывать с алкоголем», — тупо подумал он, понимая, что эта цепь унизительных событий — его шутка, его молчание, его признание — запустила необратимую череду событий. После этого случилось негласное «перемирие». Аластор, будто оценив новый уровень влияния, снова начал разговаривать. Но это было уже не то. Дистанция сохранялась, но появились моменты… призрачной близости. Иногда, обсуждая планы отеля, Аластор мог на секунду снизойти до чего-то отдаленно напоминающего совет. Мог, глядя куда-то в сторону, произнести фразу, которую Люцифер воспринимал как личный намёк. Это была тонкая, виртуозная игра: холодное пренебрежение сменялось кратким лучом внимания, чтобы тут же смениться вновь ледяной стеной. И Люциферу захотелось большего. Уже не просто реакции, не словесной войны. Ему захотелось присутствия. Проводить вместе не только деловые встречи, а время. Слышать не только колкости, а что-то нейтрально-положительное. Он ловил каждый взгляд, анализировал каждую интонацию, ища скрытый смысл. С каждым таким микро-жестом «близости» его аппетит рос. Ему хотелось прикоснуться. Проверить, твердый ли он на самом деле под этим костюмом или это тоже иллюзия. Он чувствовал, как сходит с ума от этих качелей — лед и мимолетное тепло, отталкивание и манящая возможность. Эта нестабильность стала для него наркотиком. Для Аластора это была лишь игра. Утонченная, многоходовая партия, где Люцифер был и ценной фигурой, и… лабораторной крысой. Он манипулировал дистанцией, дозировал внимание, изучая реакции самого могущественного существа в Аду. Ему нравилось наблюдать, как тот мечется, строит догадки, жаждет подтверждения своих фантазий. Это была проверка контроля в чистом виде. Для Люцифера же это стало возможностью обладать. Заполучить не просто союзника, а желанное «нечто», что упорно ускользало. Он не хотел разрушать Аластора — он хотел присвоить его внимание, его уважение, его… что-то похожее на привязанность. В своем ослеплении не видел игры, наблюдал сложную, неприступную крепость, которую нужно завоевать. И с каждым шагом он все глубже увязал в трясине собственных иллюзий, принимая расчетливые жесты за ключи от ворот, а ядовитые насмешки — за особый язык их странной, начавшейся со словесной войны, одержимости. Он отвернулся от окна. От своих мыслей. Снова плюхнулся перед экраном, где беззвучно кружились весёлые мультяшные фигурки. Но теперь он видел в них лишь пародию. Пародию на счастье, которого ему было не суждено знать ни на Небесах, ни в Аду, ни в чьих-либо объятиях. На экране танцоры закружились в очередном ликующем финале. Он смотрел на их замершие в радостном крике лица, и его отражение в тёмном стекле экрана казалось ему самым жалким, самым ненужным существом во всём творении. Он обрёк на опасность всех, кого любил. И был бессилен это исправить. Оставалось только ждать. Ждать следующей катастрофы, которую он, несомненно, снова вызовет.

***

Ожидание, мучительное и полное самобичевания, длилось недолго. Всего пару дней. Его телефон, лежавший на рояле среди грустных клоунов-игрушек, завибрировал, заиграл марш "Выход гладиаторов". На экране светилось: Чарли. Сердце Люцифера ёкнуло, смешав надежду и страх. Он почти выронил трубку, нажимая на ответ. — О! Чарли, моя любимая дочка, которую я люблю и по которой скучаю. — «Блять, а что сказать-то?» — Э-э, как дела? — Папа, мне нужно с тобой поговорить. — Голос дочери звучал приглушённо, странно ровно. — Я пришлю тебе свой адрес, хорошо? — Э-э, конечно. — Люцифер даже не задумался о странности выбора другого места. — Да, я сейчас же буду. Услышав завершающий звонок звук, Люцифер приложил телефон к груди. — Я такой хороший папа. Это был шанс! Шанс всё исправить, объясниться, обнять её. Он не стал даже переодеваться — с того дня на нём всё ещё был тот костюм. Со светящийся улыбкой на лице щелкнул пальцами, растворяясь в золотистой пыли. Материализовался он около огромного, полупустого ангара. Запах масла, ржавчины и озона ударил в нос, когда он вошёл, следуя маячку в телефоне. — Чарли? Детка? Это одна из твоих шуток? — его шаги отдавали ь эхом в огромном тёмном помещении. Как только он дошёл до назначенной точки, яркие прожектора зажглись ровно над красным крестом на полу. — Ты сейчас меня разыгрываешь, да? Это так весело! — Люцифер воодушевлённо встал на подсвеченное место. — Прости, пап. Это не шутка. — раздался родной голос, тут же сменившийся электронным мужским. — Это захват. — Эй. Подожди, ты… ты не Чарли. Люцифер замер. Не от страха — первым пришло ледяное, всепоглощающее разочарование. Это была не Чарли. Его шанс рассыпался в прах, даже не успев стать реальностью. Потом пришло понимание ловушки. Он вздохнул, и его плечи опустились не от ужаса, а от глубочайшей усталости. — Ха-ха. Очень мило. Очень забавно. Вот что я тебе скажу: отпусти меня сейчас, и я не буду тебя бить и... И тут его взгляд упал на второй «экспонат» в ангаре. В метре от него, всё в том же кресле на колёсиках, окутанный проводами, сидел Аластор. Сам он, бледнее, чем обычно, но по-прежнему с безупречной улыбкой, наблюдал за происходящим. Люцифер выдавил из себя что-то, отдалённо напоминающее обычную язвительность, хотя внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. — О. И ты тут? Какая… неожиданность. — Приятного совместного времяпрепровождения, Ваше Величество, — откликнулся Аластор, и его рука изогнулась в приветственном жесте. — Заткнитесь оба! — рявкнул Вокс, подходя ближе. Его пиксельные глаза с ненавистью перебегали с одного пленника на другого. — Ты, — он ткнул пальцем в сторону стеклянного купола Люцифера, — показал всему Аду, что ты просто беспомощный пустое место! Бутафория! А ты… — взгляд переметнулся на Аластора, — ты всегда смотрел свысока, думал, что ты умнее, сильнее. А где твоя сила сейчас, а? Люцифер молчал. Он пробовал мысленно сжаться, превратиться в змею, чтобы выскользнуть из оков. Но в момент концентрации браслеты на запястьях и лодыжках вспыхнули холодным, болезненным огнём, впиваясь в плоть. Ангельская сталь. Переместиться? Не вышло. Капсула, похоже, была не просто стеклянной — пространство внутри было запечатано. Он почувствовал, как учащённо забилось его сердце — не от страха за себя, а от клаустрофобии и ощущения полного, унизительного бессилия. Аластор проигнорировал нападки Вокса и вместо этого обратил внимание на бьющуюся о стекло «птичку», оказавшуюся без сил и магии. — Небрежность, — сухо констатировал Аластор, наблюдая за его тщетными попытками. — Вы слишком небрежно храните свои секреты. И слишком доверчивы к тем, кто звонит от имени дочери. Элементарный детский развод. — А ты слишком любишь звук собственного голоса, — огрызнулся Люцифер, отвлекаясь от боли в запястьях. — И, как я вижу, тоже не смог разгадать планы нашего общего «поклонника». — Мои обстоятельства были… смягчающими, — Аластор еле заметно напряг плечи, и Люцифер понял, что рана под одеждой ноет. — В отличие от вашего добровольного марша в клетку. — О, да вы просто не можете без этого! — Вокс внезапно взревел, вскакивая на небольшую платформу между ними. Его экран исказился статикой ярости. — Вечные словесные пикировки, этот ваш… флирт под маской презрения! Я здесь главный! Вы — мои трофеи! Мои пленники! Заткнитесь и смотрите, как я буду править тем, что останется от вашего жалкого Ада! Люцифер наконец перевёл на него взгляд полный искреннего, почти скучающего безразличия. — Да-да, конечно, главный. Угу. Отпусти меня, Вокс. Мне нужно к дочери. И я, кажется, пропускаю сериал. Вокс замер. Потом его ухмылка стала шире, грязнее. — Что же, Люци… А можно тебя так называть? Ты что, не рад увидеть своего ненаглядного? Наконец-то свидание в стиле «двое против всего мира», а? — он язвительно посмотрел на Аластора, потом на Люцифера. Тот в ответ лишь моргнул. — Чего? — Ну, я смотрю, вы тут друг без друга не можете. Радио-старик, — Вокс повернулся к Аластору, — давно не трогал королевский зад? Или же… король у вас и в постели главный? Интересно, он тоже там командует, но ничего не может сделать? Щёки Люцифера залил едва видный предательский румянец. Он открыл рот, чтобы что-то выкрикнуть, но слова застряли. — А это уже не твоё дело, Вокс, — вдруг спокойно и чётко вмешался Аластор. Люцифер резко обернулся на него, глаза округлились от шока. «Неужели он… он не стал отрицать? Он сказал, что это «не твоё дело»… как будто… как будто это что-то само собой разумеющееся…» Вокс, кажется, ожидал именно этого. Он плюнул ядовитой тирадой, смесью ревности, злобы и торжества. Он кричал о том, что скоро перед ним падут не только они двое, но и весь их старый прогнивший порядок. Что он — будущее. Что они — устаревшее прошлое. Наконец, накричавшись, он удалился, оставив их в ангаре под присмотром мерцающих камер и тихого гула генераторов. В наступившей тишине Люцифер осторожно, не глядя на соседа, проговорил: — И… что это было? — Вы о том, как Великий Люцифер Морнингстар в очередной раз облажался и попался в очевидную, как день, ловушку? — уточнил Аластор. — Я о том, что ты сказал ему… — Люцифер сглотнул. — Что мы… Аластор сладко вздохнул. — О, не беспокойтесь так. Он никому ничего не расскажет. Слишком уж влюблён в своё собственное «я» и образ непобедимого поработителя. А такие любят носить свои догадки как драгоценность — при себе. — Так ты… что, тоже.. — начало сорвалось с губ Люцифера, но закончить он не смог. «…чувствуешь что-то? Любишь меня?» —Даже подумать это было страшно. Но Аластор всё понял. И рассмеялся. Это был не статичный смешок, а настоящий низкий, откровенно жестокий хохот. — О-хо-хо! Не-ет! Ни за что на свете... Вы что, забыли наш последний душевный разговор? С того дня моё мнение о вас не изменилось ни на йоту. Вы — жалкий, сентиментальный, опасный в своей некомпетентности балаган. Мне просто нравится наблюдать, как два глупца слепо бегают за призраком моего внимания, принимая колкость за интерес, а холод — за вызов. Люцифер закрыл глаза. Каждое слово било точно в цель, в уже существующие раны. — Ты просто ужасен. — Благодарю, — без тени иронии ответил Аластор. Он смотрел на Люцифера: на его сгорбленную в прозрачной тюрьме фигуру, на лицо, с которого наконец-то спала маска бравады; и видел только беспомощность. И вновь, как занозу, вонзил в неё лезвие правды. — Раскрывать свои слабости так откровенно… Вы сами себя загнали в угол. — Он сделал паузу, ожидая, когда на него обратят внимание. — Зачем? — Зачем ты говоришь мне всё это? — тихо спросил Люцифер, не открывая глаз. — Потому, что наблюдать за существом, отчаянно борющимся за жизнь и достоинство, пусть и тщетно, куда интереснее, чем за «полумёртвым овощем». Это придаёт пикантности ожиданию. Снова наступила пауза. Аластор прислонил голову к спинке кресла — будто размышляя. — Знаете… вы не можете убивать грешников— — Супер! Повтори ещё раз, я вчера не записал! — сорвался на сарказм Люцифер. — Но я могу, — закончил Аластор, и его голос приобрёл деловой, почти заговорщический оттенок. Люцифер медленно открыл глаза, удивлённо глядя на него. — Мы могли бы заключить сделку. После всего этого цирка с парадом неудачников и текущего… неловкого положения, вы даруете мне доступ к своей силе, а я — устраняю неугодных вам персонажей. Вокс, например, был бы отличным стартом. Здорово звучит, верно? После всего произошедшего он заслуживает явно не Эдемова Сада. Он говорил об этом так, будто обсуждал меню. Зарождение этого плана возникло у него в тот самый миг, когда Люцифер опозорился на параде, и с тех пор лишь оттачивался. — Почему после? — прошептал Люцифер, цепляясь за странную деталь. — Видите ли… — Аластор позволил себе загадочную секунду тишины. — У меня есть ещё не законченные дела. Цели, которые обещают реализоваться уже совсем скоро. Так что пока… подумайте над моим предложением. Всё-таки, — и его голос стал сладким, как яд, — теперь, когда все знают, что папочка не сможет защитить ни свою любимую дочурку, ни её отель от первого же серьёзного нападка… может произойти что угодно. И кому, как не вам, нужен надёжный… охотник? Он замолчал, оставив Люцифера наедине с гулкой тишиной ангара, жгучей болью от оков, унижением плена и этим новым, дьявольским предложением, которое пахло единственным спасением и окончательной потерей себя. Выбор, которого не было. И Аластор, сидящий в своём кресле победителем, улыбался, словно уже знал ответ. Люцифер думал. А что ещё оставалось делать, когда единственный собеседник, закинув удочку для размышлений, отвернулся от него к стенке, которая, видимо, была интереснее, чем падший ангел. Его собственное отражение в стекле казалось ему чужим: яркие, карнавальные цвета костюма выглядели пошлым маскарадом, а на лице, обычно сиявшем навязчиво-веселой улыбкой, застыла усталая гримаса. Мысль-червь, точившая его с того самого дня, когда Аластор исчез, вырвалась наружу, сорвавшись с губ тихим, почти сломанным звуком: — Я настолько противен тебе? Тишина после этого вопроса была оглушительной. Не было слышно даже привычного едва уловимого радио-шума, что всегда витал вокруг Радио-демона. Люцифер обернулся. Аластор взглянул, небрежно облокотившись на спинку; его широкая, неизменная улыбка казалась вырезанной из самого воздуха. Но его глаза — эти горящие красные точки — были прикованы к королю. В них не было ни гнева, ни отвращения. Было лишь ожидание, холодное и вежливое. Молчаливый призрак прозвучал в воздухе: «Повторите, пожалуйста, вы невнятны». Весь его вид говорил: Поясни. Развлеки меня. Боль, смешанная с яростью, кольнула Люцифера в грудь. Он резко вдохнул, и его голос окреп, стал резче, потеряв всю театральность. — Я настолько противен тебе, что ты готов сдаться в плен к каким-то телевыскочкам и позволить нацепить на себя ошейник, лишь бы не принять мою руку? Мою помощь? — Он дёрнул руками, и вокруг на мгновение вспыхнули и погасли призрачные золотые искры его силы. — Я предлагал тебе всё! Аластор слегка склонил голову набок, словно изучая редкий шумный экземпляр. — О-хо-хо! Дело, Ваше несмышлённое Величество, совсем не в этом, — его голос лился, как патока: сладкий и губительно-липкий. Тень за его спиной на миг дернулась, приняв очертания рогов и клыков. — У меня, знаете ли, всегда есть парочка незаконченных делишек по списку: собственные амбиции, контракты... Вы же не хотите, чтобы я нарушал данные обещания? Не забивайте свою пустую... то есть, свою королевскую головушку такими мелочами. — Ты не ответил на вопрос, — отрезал Люцифер, и в его тихом голосе зазвучала сталь, которой не было с дней борьбы с небесами. Пауза, натянувшаяся между ними, стала живой дышащей сущностью. Она наполнилась призраками прошедших столетий. Вот они, сидят в королевских покоях, и Люцифер, жестикулируя, с восторгом рассказывает о новых сериалах с, конечно же, утками в главных ролях, а Аластор, отхлебывая чай, наблюдает за ним поверх края чашки, и в глубине его алых глаз — не насмешка, а любопытство. Вот они спорят о природе греха, и слова — острые, отточенные — летают, как клинки в изящном смертельном танце. И тишина после таких споров тяжелая, многозначительная, куда более красноречивая, чем любые слова. — Я настолько противен тебе..? — повторил Люцифер, и на этот раз в его голосе не было вызова. Лишь усталый, почти детский вопрос. И случилось нечто. Неизменная улыбка Аластора не дрогнула ни на миллиметр, но что-то изменилось в самой ауре вокруг него. Статика в воздухе на миг затихла. Его глаза, всегда такие внимательные и оценивающие, на секунду расфокусировались, уставившись куда-то внутрь себя. Воспоминание прошибло током. Дождь из серы, барабанящий по крыше его радио-башни. И этот навязчивый стук в дверь. И он, Люцифер Морнингстар, весь испачканный, с потухшим сиянием, но с горящими глазами, держащий в руках коробку искривленных самодельных макарон... «Я слышал, ты ценишь кулинарные изыски! Попробуй, это... паста крякбонара! Я три века рецепт выводил!» И это было так глупо. Так жалко. И... черт возьми, так неожиданно, что смех, настоящий, неконтролируемый смех, вырвался наружу, прежде чем он успел заглушить его статикой. И в эти редкие моменты его наивность не раздражала, а казалась диковинной, почти освежающей аномалией в вечном сумраке Ада. Ею всё ещё хотелось— нет, просто необходимо было воспользоваться, но за эти мрачные, бесконечно однообразные столетия, эти стычки, этот навязчивый, яркий интерес были, возможно, единственным, что пробивалось сквозь толщу его цинизма, вызывая нечто, отдаленно напоминающее... скуку по этому абсурдно детскому аду. Увлечься собственноручно созданной игрой для него было равносильно глупой, но болезненно мучительной смерти. Пусть даже это и был простой интерес, вследствие длительной скуки в отеле, после которой общение с падшим стало как глоток святой воды. А ведь он даже не хотел пить. Эти мысли были опасными. Как открытый огонь. Аластор заставил их умолкнуть. Он плавно, изящно отвернулся, разрывая зрительный контакт, будто отшатываясь от обжигающего пламени. — Не забывайте, Ваше Величество, — прошелестел его голос, тихий и острый, как остриё ножа, — у стен есть уши. Большие и очень ревнивые уши. А у дверей, я подозреваю, есть глаза. И будто по его зловещему вызову, одна из стен — а точнее, массивная стальная дверь — взорвалась не светом, а искаженной пиксельной статикой. Вокс ворвался в комнату не как физическое тело, а как сгусток ярости. Его экран, вместо привычного синего, заливала ядовитая нервная зелень. В своей голове, в которой был собран любой материал, созданный и записанный на устройство «Вокстек», он видел их через камеры наблюдения; эту близость, напряженное интимное молчание, и это сводило его с ума. — Ну что, голубки? — проревел он; голос, искаженный помехами и гневом, резал слух. — Прервал тёплую встречу двух моих пленных душ? О, простите, Ваше Величество! Не знал, что ваше время настолько дёшево, что вы тратите его на выпрашивание внимания у того, кто даже при вас не снимет эту глупую маску улыбки! Люцифер вздрогнул, оторвавшись от своего внутреннего смятения. Раздражение, ярость, желание выместить всю свою боль на ком-то другом — всё это сплелось в один мгновенный, ядовитый ответ. Он повернулся к Воксу, и его карнавальная маска короля-шута спала, обнажив древнее, холодное лицо падшего архангела. — А-а, плоскомордый! Глас народа! — его голос зазвенел ледяной, отточенной насмешкой. — Как я рад, что ты напоминаешь нам о своем существовании только тогда, когда чувствуешь себя обделенным вниманием. Ты — как та назойливая реклама, которую нельзя отключить. Твое «вещание» интересно лишь тебе самому, потому что содержание — одно сплошное заезженное нытье о том, как тебя все игнорируют. Может, потому, что кроме громкого шума и дешевых визуальных эффектов, тебе предложить нечего? Визг, который издал Вокс, был нечеловеческим. Это был звук разрывающейся электромагнитной волны, смешанный с чистой, беспримесной ненавистью. Его экран на миг вспыхнул ослепительно белым, и в следующее мгновение в его руках материализовалась маска — жуткая пародия на улыбку Аластора, но перевернутая, кривая, сделанная из какого-то темного, похожего на экран, материала. — Заткнись! — прохрипел он, и за секунду маска оказалась на лице Люцифера. — Вот так! Теперь твоя рожа наконец соответствует твоей сути — унылой, жалкой пародии на радость! Сиди и помалкивай в своём углу! Люцифер издал глухой, яростный звук. Он замотал головой, попытался языком и зубами сорвать с себя ткань, но она, казалось, приросла к коже, искажая и глуша все звуки. Унижение жгло его изнутри всё жарче и жарче. И тогда раздался звук. Не просто статичный смешок. Короткая, отрывистая радио-потешка, три быстрых, ритмичных гудка, которые могли означать что угодно — от «браво» до «какой дурак». Аластор усмехнулся. Не просто растянул губы в улыбке, а именно усмехнулся — плечи слегка вздрогнули, а в его глазах, когда он перевел взгляд с короля в маске на Вокса, вспыхнула искра неподдельного, почти теплого развлечения. — Браво, дорогой Вокс! — прокомментировал он, и в его голосе, наконец, появились настоящие, живые интонации. — Ты внёс в наш унылый диалог столь необходимый элемент... визуальной поэзии. И, что немаловажно, обеспечили момент столь ценимой мною тишины. Искренне благодарен. Это было хуже любой физической атаки. Аластор не просто позволил этому случиться — он одобрил и поблагодарил. Вокс замер, его экран мигнул, переводя «ярость» в режим «растерянность». Он поймал взгляд Аластора и увидел в нем не союзничество, не злобу, а чистое, беспримесное одобрение. Он был использован так, как используют щетку, чтобы смести пыль, и его даже удостоили кивка за хорошо выполненную работу. Ярость сменилась ледяным ожогом осознания. — Пф! — Фыркнул он, с ненавистью глядя на обоих. — Наслаждайтесь своим цирком. Только не забудьте, кто держит все камеры в ёбаном Аду. И он растворился в градации помех, оставив после себя запах озона и горечи. Тишина, вернувшаяся в комнату, была теперь иной. Не напряженной, а опустошенной. Горькой и липкой, как осадок от дурного напитка. Вокс исчез, но его «подарок» остался. Люцифер не мог скинуть маску. Его руки, сжатые в тщетные кулаки, с глухим стуком ударились изнутри о гладкую непробиваемую поверхность оков. Капсула, похожая на гигантский уродливый сосуд, искрила по швам пылающими знаками подавления. За толстым стеклом Люцифер метался, как пойманная муха; его приглушенные крики искажались маской с перевернутой улыбкой и превращались в невнятное унизительное бормотание. Его пальцы царапали изнутри холодную поверхность, не в силах дотянуться даже до краев ненавистной маски. Его тело говорило яростным, но беззвучным языком одновременно как протеста, так и беспомощности. Аластор наблюдал за этой пантомимой несколько секунд. Его тень, высокая и искаженная, легла на искрящуюся капсулу, будто заключая короля в двойную тюрьму. — Ну вот, — голос Аластора звучал задумчиво, почти ласково, сквозь легкий треск статики. — Совсем иной образ. Гораздо более... выразительный. И, надо признать, — он сделал театральную паузу, склонив голову набок, — куда более приятный для восприятия. Тихий Люцифер нравится мне несравненно больше. Тихий Люцифер. Без этого бесконечного, навязчивого инфантильного трёпа о чувствах, утках и бесконечного нытья. Без этого энергозатратного спектакля. Идеальная картина. Так почему же мысль о вечной тишине вдруг показалась... чудовищно пресной? Пустой, как выключенный приемник. Скучной до одури. До тошноты. Мысль пронеслась остро и нежеланно, как игла. Аластор внутренне поморщился, отшвырнув ее в самый дальний, темный угол сознания, туда, где уже пылились десятки таких же опасных и абсурдных признаний. Он не позволил ни единой морщинке нарушить совершенство своей улыбки. — Жаль, что подобное великолепие недолговечно, — продолжил он, разочарованно вздохнув. — Наш верный медиаварвар скоро остынет и освободит, благодаря своей невероятной глупости. А пока... наслаждайтесь покоем, Ваше Величество. Мне это определенно идет на пользу. Он легким движением плеча смахнул несуществующую пылинку с лацкана своего алого пиджака, наблюдая, как за стеклом фигура короля на мгновение замирает, а затем бьется в новой безмолвной ярости, осознавая всю глубину этого сарказма. — М-м-мф! Хгн-н! — донесся из капсулы последний, совершенно неразборчивый, полный ярости и отчаяния, звук. Аластор даже не шелохнулся. Он отвернулся к стеночке и мысленно испарился из этого места, оставив ощущение леденящей пустоты, теперь материально воплощенной в стекле и молчании. Игра продолжалась. Но один из игроков был временно выведен из строя и запечатан, а другой удалился со сцены, намеренно игнорируя трещину. Не только прошедшую по игровой доске, но и мелькнувшую где-то глубоко внутри, в механизмах его собственной, вечно работающей радио-души. Доска треснула, фигуры пахли пеплом, а в воздухе висело немое, закупоренное отчаяние.