Other ways of persuasion

Люцифер замер у двери. Рука уже лежала на холодной бронзовой ручке, но пальцы не слушались, не могли сжать её, не могли сделать последнее движение. Он стоял, прислонившись лбом к косяку, и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он ожидал чего угодно. Гнева. Обвинений. Того, что Аластор снова начнёт кричать, бить кулаками, выплёскивать всю ту боль, что копилась годами. Он был готов к этому. Принял это. Даже мысленно подготовил себя к тому, что уходить придётся под очередной шквал ярости. Но не к этому. — Почему? — повторил Аластор. Голос был хриплым, севшим, но в нём не было прежней ярости. Только усталость. И вопрос. Простой, детский, самый страшный из всех, что он мог задать. Люцифер медленно, очень медленно повернулся. Аластор сидел на кровати, сгорбившись, и смотрел на поднос перед собой. Не на Люцифера. На еду. Но в его позе, в том, как он сжимал пальцами край одеяла до побелевших костяшек, было столько напряжения, что казалось — он сейчас лопнет, как перетянутая струна. Его уши были прижаты к макушке — Люцифер уже научился читать этот язык. Страх. Ожидание удара. Защита. — Почему — что? — спросил Люцифер тихо. Внутри уже всё сжималось от странного предчувствия. Аластор поднял голову. В его глазах — красных, опухших, с тёмными кругами от недосыпа — плескалось что-то, чему он сам, кажется, не мог подобрать названия. Не боль. Не страх. Что-то хрупкое, почти детское. То, что Люцифер видел только раз — в тот момент, когда Аластор во сне звал мать. — Почему именно я? — выдохнул он. — Из всех демонов в Аду, из всех грешников, из всех... почему я? Слова упали в тишину, и Люцифер почувствовал, как они врезаются в него, оставляя следы. Он ожидал этого вопроса? Нет. Он вообще не думал, что Аластор спросит об этом. Что он вообще способен спросить об этом. Что ему есть дело до ответа. Люцифер видел мальчика, который когда-то стоял на кухне с окровавленным ножом и смотрел на мать в поисках прощения. Видел того, кто всю жизнь ждал удара и разучился верить в нежность. «Он правда не понимает, — подумал Люцифер с внезапной, острой болью. — Он правда не знает, почему кто-то может его выбрать. Просто так. Не за силу. Не за выгоду. А просто... потому что». Люцифер медленно убрал руку с дверной ручки. Подошёл к кровати. Не сел рядом — опустился на пол, прислонившись спиной к резной ножке. Так, чтобы быть ниже. Чтобы не давить. Чтобы Аластор мог смотреть на него сверху вниз, если захочет. Он поднял голову, встречая его взгляд. — Я не знаю, — сказал он просто. — Честно. Не знаю. Аластор усмехнулся — криво, горько, но в этой усмешке не было привычной язвительности. Только усталость. — Отличный ответ. Прямо исчерпывающий. Можно подумать, вы вообще никогда не задумывались об этом. Просто проснулись однажды и решили: «О, этот психованный Радио-демон, которого я так ненавижу, — вот кто мне действительно нужен!». Очень логично. — А ты хотел красивую речь? — Люцифер чуть наклонил голову, глядя на него снизу вверх. В его голосе тоже не было прежней колкости — только тихая, усталая искренность. — Про то, как я увидел тебя в толпе и понял, что это судьба? Про то, как твоя улыбка пронзила мне сердце? Про то, что в тот момент заиграла музыка и время остановилось? Аластор молчал. Смотрел на него — на этого короля Ада, сидящего на полу у его ног, как провинившийся пёс. В последнее время только Аластор сидел у чьих-то ног, выпрашивая силу, выпрашивая сделки, выпрашивая право на существование. А сейчас... Сейчас всё было иначе. И от этой инаковости внутри что-то болезненно сжималось. — Я просто... — Люцифер провёл рукой по лицу, устало, раздражённо. Пальцы дрожали. — Я просто смотрел на тебя и чувствовал. Впервые за тысячу лет — чувствовал. Не пустоту. Не скуку. Не раздражение. А что-то живое. Он поднял на него глаза. — Ты бесил меня. Ты манипулировал мной. Ты пытался использовать меня. Ты приходил с улыбкой, за которой прятал расчёты, и думал, что я не вижу. А я увидел. Не сразу, конечно, но увидел. Я осознал каждую твою игру, каждый твой ход, каждую попытку влезть мне в голову. И я... я хотел возненавидеть тебя. Аластор дёрнулся, но Люцифер продолжил: — Но ещё больше я хотел, чтобы ты остался. Чтобы продолжал это безумие. Чтобы снова и снова пытался меня переиграть. Потому что в этих играх, в вечно меняющемся настроении, в этом неутихающем напряжении между нами... я чувствовал себя живым. Тишина. Аластор открыл рот, чтобы возразить, и закрыл. Потому что не знал, что сказать. — Я не хочу, чтобы ты страдал, — продолжил Люцифер тихо. Голос его дрогнул, но он не остановился. — Не хочу, чтобы ты боялся. Не хочу, чтобы ты каждый мой шаг просчитывал как угрозу, каждый жест — как попытку приручить, каждое слово — как часть сделки. Он поднялся с пола. Медленно, осторожно. Сел на кровать — не рядом, но ближе. На расстоянии вытянутой руки. — Я не буду больше давить. Не буду искать поводов для разговора. Не буду трогать, если ты не хочешь. Но я буду рядом. Просто... рядом. Я не смогу по-другому, Аластор. Я пытался. У меня не получилось. Он замолчал. Смотрел на свои руки, лежащие на коленях. Ждал. Наступила длинная, тягучая тишина, полная всего, что не было сказано. Аластор смотрел на него. В его глазах метались тени — страх, недоверие, надежда, снова страх. Пальцы теребили край одеяла, выдавая внутреннюю бурю. Он хотел сказать что-то язвительное. Хотел спрятаться за привычной насмешкой. Хотел оттолкнуть — просто чтобы не дать себе поверить. Но слова застревали в горле. — А как же ваша жена? — спросил он вдруг. Тихо, почти шёпотом. Люцифер вздрогнул. Не ожидал. Аластор заметил это — и почему-то это знание отозвалось внутри странным, болезненным теплом. «Зачем я спросил? — пронеслось в голове Аластора. — Зачем мне это знать? Какое мне дело до его прошлого? До той, кто была до ме...» Он оборвал эту мысль в последний момент. «... кто была до всего этого». Но вопрос уже был задан. И ответ застыл в воздухе. — Лилит, — выдохнул он. Помолчал. — Ушла. Давно. Пауза. Люцифер смотрел куда-то в сторону, на тени. — Знаешь, что объединяет её и Чарли? — спросил он тихо. — Любовь к своему народу. Чарли верит в них. Лилит... она тоже верила. По-своему. Он усмехнулся — горько, безрадостно. — Лилит действительно была королевой для грешников. А я... — его улыбка сделалась ещё печальнее. — Сказать по правде, я и не стремился. Аластор молчал. Смотрел на него, и в этом взгляде не было насмешки. — Люди, которые попадают сюда, — монстры, — продолжил Люцифер ровно. — Убийцы, насильники... всякий мусор, которому нет места в Раю. Он сделал паузу, и в голосе его впервые прорезалась нежность. — Но Чарли верит, что даже они могут измениться. И, глядя на неё... я начинаю сомневаться в своей правоте. Слово «монстры» эхом отдалось в голове Аластора. Он замер. Внутри, где-то глубоко, в том самом месте, куда он прятал самые страшные воспоминания, что-то снова болезненно дёрнулось. «Ты монстр, mon cher. Всегда им был». Голос матери из кошмара. Ледяной. Чужой. Непрощающий. Аластор смотрел на Люцифера, который продолжал говорить, но слова уже не достигали сознания. Перед глазами, словно в первый раз, стояла та сцена — кухня, кровь, нож в руке и её глаза, полные не любви, а приговора. «Для него я тоже монстр? Тогда почему... почему он всё это говорит? Почему смотрит так...» — А потом случился ты, — голос Люцифера вырвал его из оцепенения. — Я так быстро потерял голову, что не заметил, как... — он накрыл лицо обеими ладонями, — влюбился. Аластор моргнул. Сфокусировал взгляд на закрытом лице. — Наши отношения с самого начала были дерьмовыми, — Люцифер усмехнулся — но не горько, а как-то обречённо. — Ты ненавидел меня. Ты презирал меня. Ты хотел использовать меня. И я... я понял, что я мазохист. Потому что нормальный человек не влюбится в того, кто смотрит на него с такой ненавистью. Аластор дёрнулся, будто от удара. Отвёл взгляд. — Я не злюсь на тебя за это, — тихо сказал Люцифер. — Я сам виноват. С самого начала можно было понять, что для тебя я — просто инструмент. Просто способ получить больше силы. Он сделал паузу. Его улыбка, вымученная и хрупкая, едва держалась на лице. Аластор больше не решался встретиться с ним взглядом: ему чудилось, что стоит это сделать — и вся реальность вокруг просто распадётся на части. — Но чувства... они просто вскружили мне голову. Я пытался уйти от них. Утопиться в депрессии, в апатии, в этом белом шуме. Не хотел чувствовать это. Не после всего, что произошло... «Ты же умеешь? Все джентльмены твоей эпохи умели. Не пытайся отрицать, я читал про это! И видел фотографии тех времён!» Каждая брошенная фраза. «Значит, я просто… сложная задача». Каждое совершённое действие. «Ты... Ты сохранил это. Чтобы… чтобы использовать. Так». Каждое мгновение, создающее огромную пропасть между ними... «Да ты… Ты просто… неблагодарный уёбок». Это, наоборот, сковывало их всё более прочными цепями... «Должен? Кому? Тебе?» Звенья вылетали из цепи, сближая их, но при этом… «…помоги…» Подводили по очереди каждого из них к обрыву. — Но у меня не получилось, — закончил Люцифер. — Не получилось забыть тебя. Не получилось перестать ждать твоего появления. Не получилось сделать вид, что мне плевать. Тишина. Густая, плотная, как смола. Аластор медленно, очень медленно поднял здоровую руку и уронил голову в ладонь, закрывая лицо. Люцифер не видел его глаз, не видел выражения, но от него не скрылось, как мелко задрожали его уши — пушистые, сейчас прижатые к макушке, выдававшие то, что словами никогда не было сказано. Он дрожал. Не от холода. Не от слабости. От того, что происходило внутри. Люцифер смотрел на эти дрожащие уши, на сгорбленную спину, на пальцы, вцепившиеся в собственные волосы, и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. Болезненное. Настоящее. — Ты не должен отвечать, — сказал он тихо. — Не должен ничего говорить. Я не жду. Я просто... хотел, чтобы ты знал. — Я являюсь монстром для вас? — спросил он вдруг. Голос был глухим, придушенным, потому что рука всё ещё закрывала лицо. Люцифер замер. — Что? — Вы сказали, что люди, которые попадают в Ад, — монстры. — Аластор убрал руку от лица. В его глазах — красных, влажных — плескалось что-то, чему он не знал названия. — Убийцы, насильники, педофилы... Я убил человека, Люцифер. Я зарезал его кухонным ножом, когда ещё школу не закончил. А после я продолжал... Он смотрел на Люцифера в упор. — Я являюсь монстром для вас? Люцифер смотрел на него долго. Очень долго. В его глазах мелькнуло что-то — не боль, не жалость. Спокойное, твёрдое принятие. — Да, — сказал он наконец. — Ты монстр. Аластор дёрнулся, будто его ударили. Внутри всё оборвалось. Конечно. Конечно, он монстр. Он всегда это знал. Знал, но где-то в глубине, там, где теплилась та самая глупая надежда, думал, что для Люцифера это будет иначе. Что тот увидит в нём что-то другое. Хотелось услышать опровержение слов из снов чужими устами. — Ты убивал людей, — продолжил Люцифер ровно, не отводя взгляда. — Ты ел их. Ты шёл по головам, чтобы добиться влияния в Аду. Поэтому ты и находишься здесь. Я думаю, ты и сам прекрасно это осознаёшь. Аластор молчал. Слова падали в тишину, тяжёлые, как камни, и он не мог их опровергнуть. Потому что это была правда. Чистая, неприкрытая правда. — Тогда к чему все эти признания? — голос его сорвался, стал тихим, почти детским. — Если я ничем не отличаюсь от любого грешника в Аду? Если я для вас просто... очередной монстр? Люцифер молчал. Смотрел на него — на этого сломанного, дрожащего демона, который сжимал пальцами край одеяла и смотрел на него так, будто от ответа зависела его жизнь. — А ты что думаешь, я святой? — спросил он тихо. — Или кто-то другой в этом блядском месте? У всех свои грехи, Аластор. Люцифер усмехнулся — горько, безрадостно. — Я буквально первый Грех. Я — воплощение Гордыни. Я бросил вызов самому Творцу, из-за меня и началось всё зло в этом мире. Он провёл рукой по лицу, устало, раздражённо. — Я не в том положении, чтобы швыряться камнями. — Я убивал людей, — повторил Аластор. В голосе его не было вызова. Только растерянность. — Я... — Я в курсе, — перебил Люцифер. Гнетущая тишина, полная смысла и пустоты одновременно. — И это отвратительно, — сказал Люцифер тихо. — То, что ты делал. То, кем ты был. Это... это правда отвратительно. Я не буду делать вид, что это нормально. Аластор смотрел на него, не дыша. — Но я люблю тебя всего, — закончил Люцифер. Голос его дрогнул, но он не остановился. — Не вопреки. Не «несмотря на». А всего. Со всеми твоими грехами. Со всей твоей тьмой. Тишина. Аластор смотрел на него, и в его глазах плескалось что-то, чему он не знал названия. Что-то, от чего у Люцифера перехватило дыхание. — Ты монстр, — повторил Люцифер. — Да. Но я не хочу другого. Аластор молчал. Долго. Так долго, что Люцифер уже решил, что ответа не будет. — Вы идиот, — сказал он наконец. Голос был хриплым, но в нём осталась лишь усталость. И что-то ещё. От этого внутри Люцифера разлилось приятное тепло. — Знаю, — улыбнулся он. — Садитесь уже, — Аластор кивнул на место рядом с собой. — Шоколад стынет. Люцифер сел. Ближе. Взял вторую чашку. Они сидели в тишине, пили остывший шоколад и смотрели на багровое небо за окном. Аластор молчал. Но его плечо — то самое, которое почти касалось плеча Люцифера — больше не дрожало. И это было важнее любых слов.

***

Люцифер вернулся ближе к вечеру — взлохмаченный, в пыли, с торжествующей улыбкой на лице и чем-то громоздким в руках. — Смотри! — выпалил он с порога, едва переступив через лужу багрового света, льющегося из окна. — Вижу, у вас отличное настроение. — Аластор, дремавший в кровати, открыл один глаз. Увиденное заставило его приподняться на локтях. Люцифер держал в руках радиоприёмник. Старый, допотопный, с деревянным корпусом, облупившимся лаком и пыльными лампами, которые тускло поблёскивали сквозь треснувшую шкалу. Он был огромным, тяжёлым, явно из начала двадцатого века — именно таких Аластор не видел уже... он сбился со счёта, сколько десятилетий. — Чарли попросила найти старые чертежи для отеля, — выпалил Люцифер, водружая приёмник на край кровати, будто это был величайший трофей. — Я полез в подвал, а там... это! Представляешь? Пылища, паутина, а он стоит себе в углу, как новенький! Ну, почти. Он отряхнул руки, разбрызгивая пыль, и с надеждой уставился на Аластора. — Ты можешь это починить? Аластор замер. Его взгляд скользнул по знакомым очертаниям, по потёртой ручке настройки, по круглому окошку, где когда-то загорались тёплые ламповые огни. Внутри что-то дрогнуло. Где-то глубоко, в том самом месте, где он прятал воспоминания о другой жизни — о времени, когда радио было не оружием, а страстью. Когда он сам, ещё человек, собирал такие же, возился с деталями, ловил далёкие голоса и чувствовал себя частью чего-то большого. Он моргнул. Маска безразличия вернулась на место. — Старьё, — процедил он, отворачиваясь. — Выкиньте. — Аластор! — Люцифер не купился. Он обошёл кровать и заглянул ему в лицо. Его сияющая, по-детски искренняя улыбка вызвала в душе Аластора целый вихрь противоречивых чувств. — Ты посмотри! Это же твоя эпоха! Ты должен в этом разбираться! — Моя эпоха была чуть более технологичной, Ваше Величество. Это даже не лампы — это какие-то допотопные угли. — Но ты же можешь! — Люцифер почти умолял. — Представь: в отель притащат такое, а ты его починишь, и оно заиграет! Чарли будет в восторге! — Чарли, Чарли... — проворчал Аластор, но краем глаза снова скользнул по приёмнику. Лампа в нём была цела. И шкала не разбита. И даже ручка крутилась — он видел, как она чуть качнулась, когда Люцифер ставил его на кровать. Старьё, конечно. Но... — Оставьте, — буркнул он, отворачиваясь к стене. — Посмотрю. Потом. Люцифер расплылся в улыбке. Он прекрасно видел, как дрогнули уши Аластора, как пальцы его здоровой руки чуть шевельнулись, словно уже тянулись к знакомым деталям. — Я так и знал! — он хлопнул в ладоши. — Чини сколько хочешь. Я принесу тебе все инструменты, какие найду. А если сломается что — не страшно, это же старьё, ты сам сказал. Он уже шёл к двери, когда Аластор бросил ему в спину: — Я не обещаю. — Знаю, — не оборачиваясь, отозвался Люцифер. — Но ты уже смотришь на него так, будто это твой ребёнок. Дверь закрылась. Аластор остался один. Он долго смотрел на приёмник. Потом, не выдержав, протянул руку и осторожно коснулся деревянного корпуса. Пальцы скользнули по гладкой поверхности, тёплой от ладоней Люцифера, нащупали трещину, потом ручку. Он крутанул её. Шкала дёрнулась. Где-то внутри что-то щёлкнуло — и затихло. Аластор выдохнул. В носу защипало от пыли, поднятой приёмником, или от чего-то другого. — Идиот, — прошептал он, глядя на прибор. — Притащил какую-то рухлядь... Но руки уже искали отвёртку, а в голове начинали складываться схемы.

***

Утро следующего дня застало их в необычной позе: Люцифер сидел на полу, скрестив ноги, и завороженно наблюдал, как Аластор «потрошит» старый радиоприёмник. Тот орудовал отвёрткой с пугающим изяществом — удивительно для того, кто ещё вчера брезгливо называл этот аппарат «старьём». — Нет, ты посмотри сюда, — Аластор ткнул пальцем в пыльную лампу, даже не глядя на Люцифера. — Видишь эти нити? Если они перегорели, лампа бесполезна. А эта... — он перевернул прибор, показывая сложное переплетение проводов, — это конденсатор. Если он вздулся, всё, каюк. — А почему они вздуваются? — Люцифер наклонился ближе, щурясь. — От перенапряжения. От времени. От того, что кто-то таскал технику по пыльным подвалам, пиная её ногами, — в голосе Аластора проскользнула привычная язвительность, но слишком мягкая, почти беззлобная. — Я её не пинал! — возмутился Люцифер. — Я аккуратно нёс! — Аккуратно, — фыркнул Аластор. — Я давно заметил, что бережность — не самая сильная ваша сторона. Люцифер хмыкнул, но не обиделся. Он смотрел, как длинные пальцы Аластора осторожно касаются деталей, как сосредоточенно сведены брови, как в глазах загорается тот самый огонёк, который он так редко видел раньше. — А это что? — Люцифер ткнул в круглую штуковину. — Это динамик. Если бы вы его не пробили своим «аккуратным» ношением, он бы работал. — Я ничего не пробивал! — Смотрите, — Аластор провёл пальцем по рваной бумажной мембране. — Вот дыра. Это сделали вы. Люцифер театрально обиделся и замолчал, сложив руки на груди. Аластор, не поднимая глаз, вдруг заговорил: — При жизни я не только был радиоведущим. Я хорошо разбирался в радиотехнике. — Его голос стал тише, ровнее. — Сам собирал похожие. Паяльник держал раньше, чем микрофон. Люцифер замер, боясь спугнуть момент. Он видел, как лицо Аластора на секунду осветилось тёплым воспоминанием — и тут же погасло, сменившись чем-то тяжёлым. Аластор отвёл взгляд. Уставился на лампу, но, кажется, не видел её. Перед глазами стояло другое. Кошмар не возвращался. После вчерашнего разговора Аластор провалился в сон быстро и неожиданно легко — без борьбы, без привычного внутреннего сопротивления. И проспал до самого утра. Без криков. Без крови на руках. Без ледяного шёпота за спиной. Мать не приходила. Впервые за долгое время тьма была просто тьмой. Пустой. Безликой. «Наверно, это к лучшему, — подумал он, когда сознание медленно всплывало на поверхность. — Лучше ничего, чем тот... ужас». — Когда мне было пятнадцать... — вырвалось вдруг. Он сам не понял, как заговорил. Слова просто выскользнули, помимо воли, помимо контроля. Он замолчал, испугавшись собственной смелости. Люцифер затаил дыхание. Его сердце пропустило удар. Он боялся шелохнуться, боялся, что любое движение спугнёт эту хрупкую откровенность. «Неужели он хочет рассказать?» — Я получил свою первую подработку на радио, — продолжил Аластор, не поднимая глаз. Он крутил в пальцах отвёртку, и её металлический блеск гипнотизировал. — Это было так волнительно. Его улыбка была широкой, почти детской, но Люцифер видел, как она неестественно растягивает губы. — Я восхищался радио, — голос Аластора стал тише, но в нём появилась та самая, знакомая теплота, которую Люцифер слышал только в редкие моменты. — Одним голосом человек мог передать всё: эмоции, настроение, саму суть новости. Без движущихся картинок. Без дешёвых эффектов. Только голос. Он замолчал. Отвёртка в его пальцах замерла. — Я возвращался домой с хорошей новостью, — сказал он, и голос его дрогнул. Он подкручивал какой-то винтик, не глядя, машинально. — Хотел, чтобы единственный дорогой мне человек знал об этом. Люцифер смотрел на него. В голове эхом отдавались те слова, что Аластор бормотал во сне — тонким, детским, надломленным голосом: «Не надо… Мама… я… это я виноват… Пожалуйста…» Они вонзились в его память в ту ночь и не отпускали до сих пор. Аластор замолчал надолго. Его рука, сжимавшая отвёртку, мелко дрожала. Он смотрел внутрь приёмника, но не видел ничего, кроме той кухни, того вечера, того ножа. — Он посмел тронуть её, — выдохнул он. Люцифер услышал, как скрипнула рукоять отвёртки под давлением крепко сжатой ладони. Голос был пустым. Выжженным. В нём не осталось эмоций — только констатация факта, высеченная на камне. Пауза. Длинная, тягучая, как патока. — Это было моё первое убийство. Слова упали в тишину, тяжёлые, как камни. Аластор не поднимал глаз. Ждал. Чего? Осуждения? Ужаса? Отвращения? «Зачем я это сказал? — мысль вонзилась острой иглой, вытесняя всё остальное. — Зачем, идиот? Ты только что дал ему ещё одно оружие против себя. Ещё одну слабость. Ещё один рычаг». Пальцы, сжимавшие отвёртку, побелели. «Он теперь знает. И сможет использовать это. Когда захочет. Как захочет. Ты сам отдал себя в его руки». Внутри всё похолодело. Перед глазами снова встала та кухня — кровь, нож, лицо матери, искажённое ужасом. А теперь рядом с этим образом возник Люцифер. Смотрящий. Оценивающий. Просчитывающий, как выгоднее применить эту информацию. «Зачем? — снова спросил он себя. — Зачем ты вообще начал этот разговор? Ты же знаешь, чем это кончается. Всегда одно и то же». Он сжал зубы, готовясь к неизбежному. К тому, что Люцифер сейчас скажет что-то, что подтвердит все его страхи. Что использует это. Что отшатнётся. Что посмотрит с тем самым выражением, которое Аластор видел тысячу раз, — брезгливость пополам с расчётом. Люцифер молчал. А потом тихо, твёрдо сказал: — Ты поступил правильно. У тебя не было выбора. Аластор дёрнулся. «Что?» В его взгляде отразилась вся внутренняя борьба. Среди боли и страха теплилась надежда — он пытался задушить её, похоронить под грузом прошлого, но она продолжала жить в каждом его вздохе, проглядывая сквозь руины его души. «Он не может так говорить. Это ловушка. Это самая изощрённая ловушка. Сначала принять, потом... потом...» Мысли путались, наскакивали друг на друга. Аластор смотрел на Люцифера и не находил в его лице ничего, кроме той самой, пугающей искренности. Ни расчёта. Ни игры. Ни тени превосходства. «Нет. Не верь. Не смей верить. Ты же знаешь — все так начинают. А потом...» Люцифер встретил этот взгляд. Медленно, очень медленно, чтобы не спугнуть, протянул руку и положил её на спину Аластора. Тёплую. Тяжёлую. Настоящую. Прикосновение было таким простым, таким обыденным, таким невероятным в своей обычности, что мысли Аластора — все эти липкие, колючие, параноидальные мысли — вдруг оборвались. Замерли. Растворились. Осталось только это: тепло чужой ладони сквозь тонкую ткань рубашки. Ритм чужого пульса, почти неощутимый, но реальный. Присутствие. Он здесь. Он не ушёл. Он... Аластор замер. Смотрел на Люцифера, не мигая, и в этом взгляде не было защиты. Только уязвимость. Только вопрос, на который он боялся услышать ответ. Люцифер не ответил словами. Просто чуть сильнее сжал пальцы на его спине. В комнате было тихо. Лампы радио мягко светились. Багровый рассвет за окном медленно заливал комнату. Аластор не сказал ни слова. Но его плечи перестали дрожать. И это было важнее любых признаний. — Лампа цела, — сказал он хрипло. — Конденсаторы тоже. Динамик придётся менять, но это не проблема. Если найдёте подходящий. Люцифер понял: разговор окончен. Аластор сказал всё, что мог сказать сегодня. И это было уже огромным шагом. — Найду, — ответил он просто. — Что угодно найду. Они сидели в тишине, возясь с радио. Аластор крутил ручку настройки, и где-то в глубине приёмника, сквозь шипение и треск, пробился слабый, далёкий голос. — Работает, — выдохнул Люцифер с благоговением. — Не совсем, — усмехнулся Аластор. И в этой усмешке не было горечи. Только усталое, тёплое что-то. Они слушали помехи. И в этом шуме было уютно. Когда радио наконец ожило, заполнив комнату тёплым, ламповым гулом, Люцифер смотрел на это чудо с таким восторгом, будто Аластор воскресил мёртвого. Что, в общем-то, было недалеко от истины — этот приёмник пролежал в подвале не меньше полувека. — Работает, — выдохнул Люцифер. — Чёрт возьми, Аластор, ты гений. — Я в курсе, — отозвался тот, но в голосе не было привычной язвительности. Он смотрел на прибор, и в его глазах плясали тёплые отсветы ламп. Люцифер крутанул ручку настройки. Эфир отозвался треском, шипением, обрывками далёких голосов. Где-то играла музыка, где-то кто-то говорил на незнакомом языке, где-то просто выла пустота. — Скажи что-нибудь, — попросил Люцифер. Аластор замер. — Что? — Ну, скажи что-нибудь. Для меня. — Люцифер смотрел на него с надеждой. — Ты же радиоведущий. Лучший в Аду, насколько я слышал. Хочу ощутить атмосферу живого эфира. «Хочу быть твоим единственным слушателем». Аластор молчал. Смотрел на микрофон — старый, допотопный, с облупившейся краской, но вполне рабочий. Рядом лежали наушники, которые он тоже приладил. Слишком долго он не выходил в эфир. Слишком долго его голос принадлежал лишь сделкам и просьбам, изредка оживая в этой комнате в немногословных беседах с Люцифером. Он медленно протянул руку, надел наушники. Мир сузился до тёплого гула в ушах. Знакомое, почти забытое ощущение. Люцифер бесшумно опустился на пол и замер, боясь даже выдохнуть. Наблюдал, как Аластор прикрыл глаза, как пальцы легли на регуляторы, как лицо его изменилось — стало собранным, сосредоточенным, но при этом... живым. Аластор наклонился к микрофону. — Добрый вечер, Ад, — сказал он. Голос его был ровным, будничным. Таким, каким он начинал тысячи эфиров. Но в нём уже прорезалась та самая, знакомая тысячам слушателей интонация — тёплая, чуть насмешливая, обещающая что-то интересное. — Давно не виделись. Некоторые из вас, возможно, решили, что Радио-демон наконец-то замолчал навеки. Спешу огорчить, мои дорогие грешники. Я просто брал небольшой... творческий отпуск. Он усмехнулся, и в этой усмешке Люцифер услышал первые нотки возвращающейся силы. И вдруг его накрыло. Это не было озарением. Не было вспышкой. Это было похоже на то, как поднимается вода в медленно затопляемом подвале — незаметно, неотвратимо, пока вдруг не понимаешь, что стоишь по горло. Он влюбился. Снова. Люцифер сбился со счёта, в какой раз это происходило. Всё это — от первого появления Аластора с его фальшивым радушием до редких взглядов на него настоящего, от его сломленного вида на пороге смерти до того первого за десятилетия искреннего срыва и бессильных ударов кулаками в грудь — слилось для него в единую картину. А сейчас... Люцифер смотрел, как Аластор склонился над микрофоном. Длинные пальцы привычно крутили ручки настроек, пока он говорил о хмурой погоде, нависшей над городом, и о последних событиях, что всколыхнули округу. Его голос лился ровно, но стоило ему задеть какой-то контакт и недовольно нахмуриться — губы беззвучно выругались, проклиная этот допотопный приёмник. Люцифер ловил каждое движение, каждую тень на его лице и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, невыносимо сладкое. «Я люблю его...» Мысль была простой. Очевидной. Неоспоримой. Люцифер закрыл глаза и выдохнул. Впервые за долгое время — не от усталости, а от принятия. «Я люблю его — со всей его паранойей, болью и этим бесконечным дерьмом за плечами. Люблю за то, что даже сквозь страх и маски иногда пробивается его настоящий свет». Он открыл глаза и снова посмотрел на Аластора. Тот, словно почувствовав взгляд, поднял голову. Их взгляды встретились. На секунду — всего на секунду — Аластор замер, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое. Не страх. Не защита. Люцифер улыбнулся. Такой до жути обычной улыбкой — простой, тёплой, немного глупой. Аластор нахмурился, отвернулся обратно к радио, но Люцифер успел заметить, как дрогнули уголки его губ. И в этот момент он понял окончательно. «Теперь я уже вряд ли смогу отречься от этой любви, — подумал он. — Даже если он снова начнёт меня отталкивать. Даже если он использует это против меня. Даже если он уйдёт. Это чувство останется. Навсегда». Странно, но эта мысль не пугала. Не вызывала привычного желания защититься, закрыться, уйти первым. Только спокойное, глубокое принятие. Люцифер откинул голову назад, прислонился затылком к холодному дереву кровати и прикрыл глаза. В комнате было тихо. Только тиканье часов, только редкие щелчки радиоприёмника, только дыхание двоих. «Я люблю тебя, Аластор, — подумал он. — И уже ничего с этим не сделаю». — За это время произошло много интересного. Но я расскажу вам не о политике, не о сделках и не о том, кого стоит бояться в этом цикле. Я расскажу вам историю. Аластор откинулся на подушки, расслабляясь. Глаза его блестели. — Жил-был один... скажем так, коллекционер. У него было всё: власть, влияние, целое королевство игрушек, с которыми он играл, когда ему становилось скучно. Но игрушки ему надоедали. Все до одной. Потому что они были... как бы это сказать... предсказуемыми. Люцифер нахмурился. Что-то в этой истории показалось ему знакомым. — И вот однажды в его коллекцию попала одна странная игрушка, — продолжал Аластор, и в его голосе зазвучали бархатистые нотки. — Сломанная, с зияющей дырой на брюшке, с жутким характером и манией величия. Она не хотела играть по правилам. Она кусалась, плевалась ядом и пыталась перевернуть всю коллекцию вверх дном. Люцифер замер. Сердце пропустило удар. — И коллекционер, вместо того чтобы выбросить эту бракованную игрушку в мусор, вдруг... заинтересовался. Он начал чинить её. Тратил на неё время, силы, те ресурсы, которые мог бы потратить на что-то более полезное. А игрушка всё не унималась — шипела, царапалась, пыталась доказать, что она не игрушка вовсе. Аластор сделал паузу, покрутил ручку настройки, словно настраиваясь на нужную волну. — И знаете, что самое смешное? — он улыбнулся. Широко, почти по-настоящему. — Игрушка в какой-то момент осознала, что починка больше не вызывает у неё прежнего отвращения. Что в этом дурацком, бессмысленном, совершенно нелогичном внимании есть что-то. Люцифер замер, боясь шелохнуться. Ему было неважно, кто ещё в этот миг настроился на частоту Радио-демона — весь этот эфир, до последнего звука, предназначался лишь одному слушателю. Аластор не поворачивал головы, но Люцифер чувствовал: каждое слово летит точно в цель. — И теперь эта игрушка сидит в мастерской коллекционера и думает: «А может, не так уж плохо быть чьей-то любимой игрушкой? Может, в этом и есть счастье?» — он хмыкнул. — Конечно, она никогда не скажет этого вслух. Но если коллекционер достаточно умён, он поймёт и без слов. Аластор замолчал. Эфир наполнился тишиной — тёплой, уютной, полной. — Это был ваш покорный слуга, Аластор, — сказал он наконец. — Спокойной ночи, Ад. Не скучайте без меня. Щелчок. Микрофон отключён. Тишина в комнате стала оглушительной. Люцифер сидел, не шевелясь. Смотрел на Аластора, который так и не повернулся, продолжая смотреть куда-то в сторону, на погасшие лампы приёмника. — Ты... — голос Люцифера сорвался. Он сглотнул. — Это было про— — Не знаю, о чём вы, — отозвался Аластор. И было в этом голосе что-то, от чего у Люцифера защемило в груди. Он мягко улыбнулся, встал и опустился на постель подле Аластора. — Можно? — спросил он, протягивая руку. Аластор смотрел на эту руку долго. Очень долго. Потом, почти незаметно, пожал плечами. Люцифер обнял его. Аластор сначала напрягся, упёрся руками ему в грудь — старый рефлекс. Но потом, медленно, словно преодолевая чудовищное сопротивление, его руки скользнули выше и легли на спину Люцифера. Не обняли — просто легли. Позволили себе эту маленькую слабость. — Ты не игрушка, — прошептал Люцифер куда-то в ткань рубашки. — Никогда не был. — Знаю, — глухо отозвался Аластор. — Но спасибо, что напомнили. В комнате тихо потрескивало радио, поймавшее далёкую, едва слышную мелодию. И в этом шуме было уютно.

***

Ночь опустилась на замок тихо, как падающий снег — если бы в Аду вообще бывал снег. Багровое зарево за окном сменилось густой, бархатной темнотой, в которой лишь изредка вспыхивали далёкие искры адских огней. В комнате было тихо. Люцифер ушёл, сославшись на готовку ужина и бог знает на что ещё; Аластор попросту перестал слушать. Они просто кивнули друг другу на прощание, и дверь закрылась. Аластор лежал в кровати, глядя в потолок. Спать не хотелось. Впервые за долгое время — не хотелось. Потому что он знал: кошмар больше не придёт. Он повернул голову. Радиоприёмник стоял на стуле у кровати — выключенный, тёмный, но всё ещё тёплый после долгой работы. Лампы остывали медленно, храня в себе эхо голосов. Аластор поднялся. Медленно, осторожно — слабость ещё не отпустила, но он уже мог двигаться без поддержки. Босые ступни коснулись холодного пола. Он сделал несколько шагов, опустился на колени перед приёмником. Долго смотрел на него. Он смотрел на погасшие лампы, на потёртую шкалу, на микрофон... сегодня он говорил в него не для Ада. Для себя. И для него. Он протянул руку, коснулся деревянного корпуса. Провёл пальцами по трещине, которую они не стали заделывать — она придавала прибору характер. И тихо, одними губами, почти беззвучно прошептал в выключенный микрофон: — Спасибо, что слушал. Он не знал, к кому обращены эти слова. К радиоприёмнику? К эфиру? К тому, кто сидел у кровати и слушал его историю, затаив дыхание? Наверное, ко всем сразу. За дверью Люцифер замер. Он не ушёл. Не смог. Не хотел. Просто стоял в коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, и слушал тишину. А потом сквозь неё пробился этот шёпот. Тихий, хриплый, надтреснутый — но такой искренний, что у Люцифера перехватило дыхание. «Спасибо, что слушал». Щёки вспыхнули жаром. Люцифер прижал ладонь к лицу, чувствуя, как под пальцами разливается тепло. Кровь слишком давно не приливала к его лицу, заставляя кожу гореть от непривычного смущения. Он вообще забыл, что это такое. Но сейчас — сейчас он стоял в коридоре собственного замка, как мальчишка, и чувствовал, как золотой румянец заливает щёки. В голове всплыли воспоминания. Бар, где они пили вместе — тогда, в самом начале, когда вражда только зарождалась. Дуэт, когда они музицировали — случайно, нелепо, но так тепло. Он думал, что те моменты были лучшими. Что они останутся в памяти как островки света в море ненависти. Но сейчас... Это намного лучше. Потому что тогда они были врагами, которые на минуту забыли о войне. А сейчас... сейчас Аластор сказал это не врагу. Не сопернику. Тому, кто просто был рядом. Люцифер оттолкнулся от стены и быстро, почти бегом, направился прочь от двери. Ему нужно было... что-то сделать. Что-то, что закрепит этот момент. Что-то, что создаст новое воспоминание — хорошее, тёплое, своё. Ноги сами принесли его в бар. Он не был здесь вечность. Бутылки пылились на полках, бокалы тускло поблёскивали в темноте. Но Люцифер точно знал, где искать. Рука сама потянулась к тёмному стеклу, к знакомой этикетке. Вино. То самое, которое они пили тогда. Он прихватил два фужера — тонких, хрупких, с золотым ободком — и решительно направился обратно. У двери своих покоев он остановился. Поднял руку. Постучал. И, не дожидаясь ответа, вошёл. Аластор сидел на кровати, уже успев вернуться и забраться под одеяло. В руках у него была книга — та самая, которую Люцифер притащил из библиотеки. Он поднял глаза, и в них мелькнуло удивление. — Зачем вы вообще стучитесь, если, во-первых, это ваша комната, а во-вторых, вы заходите даже не дождавшись ответа? — в голосе проскользнула привычная язвительность, но слишком мягкая, почти ласковая. — Ой, не делай вид, что ты против, — отмахнулся Люцифер, поднимая бутылку и фужеры. — Не хочешь? Он поставил вино на прикроватный столик. Фужеры звякнули, встречаясь с деревом. Аластор отложил книгу. Посмотрел на бутылку, потом на Люцифера. На его щеках всё ещё играл лёгкий румянец, который тот отчаянно пытался скрыть, но Аластор — Аластор замечал всё. — Я думал, вы помогаете мне восстановиться, а не наоборот, — сказал он. И улыбнулся. Просто улыбнулся — уголками губ, чуть заметно, но тепло. А потом подвинулся в кровати, освобождая место. Люцифер замер на секунду. Потом улыбнулся в ответ — широко, открыто, по-дурацки счастливо. Сел рядом, откупорил бутылку, разлил вино по фужерам. — Ну, — сказал он, протягивая Аластору бокал, — предупреждаю: вино старое. Может быть, это уксус. — Вы проверяли? — Нет. — И предлагаете мне стать дегустатором? — А почему нет? Ты же у нас специалист по риску. Тем более мы уже пили это однажды. «Не хочешь продолжить наше алкогольное рандеву в другом месте?» «До скорой встречи, Ваше Величество!» «Я люблю тебя, Бэмби...» «Я знаю». Аластор фыркнул, но бокал взял. Осторожно понюхал, прищурился. — Пахнет вином, — заключил он. — Пока не уксус. — Смелее. — Только после вас. Люцифер закатил глаза и сделал глоток. Поморщился. Прислушался к ощущениям. — Ну... пить можно. — Он посмотрел на Аластора. — Если закусывать. — Чем? Воздухом? — А чем плох воздух? Бесплатно, всегда под рукой. Аластор усмехнулся — коротко, но тепло. Сделал глоток. Чуть поморщился, но кивнул. — Сойдёт. Для королевского погреба могло быть и лучше. — Эй, этот погреб старше меня! — возмутился Люцифер. — Там такие экземпляры есть, что музейные работники удавились бы от зависти. — И вы тащите оттуда это? — Это — с нижней полки. Я просто... Аластор хмыкнул и перебил: — Не достали до верхней полки? — Так пошёл бы и помог, раз такой умный. — Но вы-то умнее, раз даже не догадались попросить. — Просто не хочу тревожить пациента, — парировал Люцифер, — а не то от слабости на ровном месте упадёшь. — Я падаю, потому что меня травили ангельским ядом, а не потому что я слабый. — Оправдания, оправдания... Аластор закатил глаза, но в уголках его губ пряталась улыбка. Он сделал ещё глоток и вдруг, не сдержавшись, фыркнул. — Что? — насторожился Люцифер. — Пустяки. Просто вообразил, как вы копошитесь в этом погребе. В своём лучшем костюме, весь в пыли, с фонариком в зубах... Смешно тянетесь к верхней полке на цыпочках, совершенно позабыв, что у вас есть крылья. — Я не брал фонарик! — возмутился Люцифер. — Я магией светил! И там, кстати, пылища — крыльями я бы только её на себя стряхнул. — О, простите, конечно. Магический свет и пыль кругом. Это всё меняет. Люцифер попытался сохранить серьёзное лицо, но не выдержал — рассмеялся. Коротко, звонко, совсем по-человечески. Аластор дёрнул уголком губ, потом хмыкнул, потом — неожиданно для самого себя — тоже засмеялся. Тихо, сдержанно, но засмеялся. Они сидели в темноте, пили вино, которое могло быть уксусом, и смеялись над тем, над чем нормальные люди не смеются. И это было хорошо. — Что-то мне это напоминает... — сказал Люцифер, отсмеявшись. Аластор замолчал. Улыбка ещё блуждала на его губах, но он отвёл взгляд — куда-то в сторону, на погасшее радио, на пляшущие тени, куда угодно, только не на Люцифера. Тишина повисла между ними. Не тяжёлая, не напряжённая. Просто тишина, полная понимания. Это напоминало им обоим о бесчисленных вечерах, когда единственным общим языком становилась бутылка, стоящая между ними. Стекло звонко встречалось с краями стаканов, и под этот тихий ритуал они пили за всё сразу. За здравие — хрипло желая друг другу не сломаться: Аластор — чтобы его инструмент исправно работал, а Люцифер — искренне, без задней мысли. За успехи Чарли, чей свет тянул их из тьмы. За победы, что доставались слишком дорогой ценой. И за потери, которые научили их молчать и понимать без слов. А сейчас... Аластор потянулся к бутылке. Долил вино в оба фужера — ровно до одного уровня, до края, до золотого ободка. Посмотрел на Люцифера. В его глазах — красных, усталых, но таких живых — не было защиты. Только то, чему он так долго не давал имени. Он поднял бокал. — За новые воспоминания, — сказал он тихо. Люцифер смотрел на него. На этого сломанного, сильного, невыносимого, такого родного демона. И чувствовал, как в груди разливается тепло. — За новые, — эхом отозвался он. Они чокнулись. Тонкий хрусталь отозвался нежным звоном. В комнате было тихо. Только тиканье часов, только дыхание двоих, только редкие глотки вина. И в этой тишине было всё, что они не могли сказать словами. В груди у обоих разгоралось тепло. Люцифер утонул в этом чувстве с головой. Оно было таким знакомым и таким желанным. «Надеюсь, когда-нибудь он сможет испытать то же, что и я…» — с нежностью, почти благоговейной, подумал он. Ему казалось, что если Аластор сможет открыться этому теплу, то все маски спадут, оставив лишь того, кто прячется за радиопомехами. Аластор чувствовал это тепло как угрозу своему привычному миру. Оно размягчало, лишало бдительности, заставляло верить в то, во что верить нельзя. «Надеюсь, в этот раз я не стану очередным должником», — пронеслась привычная, навязчивая мысль. Должником чувств, должником эмоций. Он не любил быть должным. Но вино было слишком хорошим, а тишина — слишком уютной. Аластор поймал себя на том, что его губы снова тронула улыбка — сегодня она появлялась слишком часто, почти расслабленная, непривычно тёплая. «К чёрту», — решил он, делая глоток. «К чёрту всё это. Хотя бы сегодня». И тепло внутри согласно кивнуло, сворачиваясь клубком где-то под сердцем. — Знаете, — начал внезапно Аластор, глядя в свой бокал, — я, кажется, начинаю понимать, почему вы всё это делали. — Почему? — тихо спросил Люцифер. — Потому что быть с кем-то... даже в тишине... лучше, чем быть одному. Люцифер промолчал. Только улыбнулся — мягко, благодарно.