Бабочка?

Визит в больницу был назначен на раннее утро. Валерия не спала всю ночь, прислушиваясь к собственному телу. Тошнота стала привычным спутником, но теперь к ней добавилось смутное, необъяснимое беспокойство. Что-то было не так. Что-то, о чём она не решалась спросить. Виктория лично сопровождала её. В машине они сидели молча, но рука президентки всё время сжимала ладонь Валерии, поглаживала большим пальцем. Жест собственнический и одновременно… заботливый. Валерия уже перестала понимать, где кончается одно и начинается другое. Больница была частной, элитной, с идеально чистыми коридорами и персоналом, который смотрел на Волкову с благоговейным ужасом. Валерию провели в кабинет, где уже ждала целая комиссия врачей — гинеколог, генетик, терапевт. Слишком много для простой проверки. — Подожди меня здесь, — Виктория поцеловала её в висок. — Врачи всё объяснят. Я скоро вернусь. Она вышла, и Валерия осталась одна перед медицинским консилиумом. Женщина-гинеколог, пожилая, с усталыми глазами, первой нарушила молчание. — Валерия Сергеевна, — начала она осторожно. — У нас для вас… новости. Вы беременны. Валерия моргнула. Слова не складывались в смысл. — Что? — переспросила она, думая, что ослышалась. — Это невозможно. Я… мы с ней… я не могу забеременеть от женщины. — В обычных обстоятельствах — да, — вмешался генетик, молодой мужчина с нервным тиком. — Но здесь… ситуация не совсем обычная. Он развернул к Валерии монитор, на котором были какие-то схемы, графики, спирали ДНК. — Виктория Владимировна распорядилась провести процедуру ЭКО с использованием её генетического материала. Но поскольку речь идёт об однополой паре, мы применили революционную методику. Из соматических клеток Виктории Владимировны, а именно из фибробластов кожи, мы выделили ядро. Затем, используя технологию CRISPR-Cas9 и ряд вспомогательных процедур, мы подвергли клетки репрограммированию. Мы подавили экспрессию Х-хромосом и активировали гены, ответственные за формирование мужского фенотипа в половых клетках. По сути, мы создали функциональный сперматозоид из клетки кожи Виктории Владимировны, несущий её генетический код. Затем мы провели оплодотворение вашей яйцеклетки. Эмбрион с двойным генетическим набором — ваш и Виктории Владимировны — был подсажен вам во время вашего пребывания в стационаре. Тишина в кабинете стала абсолютной. Валерия смотрела на врача, на экран, на свои руки — и не могла пошевелиться. Слова складывались в предложения, но смысл ускользал, распадался на куски. — Вы хотите сказать… — голос её дрогнул. — Вы хотите сказать, что ребёнок… наш? Её и мой? — Совершенно верно, — кивнул генетик с отвратительной гордостью в голосе. — Биологический ребёнок двух матерей. Первый успешный случай в мировой практике. Валерия вскочила. Её затошнило — на этот раз не от беременности, а от осознания. Её тело использовали. Снова. Без спроса. Без согласия. Она была бессознательным инкубатором для генетического эксперимента. — Где она? — прохрипела она. — Где Волкова? — Виктория Владимировна ожидает в соседней комнате, но мы рекомендовали бы вам… Валерия не дослушала. Она выбежала в коридор, заметалась, ища выход. Охрана возникла мгновенно — двое мужчин в чёрном загородили путь к лестнице. — Пропустите! — закричала она. — Я требую!.. — Валерия Сергеевна, вернитесь в палату, пожалуйста, — голос охранника был вежливым, но стальным. Она попыталась прорваться. Её взяли под руки — аккуратно, но неумолимо — и повели обратно. Она кричала, вырывалась, но силы были неравны. Её втолкнули обратно в кабинет, и дверь закрылась. Она стояла, тяжело дыша, прижав руки к животу. Там, внутри, росла жизнь. Жизнь, созданная насильно, как и всё в этом аду. Дверь снова открылась. Вошла Виктория. Она была… сияющей. Счастливой. Глаза её светились такой радостью, какой Валерия никогда в них не видела. — Милая, — начала она, протягивая руки. — Я знаю, это шок. Но пойми, я… — Ты больная, — перебила Валерия. Голос её был тихим, но в нём звучала такая ненависть, что даже охрана за дверью, наверное, почувствовала. — Ты психически больная. Ты использовала моё тело, пока я была без сознания. Ты превратила меня в инкубатор. Ты… Виктория подошла ближе. Валерия отшатнулась, упёрлась спиной в стену. — Не подходи. Но Волкова подошла. Она взяла лицо Валерии в ладони — и поцеловала. Нежно, мягко, почти умоляюще. Валерия замерла, парализованная этим абсурдом. Её только что лишили права на собственное тело, а её целуют, как любимую. — Я знаю, что ты злишься, — прошептала Виктория, отрываясь от её губ. — Ты имеешь право. Но послушай меня. Только послушай. Она обняла Валерию, прижала к себе, гладя по спине. — Я сделала это, потому что люблю тебя. По-настоящему. И я хотела, чтобы у нас было что-то своё. Что-то, что навсегда свяжет нас. Чтобы ты никогда не захотела уйти. Чтобы ты знала: часть меня всегда будет с тобой. Внутри тебя. — Это чудовищно, — выдохнула Валерия, но руки её уже не отталкивали. Тело предавало быстрее разума. — Ты не имела права. — Я имею право на всё, — мягко ответила Виктория. — Я — власть. Но дело не в праве. Дело в том, что я хочу быть с тобой. Всегда. И я дала тебе самое ценное, что у меня есть — свою кровь, свои гены. Нашего ребёнка. Она отстранилась, заглянула в глаза. — Поехали домой. Поговорим там. Хорошо? Валерия молчала. Говорить было нечего. Всё уже было сказано. И не сказано. --- Дорога домой прошла в полном молчании. Валерия смотрела в окно, на проплывающие мимо леса и поля, и думала о том, что свобода — это иллюзия. Всегда была иллюзией. Особенно для неё. Виктория, напротив, была в прекрасном настроении. Она улыбалась, напевала что-то под нос, иногда поглядывала на Валерию с таким выражением, с каким смотрят на драгоценный, только что приобретённый экспонат. В особняке Валерия сразу ушла в свою комнату — теперь уже их общую комнату — и легла на кровать, отвернувшись к стене. Виктория не мешала. Она принесла чай, поставила на тумбочку, села в кресло у окна и просто сидела, глядя на неё. День сменялся вечером. Валерия не проронила ни слова. Виктория не настаивала. Она читала какие-то бумаги, отвечала на звонки, но каждые пять минут поднимала глаза, чтобы посмотреть на Валерию. С тем самым сияющим, счастливым выражением. Ночью, когда Валерия уже думала, что Виктория уснула в своём кресле, та подошла к кровати, легла рядом и обняла её со спины. — Я знаю, что ты считаешь меня чудовищем, — тихо сказала она. — Может, я и есть чудовище. Но знаешь что? Валерия молчала. — Ты ни разу не спросила о своём муже. Ни разу за всё это время. Ты не плакала по нему. Не звала его. Не просила передать весточку. — Губы Виктории коснулись её затылка. — Потому что ты уже забыла его. Потому что он ничего для тебя не значит. Потому что ты уже моя. Всем сердцем. Ты просто боишься себе в этом признаться. Валерия замерла. Это было правдой. Ужасной, стыдной правдой. Дмитрий… она почти не вспоминала его. Его лицо стёрлось, голос забылся. Осталась только тупая боль потери, но не по нему — по той жизни, которая могла бы быть. — Всё хорошо, — прошептала Виктория, прижимаясь крепче. — Всё будет хорошо. Ты, я и наш малыш. Мы — семья. Самая настоящая. Она поцеловала Валерию в плечо и через минуту задышала ровно — уснула. Валерия лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Рука её сама собой легла на живот. Там, внутри, росла жизнь. Часть её. Часть Волковой. Часть этого безумия. Она не знала, что чувствовать. Ненависть? Отвращение? Или ту странную, болезненную нежность, которая просыпалась в ней каждый раз, когда Виктория обнимала её вот так — по-хозяйски и одновременно беззащитно? Ответа не было. Только тишина, темнота и тепло чужого тела, прижимающегося к ней во сне.