Бабочка?

Первая ночь в палате была бессонной. Алиса просыпалась каждый час — требовала есть, требовала внимания, требовала, чтобы её взяли на руки. Валерия, несмотря на швы и слабость, вставала, брала дочь, прижимала к груди. Виктория была рядом — подавала воду, поправляла подушки, смотрела на них с таким выражением, будто видела чудо. К утру пришла медсестра — женщина средних лет с мягкими движениями и спокойным голосом. — Пора кормить, — сказала она, помогая Валерии устроиться поудобнее. — Вы пробовали уже? — Ночью, — ответила Валерия. — Но кажется, у неё не очень получалось. — Первый раз всегда сложно. Давайте попробуем вместе. Она помогла приложить Алису к груди. Девочка сначала крутила головкой, не понимая, что от неё хотят, потом инстинкт сработал — маленький ротик захватил сосок, и по палате разнёсся тихий, ритмичный звук сосания. Валерия смотрела на дочь и чувствовала, как по телу разливается тепло. Странное, ни с чем не сравнимое чувство — она кормит своего ребёнка. Она даёт ему жизнь. Каждой каплей молока. — Какая ты красивая, — прошептала Виктория, сидя рядом на стуле. — Обе. Она протянула руку, чтобы коснуться щеки Валерии, но та перехватила её взгляд и покачала головой. Виктория опустила руку. — Я просто хочу быть рядом, — сказала она тихо. — Смотреть. Восхищаться. Валерия не ответила. Она смотрела на дочь, на её серьёзное личико, на крошечные пальчики, сжимающиеся в кулачки. Алиса сосала молоко, причмокивая, и это был самый прекрасный звук на свете. — Знаешь, чего я хочу? — вдруг сказала Валерия. — Чего? — Виктория подалась вперёд. — Шаурму. Самую обычную, с курицей, с чесночным соусом, из ларька на вокзале. Я год её не ела. Виктория удивлённо моргнула, потом рассмеялась — искренне, открыто. — Шаурму? Ты хочешь шаурму? — Да. Очень. — Будет тебе шаурма. Я лично съезжу и привезу. Самую лучшую. С проверкой каждого ингредиента. — Не надо проверок. Просто шаурму. — Хорошо. Просто шаурму. Алиса наелась и задремала на руках у Валерии. В палате было тихо, только слышалось ровное дыхание малышки и далёкие звуки больничной жизни за дверью. Виктория смотрела на них, и на её лице застыло выражение такого блаженства, что Валерии стало почти неловко. — Ты как ребёнок, — сказала она. — Сияешь. — Я и есть ребёнок. Впервые в жизни. Впервые я по-настоящему счастлива. Вдруг Алиса открыла глаза. Широко, осмысленно, как будто проверяя, всё ли в порядке. Посмотрела на Валерию, потом перевела взгляд на Викторию. Её личико сморщилось — и она зашлась плачем. Громким, требовательным, не терпящим возражений. — Что? Что случилось? — Виктория вскочила. — Почему она плачет? — Может, хочет есть ещё, — предположила Валерия, но Алиса отворачивалась от груди, продолжая кричать. Пришла медсестра, взяла малышку, проверила подгузник, покачала на руках. — Всё в порядке, — сказала она. — Просто капризничает. Бывает. Наверное, ей не понравилось, что её разбудили. — Мы не будили, — растерянно сказала Виктория. — Она сама открыла глаза. — Значит, что-то приснилось. Уложите её в кроватку, пусть поспит отдельно. Иногда детям нужно своё пространство. Она помогла переложить Алису в прозрачную больничную кроватку на колёсиках. Девочка ещё всхлипывала, но уже тише, и через минуту затихла, нахмурив во сне крошечные бровки. Виктория стояла у кроватки, глядя на дочь. На её лице было странное выражение — смесь обожания и лёгкой обиды. — Она на меня посмотрела и заплакала, — сказала она тихо. — Ты заметила? Сначала на тебя — молча, потом на меня — и в слёзы. — Ей всего один день, — усмехнулась Валерия. — Она ещё не умеет строить гримасы. — Умеет. Посмотри на неё сейчас. Она даже во сне недовольна. Валерия посмотрела. Алиса лежала, насупившись, с плотно сжатыми губками, и в этом выражении действительно читалось что-то... знакомое. Что-то от Виктории, когда та подписывала указы, которые ей не нравились. — Вылитая ты, — сказала Валерия. — Такая же упрямая. Виктория просияла. — Правда? Ты правда так думаешь? — Правда. Та же мина. «Я недовольна миром, и мир это узнает». Они рассмеялись — впервые вместе, по-настоящему. Алиса во сне вздрогнула, но не проснулась. Через час пришёл врач. Пожилой мужчина с аккуратной седой бородой и внимательными глазами. — Как себя чувствуете? — спросил он, изучая карту. — Нормально, — ответила Валерия. — Швы болят, но терпимо. — Это пройдёт. Главное — соблюдать покой и не напрягаться. — Он посмотрел на Викторию. — Вы будете находиться здесь? — Да, — ответила та. — Всё время. — Хорошо. Уход за ребёнком сейчас ляжет в основном на вас. Маме нужно восстанавливаться. — Я справлюсь. Врач кивнул и повернулся к Валерии: — Вы пробудете в больнице девять дней. Это стандартный срок после кесарева сечения. Мы будем наблюдать за вами и за малышкой, проверим все показатели, убедимся, что нет осложнений. Потом, если всё будет хорошо, выпишем домой. Девять дней. Девять дней в этой стерильной палате, с Викторией рядом, с Алисой на руках. Девять дней, чтобы привыкнуть к мысли, что она мать. Что у неё есть дочь. Что всё изменилось. — Хорошо, — сказала Валерия. — Я поняла. Врач ушёл. Виктория снова села рядом, взяла Валерию за руку. — Девять дней, — повторила она. — А потом домой. В нашу детскую. Я уже всё подготовила. Кроватку, пеленальный столик, игрушки. Много игрушек. Ты увидишь, ей понравится. — Ей один день. Ей всё равно, какие игрушки. — Ей не всё равно. Она моя дочь. Она будет ценить прекрасное. Валерия посмотрела на неё. На эту женщину, которая год назад пытала её, уничтожила всех её друзей, держала в плену. И которая сейчас говорила о детской кроватке с таким восторгом, будто это самое важное в мире. — Ты правда думаешь, что мы сможем? — спросила она тихо. — Семья? Всё это? Виктория замерла. Потом ответила — серьёзно, без тени улыбки: — Я не знаю. Но я буду пытаться каждый день. Каждую минуту. Ради неё. И ради тебя. Валерия отвернулась к окну. За стеклом был виден кусочек неба — серого, больничного, но всё же неба. — Принеси шаурму, — сказала она. — Очень хочется. Виктория встала, поцеловала её в макушку (Валерия позволила), потом наклонилась к кроватке и поцеловала воздух над спящей Алисой. — Я скоро вернусь. Люблю вас. Она вышла, и в палате стало тихо. Валерия смотрела на дочь, на её безмятежное личико, и думала о том, что через несколько месяцев, если всё пойдёт по плану, она увезёт её в Англию. Подальше от всего этого. Подальше от Виктории. Но чем больше она думала об этом, тем меньше хотела уезжать. — Что же ты со мной делаешь? — прошептала она, обращаясь к спящей девочке. — И что ты делаешь с ней? Алиса во сне улыбнулась — лёгкой, мимолётной улыбкой новорождённого. И Валерия поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно.