Бабочка?

Девять дней в больнице превратились в испытание. Не для Валерии — для Виктории. Алиса оказалась капризной. Не просто капризной — требовательной, шумной, не терпящей возражений. Она просыпалась каждые два часа, требовала грудь, требовала внимания, требовала, чтобы её носили на руках. Но самое странное было в другом. Когда в палату входила Виктория, Алиса открывала глаза, смотрела на неё — и её личико искажала гримаса недовольства. Она не плакала, нет. Просто смотрела с таким выражением, будто говорила: «Опять ты?». — Ты видишь? — в отчаянии шептала Виктория. — Она меня не любит. — Ей девять дней, — устало отвечала Валерия. — Она ещё никого не любит. — Нет, она тебя любит. Когда ты берёшь её, она затихает. А когда я подхожу — смотрит, как на врага. — Может, у неё просто характер такой. — Характер? В девять дней? — Ты сама говорила — моя дочь. Значит, упрямая. Виктория задумалась. Потом медленно улыбнулась. — Значит, она меня проверяет. Хочет знать, выдержу ли я. — Выдержишь? — Придётся. Ночи были самым тяжёлым временем. Алиса просыпалась в два, в четыре, в шесть. Кричала так, что, казалось, стены дрожали. Валерия, обессиленная после операции, едва могла подняться. И каждый раз, когда она пыталась встать, Виктория оказывалась быстрее. — Лежи, — говорила она, уже подходя к кроватке. — Я сама. — Ты не сможешь покормить. — Подержу. Успокою. Принесу тебе, когда надо. Она брала Алису на руки, и девочка заходилась ещё громче. Но Виктория не отдавала. Она носила её по палате, покачивала, пела что-то тихое, почти неслышное. Иногда это помогало — через полчаса Алиса затихала, уткнувшись носом в плечо женщины, которую, казалось, не переносила. — Почему ты не спишь? — спросила Валерия как-то ночью, глядя, как Виктория меряет шагами палату с ребёнком на руках. — Потому что вы обе — моё всё. Я не могу спать, когда вы не спите. — Ты устанешь. — Я президент. Я привыкла не спать. — Сейчас ты не президент. Ты мать. Виктория остановилась. Посмотрела на Валерию долгим, странным взглядом. — Спасибо, — сказала она тихо. — За эти слова. — За какие? — Что назвала меня матерью. Валерия отвернулась. Сказала это не подумав. Вырвалось. — Иди спать, — буркнула она. — Я сама с ней посижу. — Нет. Ты будешь спать. А я буду сидеть. И слушать, как она дышит. Она села в кресло у окна, прижимая к себе уже заснувшую Алису. За окном занимался рассвет — серый, больничный, но всё же рассвет нового дня.На пятый день в палату принесли телевизор. Виктория распорядилась — сказала, что Валерии нужно отвлекаться, смотреть что-то, кроме стен и ребёнка. Валерия включила новости. Просто так, для фона. И замерла. На экране была Виктория. Она стояла на трибуне, в строгом костюме, с идеальной осанкой, и говорила о чём-то важном — о международных отношениях, о санкциях, о развитии экономики. Голос её был твёрдым, взгляд — стальным. Она была президентом. Властным, жёстким, не терпящим возражений. — ...мы не позволим никому вмешиваться во внутренние дела нашей страны. Ответ будет жёстким и адекватным. Любые попытки дестабилизации будут пресекаться самым решительным образом... Валерия смотрела на экран и не узнавала женщину, которая пять минут назад баюкала их дочь и пела колыбельную. На экране был политик. Здесь, в палате, была мать. Алиса на руках заворочалась, открыла глаза. Посмотрела на экран, где говорила Виктория, и вдруг затихла. Смотрела внимательно, будто пытаясь понять, кто эта женщина и почему она так странно выглядит. — Узнаёшь? — тихо спросила Валерия. — Это твоя вторая мама. Только сейчас она работает. Алиса перевела взгляд на дверь, за которой скрылась Виктория — пошла за очередной порцией шаурмы, которую теперь приносила каждый день, несмотря на протесты врачей. Потом снова на экран. И вдруг улыбнулась. Лёгкой, мимолётной улыбкой, которую Валерия уже научилась ловить. — Что? — удивилась она. — Тебе нравится, когда она такая? Строгая? Алиса не ответила. Она заснула, причмокивая во сне. Вечером, когда Виктория вернулась с очередного совещания по видео-связи (она проводила их из соседней комнаты, чтобы не беспокоить), Валерия сказала: — Твоя дочь смотрела твой репортаж. По телевизору. Виктория замерла. — И как? — Улыбалась. Виктория медленно, будто боясь спугнуть, подошла к кроватке. Алиса спала, нахмурив бровки. — Она улыбалась, глядя на меня? — переспросила Виктория. — Да. На ту тебя. Которая на трибуне. Виктория посмотрела на экран телевизора, потом на дочь. В её глазах было что-то странное — смесь гордости и боли. — Значит, она любит президента. А маму — нет. — Она просто ещё не знает тебя, — сказала Валерия. — Дай ей время. — А ты? — Виктория повернулась к ней. — Ты меня знаешь. Ты дашь мне время? Валерия молчала долго. Потом ответила: — Я уже даю. Разве нет? Виктория подошла, села на край кровати. Осторожно, боясь сделать лишнее движение, взяла Валерию за руку. — Спасибо, — сказала она. — За всё. За неё. За то, что терпишь меня. За то, что не сбежала. — Ещё не вечер, — усмехнулась Валерия. — Я знаю. Но я буду бороться. За каждый твой день. За каждый взгляд. За каждую минуту рядом. Она наклонилась и поцеловала Валерию в лоб — легко, почти невесомо. Валерия позволила. А Алиса во сне вдруг вздохнула и повернулась на другой бок, будто говоря: «Ну наконец-то вы хоть немного успокоились». Ночью снова был крик. Алиса требовала внимания, и Виктория снова вставала, брала её на руки, носила по палате. Валерия смотрела на них из-под полуприкрытых век — на женщину, которая могла уничтожить целый дом с людьми, и которая сейчас баюкала капризного ребёнка с такой нежностью, будто ничего важнее в жизни не было. — Ты жестокий человек, — прошептала Валерия. — Ты убивала. Ты пытала. Ты держала меня в плену. Виктория замерла. Не обернулась. — Я знаю. — Но сейчас... сейчас я не знаю, кто ты. Виктория медленно повернулась. На руках у неё спала Алиса, уткнувшись носом в плечо. — Я та, кто любит вас, — сказала она. — Всё остальное — просто работа. Просто власть. Просто необходимость. Вы — моя жизнь. Валерия закрыла глаза. Спорить не было сил. Да и желания — тоже. В палате было тихо. За окном занимался новый день. Шестой день из девяти. Четыре осталось до возвращения домой. До новой жизни. Которая всё меньше походила на тюрьму и всё больше — на то, чего Валерия никогда не имела. На семью.