Бабочка?

Девятый день в больнице стал последним. Врачи провели финальный осмотр, проверили швы, взяли анализы, посмотрели Алису — всё было в порядке. Здоровы. Обе. — Можете ехать домой, — сказал главный врач, улыбаясь. — Но помните: никаких нагрузок, никакого стресса. Первые два месяца — полный покой. Малышка должна привыкнуть к новому месту, а мама — восстановиться. Виктория кивнула, но Валерия видела, как её рука сжимается в кулак. «Никакого стресса». Легко сказать. Её жизнь последний год состояла из одного сплошного стресса. Сборы заняли полчаса. Алиса спала в своей переноске, закутанная в белое одеяло с вышитыми цветами. Валерия надела просторное платье, скрывающее послеоперационный рубец, и почувствовала себя почти человеком. Почти свободной. Машина ждала у служебного входа. Чёрный внедорожник с тонированными стёклами, охрана в штатском. Виктория помогла Валерии сесть, сама устроилась рядом, держа на коленях переноску с Алисой. — Всё будет хорошо, — сказала она, глядя на спящую дочь. — Я обещаю. Валерия молчала. Она смотрела в окно, на проплывающие мимо дома, деревья, людей. Людей, которые не знали, кто сидит в этой машине. Которые никогда не узнают. — Ты слышишь меня? — Виктория коснулась её руки. — Слышу. — Ты боишься? — Не знаю. Наверное. Виктория сжала её пальцы. — Я буду беречь вас. Обеих. Ты мне веришь? Валерия посмотрела на неё. На эту женщину, которая разрушила её жизнь, а теперь пыталась построить новую. На её глаза — серые, как у Алисы. На её губы, которые целовали шрамы на её теле. — Я пытаюсь, — ответила она. Этого было достаточно. --- Особняк встретил их тишиной. Охрана разошлась по постам, прислуга исчезла в недрах здания. Виктория сама несла переноску с Алисой, поднимаясь по лестнице на второй этаж. — Идём, я покажу. Детская была готова. Светло-зелёные стены — именно такой оттенок выбрала Валерия. Белая кроватка с балдахином, пеленальный столик, комод с распашонками и ползунками, полки с игрушками. Над кроваткой висел мобиль — разноцветные бабочки, медленно кружащиеся под потолком. — Ты сделала это, — тихо сказала Валерия, оглядываясь. — Мы сделали это, — поправила Виктория. — Ты выбрала цвет. Она поставила переноску на пеленальный столик, осторожно достала Алису. Девочка проснулась, открыла глаза — и снова нахмурилась, глядя на Викторию. — Опять, — вздохнула президентка. — Ну почему ты так на меня смотришь? Я же не кусаюсь. Алиса дёрнула ножкой и отвернулась. — У неё характер, — усмехнулась Валерия. — С кого бы это? — Не знаю. Наверное, с тебя. — А глаза — твои. Виктория замерла. Посмотрела на дочь, на её серые глаза, которые смотрели куда-то в сторону с выражением королевского недовольства. — Ты правда так думаешь? — Правда. Она вылитая ты, когда подписываешь указы, которые тебе не нравятся. Виктория рассмеялась — тихо, боясь разбудить, но искренне. — Тогда мне придётся научиться договариваться с ней. Как с иностранными делегациями. — Тяжелее будет. — Знаю. Но я справлюсь. Она положила Алису в кроватку, подоткнула одеяло. Девочка вздохнула, нахмурилась ещё сильнее и закрыла глаза. — Спит? — спросила Валерия. — Спит. Смотрит на меня, как на врага народа, и спит. — У неё просто режим. — Режим? Ей девять дней! — И она уже знает, кто тут главный. Виктория обернулась. Посмотрела на Валерию долгим, внимательным взглядом. — И кто же тут главный? — Не ты. Это точно. Они стояли в полумраке детской, глядя друг на друга. Между ними была кроватка с ребёнком, месяцы боли и ненависти, и что-то ещё. Что-то, чему Валерия боялась дать имя. — Я хочу, чтобы ты знала, — сказала Виктория тихо. — Я не буду тебя трогать. Не буду принуждать. Ни к чему. Ты сама решишь, когда будешь готова. Если будешь. — Я не готова. И не знаю, буду ли. — Я подожду. Сколько нужно. Она вышла из детской, оставив Валерию одну с Алисой. Валерия подошла к кроватке, посмотрела на дочь. На её безмятежное личико, на пухлые губки, на крошечные пальчики, сжимающие край одеяла. — Что же нам делать, маленькая? — прошептала она. — С тобой. С ней. С собой? Алиса не ответила. Она спала, и ей снились, наверное, молочные сны. А Валерия стояла и думала о том, что через несколько месяцев, если всё пойдёт по плану, она заберёт дочь и уедет. В Англию. К свободе. К новой жизни. Но чем больше она думала об этом, тем меньше хотела уезжать. Ночью Алиса проснулась в три. Кричала так, будто её резали. Валерия, ещё слабая после операции, попыталась встать, но Виктория опередила её. — Лежи, — сказала она, уже накидывая халат. — Я сама. — Ты не сможешь её покормить. — Подержу. Успокою. Принесу тебе. Она взяла Алису на руки. Девочка заорала ещё громче, выгибаясь дугой, будто её пытали. — Тише, тише, маленькая, — шептала Виктория, покачиваясь. — Я же с тобой. Я не сделаю тебе больно. Никогда. Алиса не унималась. Кричала, краснела, задыхалась от крика. Виктория носила её по комнате, пела колыбельную — ту самую, которую пела ей мать в детстве, в другой жизни. — Спи, моя радость, усни... — голос её был низким, мягким, почти гипнотическим. Через пятнадцать минут Алиса затихла. Не потому, что уснула — потому что устала кричать. Она лежала на руках у Виктории, глядя на неё исподлобья, и в этом взгляде было столько недоверия, что у Валерии сжалось сердце. — Ты победила, — прошептала Виктория, прижимая дочь к груди. — Ты самая упрямая девочка на свете. Но я не сдамся. Я буду любить тебя, даже если ты будешь плеваться. Алиса вздохнула и закрыла глаза. Виктория отнесла её к Валерии, помогла приложить к груди. Девочка схватила сосок с жадностью, будто не ела сто лет. — Она будет трудным ребёнком, — сказала Валерия, глядя на дочь. — Будущим президентом, — поправила Виктория. — Трудным, упрямым, несгибаемым. Как её мать. — Её мать — оппозиционерка. — А вторая мать — президент. Интересное сочетание. Валерия подняла глаза. Взгляды встретились. — Ты правда думаешь, что у нас что-то получится? — спросила она. Виктория помолчала. Потом села на край кровати и взяла Валерию за руку. — Не знаю. Но я знаю одно: я не хочу ничего, кроме этого. Кроме вас. Если придётся выбирать между властью и вами... я выберу вас. Я никогда не говорила этого вслух. Но это правда. Валерия смотрела на неё и видела не президента, не палача. Женщину. Которая боится. Которая надеется. Которая любит. Так, как умеет — неправильно, больно, чудовищно. Но любит. — Принеси мне чай, — сказала Валерия. — И возьми Алису. Пусть привыкает. Виктория просияла. Осторожно взяла дочь, пока Валерия поправляла одежду. Алиса снова нахмурилась, но не заплакала. Только посмотрела на Викторию долгим, изучающим взглядом — и отвернулась. — Привыкает, — усмехнулась Виктория. — По-своему. — Терпи. Она ещё полюбит тебя. — Ты правда так думаешь? — Я надеюсь. Виктория вышла за чаем, держа Алису на руках. Валерия осталась одна, слушая, как тикают часы на стене. За окном было темно, только где-то далеко горели огни города. Через несколько месяцев она должна будет уехать. План был готов. Марк ждал. Англия ждала. Свобода ждала. Но сейчас, в этой комнате, с этой женщиной и этим ребёнком, Валерия впервые за долгое время почувствовала нечто иное. Не ненависть. Не страх. Не отчаяние. Покой. Она не знала, надолго ли. Но сейчас, в этот момент, она позволяла себе просто быть. Без борьбы. Без планов. Без побегов. Просто быть.