Всего три слога: Свет-ля-чок

после дождя всегда приходит радуга.

Серость города давит на виски, при этом жара заставляет спрятать нос в квартире под кондиционером, который, кажется, совсем не справляется со своим предназначением, ведь от его наличия прохладнее не становится. От духоты, создаваемой дождями и сменяющей их тридцатиградусной жарой, вянет рассада на балконах, площадка не катает на себе детей, горки и качели раскалились настолько, что сесть на них невозможно. Даже собаки на улице не бегают в попытках выпросить еду у прохожих. На телевизоре крутят какую-то серию «Саша-Таня», в морозилке ждет мороженое, но развалиться на диване и лениться весь день, ожидая спад температуры, кажется теперь несбыточной мечтой. По спине скатываются капли пота, противно щекочут кожу, кудри прилипают ко лбу, мешая глазам, а он орет благим матом на чемодан и кучу вещей, понимая, что вряд ли это поможет закрыть его. Дедок с верхнего этажа снова будет стучать по трубам в попытках добиться тишины. Не сегодня, дед. Либо вещи отказываются помещаться, либо чемодан отказывается закрываться, но Антон подозревает, что и то и то сразу. Остается только вновь пройтись по содержимому и выложить наименее важное, со скрипом сердца, если честно, потому что каждая вещь казалась именно той, без которой прожить месяц не получится.

Неделей ранее.

Университетские двери выпускают отмучившихся студентов педагогического на волю. Два месяца летних каникул, за которые можно прийти в себя и забыть о методиках и конспектах, а также о зазубривании билетов по ночам. — Тох, подожди! Помнишь, мы с тобой клялись друг другу в горе и радости быть рядом, – самое время припомнить пьяную клятву. Сожаление о ней появляется сразу же. – Давай, попробуй, ты студент педа или ссыкло, в конце концов? — запыхавшийся от жары и быстрых шагов голос звучит прямо под ухом. Хочет взять его на слабо? Не тот случай, не тот человек. Антон морщится. Он считал, что с закрытием практики раздражители рядом исчезнут. Видимо, он ошибся. Позов из тех людей, которые, кажется, мертвого из могилки достанут, если им нужно будет. Находчивость это же хорошее качество, да? И если раньше он пытался подписать Антона на какие-то затеи и, получая очередной отказ, больше не поднимал темы, то сейчас вся его тактичность сошла на нет. Хочет заставить наступить в болото обязанностей, куда наступил сам. Тонешь сам – тяни и других. Шастун никогда не понимал, почему слово «нет» не может быть достаточным аргументом для отказа. Неужели так важно разжевать и выплюнуть список из причин, почему же он не согласен. — Если я учусь в педагогическом, это не значит, что меня тянет ко всему… — в голове тараканы пытаются найти нужное слово, но даже они не знают, как обозвать, — педагогическому… — добавляет Шастун, и голос звучит совсем прискорбно. Слишком устал, чтобы спорить. Он залетел в педагогический случайно. Не знал, кем быть, что делать, и решил пойти туда, куда и все, — авось что получится. Если не понравится, пойдет куда-нибудь в другое место. Три года прошло и он все еще здесь. Ему не то чтобы нравится, но и не сказать, что невыносимо. С детьми работать заходит. Нет, не так. Это его прикалывает. Забавные, неуклюжие и без инстинкта самосохранения. Но прикалывают они до тех пор, пока их не становится двадцать и тебе не нужно подтирать каждому сопли, разнимать драки и слушать визги, а потом отвечать каждому родителю на нескончаемые вопросы о своей деточке и получать недоверчивые взгляды, потому что он молодой студент-практикант. «Еще зеленый», как любят говорить коллеги со стажем в учительской. “Пенсия” – так за глаза их называли студенты. Слава Богу, что не синий. — Брось, Антон, не будь душным. Лагерь — это же весело, считай, в детство снова попал, только теперь командуешь ты! «Дим, пойди ударься головой об стенку» звучит в мыслях Шастуна, но рот выдает другое: — Когда это жить в полевых условиях стало называться «детством»? — Конечно, розочка, ты то все детство в четырех стенах просидел, тепличный наш, – это осуждение сейчас? – Ты просто попробуй, вдруг втянешься, — Дима канючит: со счета попыток уговорить на вожатство сбились оба. Возможность поехать выпала случайно, ну или почти случайно. У друга семьи Позовых свой лагерь, и он, узнав, что любимый крестник учится в педагогическом, предложил поехать. Попрактиковаться, так сказать, и Дима подсобит тем, что друзей натащит, и подзаработает. Одно место было все еще свободно. Дима специально попросил оставить, считай, зубами в него вцепился. Правда времени на сдачу документов становилось все меньше, а он кормил организацию завтраками, что ну вот завтра точно притащит им последнего вожатого. — Тебе за это еще и заплатят, — не оставляя попыток уговорить, бросает последний аргумент Позов. Антон приостанавливается и смотрит на друга с задумчивым лицом, словно и вправду обдумывает, хотя сам знает, что ответ у него всё тот же. Надежда сверкает где-то рядом и Позов уже улыбается, думая, что уломал наконец друга, но как сверкнула, так и погасла. — Нет, — просто отвечает парень и снова начинает шагать, даже не думая продолжать бессмысленный диалог. Оба и так знают чем он закончится. Никаких лагерей. Он не ездил туда ребенком, потому что ненавидел быть вдали от дома. Жить с какими-то незнакомыми ему людьми в комнате казалось бредом. Без интернета и условий, где все доступно, только попроси, в его голове отдыхом не считалось. И сейчас ничего бы не поменялось, будь он вожатым. Он не капризный, ну, может только самую малость. Ему слишком нравится комфорт и выходить из него не планирует. — Антон! — а у Антона уже от своего имени глаз дергается. Двадцать лет Антон, да и сколько вообще можно кричать? Если он высокий, это не значит, что звуки снизу до него не доходят. — Ты ведь даже не подумал, — если бы у Шастуна не было черепа, его закатывающиеся глаза точно долетели бы до луны и обратно. — Мне даже думать не нужно, чтобы сказать тебе «нет». Кухня, бутылка коньяка в честь начала каникул и Дима, который умеет ловить моменты. Все звезды сошлись. — Давай сюда, где подписать, — Антон, не глядя, чиркает в поле подписи. Вот он — пьяный, счастливый, и море ему по колено, и лагерь не кажется уже таким плохим. Он подписывает себя на то, о чем точно пожалеет, а Дима улыбается во весь рот. Дело сделано.

Настоящее время.

Антон, устав скакать на чемодане и с горем пополам закрыв его, выходит на балкон. Запихнуть в него вещи оказалось первой задачей, которая вызвала трудности. Если это вызвало такую потерю нервных клеток, что дальше? Он не думал о первой седине в двадцатку. Вечереет, а жара все так же стоит и не думает прекращать кошмарить людей. Щелчок зажигалки, затяжка — легче. Он понимает, что идея с лагерем неплохая, в большинстве своем играет просто вредность характера Антона, не терпящая решений за него. Идея с отдыхом на природе вдали от города кажется вполне привлекательной, ведь ежедневная рутина требует разнообразия в кои-то веке, а любопытство, пусть и отрицаемое, игнорировать в себе не получается. Но будто бы расслабиться под орущие голоса спиногрызов и их жалобы о том, как же жизнь несправедлива, представляется не совсем возможным. О, ну к Антону она так же несправедлива, как и к ним. Но винить кого-то смысла нет, потому что подписывать насильно никто не заставлял, а что сделано, того не воротишь, жалеть поздно. На самом деле стадия смирения приходит быстро: человек он не вспыльчивый и отходчивый, ему скоро станет все равно, если не уже.

*** Шесть утра для Антона, который всю жизнь был совой, кажутся чем-то невозможным. А вот если бы лег пораньше, то выспался бы, – его ругает внутренний голос. Он продирает глаза и решает головоломку с будильником, ведь кнопки «выключить» и «отложить» спросонья такие же одинаковые, как Лазарев и Билан. Лень разливается по всему телу, тянет обратно спать, а глаза-предатели норовят закрыться. Приходится вытащить свою тушку в этот несправедливый, сердитый мир, то есть вылезти из-под одеяла. Он и так встал впритык: у точки сбора нужно быть без двадцати семь, прослушать инструктаж и еще что-то, о чем говорил Дима, но Антон вежливо пропустил мимо ушей. Решив, что если пропустит завтрак и выкурит сигарету по дороге, то вполне уложится. Именно поэтому таксист, подгоняемый Антоном, превышал скорость. Конечно, за чаевые. Минуты все бегут, а заветная остановка все не виднеется. В следующий раз будет просить кого-то будить, больше себе он не доверяет. Опаздывать не хотелось — хотя бы потому, что нужно произвести нормальное впечатление на коллег и не дать повода считать себя раздолбаем. Да и вообще ему не нравится торопиться, это не оставляет времени «на подумать». А это «подумать» было слишком важной частью дня, как настрой, уборка в голове, попытка не тревожиться. Дима уже разрывает телефон сообщениями и звонками, и все, что Антон делает, — это рявкает в трубку, что подъезжает. Вот они, последствия отсутствия «подумать» в начале дня. Уже кидается на людей. Успел. Пальцы нервно дрогнули на ручке чемодана, сердце тумкает в ушах, будто бежал сам, а не ехал в машине. Выходя из такси и забирая свой багаж, который теперь кажется тяжелее, чем когда он вылетал из квартиры, Антон оглядывает толпу вожатых у трансфера и бредет к ним. Что ж, сбор блатных и нищих. Шастун на их фоне выглядит довольно странно. Примерно как туча над морем. Он не сияет как, например, девчонка, стоящая рядом с Димой. Нет, его вообще на улыбку не тянет, на лице только бегущая строка: «Господи, зачем я на это согласился и как отсюда сбежать?». И снова эти удивленные, оглядывающие взгляды, тяжелый вздох рвется наружу. — Минута в минуту! Да по тебе часы можно сверять, парень, — улыбается мужчина. — Я Паша, организатор смены и ваш помощник на двадцать один день. Весь к вашим услугам! — Высокий, тощий, как сам Антон, и будто солнечный. В каком смысле «солнечный», Антон решает для себя не уточнять. Глаза снова лениво обводят толпу. — Здрасте..., — звучит выдавленно и неожиданно тихо. Пара секунд молчания и осмысления, толпа сыпется, начиная хохотать. Антон стоит в недоумении, ибо что такого в его приветствии, он не понял, и поддержать их смех не может. Ну, смешно так смешно, ему не жалко, хоть в голове ставится очередная галочка к странности происходящего. Как он и думал, здесь собрались все заряженные ребятки, которых так старался избегать. Он никогда не был плохо настроен к окружающим, наоборот, был тем, кто выслушает и может поддержит, но скептичность, с которой он относиться к происходящему, никак не стремилась показать дружелюбие. Если он не отпустит себя и не попробует выразить что-то похожее на счастливое выражение лица, то это может грозить плохим впечатлением. Жить в натянутых отношениях с коллективом не хочется, потому что сохранение эмоциональной стабильности в его случае напрямую зависит от того, в какой среде он находится: спокойной или гнетущей. — К семи начнут подвозить детей. Сейчас я называю пары вожатых, и те, кого я назвал, подходят ко мне за списком и номером отряда, который вы будете нянчить, — начинает организатор. — Дмитрий Позов и Екатерина Добрачева. Ваш — третий. У Шастуна челюсть летит вниз вместе с окурком на асфальт. Он думал, что они с Димой будут вместе. Это подстава, и если Дима об этом знал, ему точно не сдобровать. Из мыслей с пожеланиями всего самого наилучшего другу вырывает протянутый чуть ли не в нос список. — Антон Шастун и Оксана Суркова, ваш четвертый, — его коллегой оказалась та самая сияющая девчонка, которая сейчас растягивалась в улыбке еще сильнее. Антону всегда казалось, что так невозможно — рот порвется. Колонка из двадцати строк помимо имен включала в себя даты рождения и контактные номера родителей. Невольно память напоминает о себе в шестнадцать и остается надеяться, что подростки поменялись и стали спокойнее… К семи часам родители начали подвозить своих отпрысков. Матери громко кудахтали над ними, в десятый раз повторяя, куда положили зубную пасту, футболки, носки, трусы; лепетали о том, что будут скучать, и наказывали своему чаду вести себя хорошо и не перечить взрослым. А отцы… им хватало похлопать сына по плечу и сказать, чтобы слушался всего того, что сказала мать. Лагерь находился в трех часах езды от Питера, расположенный в лесу между деревней и озером. Деревня эта — не та, что с «Пятёрочкой» и «Магнитом», а самая настоящая. В ней по большей части жили староверы, которые оставались здесь из поколения в поколение: пасли коров, косили сено и делали все то, чем занимаются люди, оторванные от цивилизации; остальные — дачники. Интернета там и подавно не было, дозвониться до города можно было из администрации и связаться по рациям. Рядом с главным зданием стоял маленький магазин, похожий на ларек, — единственный на всю деревню. Туда местные жители поставляли домашние яйца и молоко, а охотники отвечали за мясо. По пути в лагерь Воля распинался об истории деревни, байках о русалках и леших, которые могут утащить вас и съесть (или что-нибудь еще). В основном это действовало на малышню, чтобы те в лес да озеро не лезли. Антон воткнул в уши наушники еще на первых десяти минутах рассказа, посчитав, что лучше доспать в дороге, пока может. Глаза заставила открыть подкатывающая тошнота и волосы, которые противно налипли на лицо. Этого еще не хватало, заблевать автобус, который был похож собой на парилку, что даже открытые окна не спасали. Нормальной дороги здесь, как и интернета, не было: сплошные кочки и серпантин. Неудивительно, что его укачало. Сонно хлопая глазами, Антон оглядывается по сторонам, вспоминая, где он, как его зовут и что он здесь делает. Не то чтобы осознание скрасило положение, скорее наоборот, снова нагнало тревогу. Весь автобус надрывал глотки песнями, и это било по и без того гудящей от сна и жары голове. Ему казалось, что еще одна кочка — и его вывернет прямо себе на колени. — Держи, — мужчина рядом с вежливой улыбкой протягивает пластинку таблеток и бутылку воды, а потом отворачивается к окну, видимо, решая не тревожить и без того несчастного попутчика. Когда Антон садился, рядом никого не было. Дети не рисковали подсаживаться, ибо, видя Антона, можно было сказать, что перед ними одна большая грозовая туча. — Приедем через двадцать минут, потерпи. Шастун благодарно кивает, глотает таблетку и возвращает внимание к мужчине. Что за добродетель такой? Челка спадает на глаза, на переносице — очки, а кончик носа как пипка. Забавно. Профиль выглядит так, будто слеплен мастером. Слишком идеально, слишком попадает во вкусы Антона, и он бы признал, что человек перед ним красив. Его умиротворенность обдавала и парнишку. Интересно, на каком он отряде, потому что Шастуну показалось, что это один из немногих деликатных людей, которые там будут. «Слишком долго пялишься, Антош, неприлично выходит», — шепчет внутренний голос, который заставляет отвернуться, лбом уперевшись в сиденье спереди. Душно, громко и потно. Детвора с визгами вывалилась из автобуса. Вожатые помогали разобрать пожитки и выстраивали по парам, параллельно пытаясь сосчитать. Шастун шел последним, надеясь, что снаружи станет лучше и на то, что здесь не работает правило: «как встретишь, так и проведешь», но поморщился, когда в лицо дунул теплый ветер. В голове он отвешивал пару нелестных слов этому месту. Вслух нельзя — дети рядом все-таки, но не факт, что получится сдержаться на второй день пребывания в «Светлячке». Его все же вывернуло чуть в стороне от тропинки. Благо шел он в самом конце и никто не увидел «подарка», оставленного в дар лесам. Что ж, уже хорошее начало. Пока воспитатели помогают детям расселиться по комнатам и следят, чтобы те не подрались за кровать или полку в шкафу, вожатых собирают на первую планерку. У Антона начинается мандраж, фантазия подкидывает сюжеты того, как кто-то топится в озере или ломает себе руку. Сейчас до него доходит, что он вдали от дома, лишенный средств связи с внешним миром, будет развлекать двадцать спиногрызов, попавших ему под крыло. Это нечто другое, нежели проведение уроков и объяснение деткам за сорок минут, как рисовать крючок у буковки. Сейчас на его плечи ляжет ответственность за чужих детей, и ему нужно будет постараться, чтобы все к концу смены остались в целости и сохранности и, желательно, со всеми зубами во рту. Кажется, ему нужно было врезать Диме пока была возможность, — хоть не так обидно было бы. — Есть те, кто хорошо рисует? — Воля обводит взглядом подопечных. Две девчонки неуверенно тянут руки, Шастун хмыкает. Первое правило педа: никому не говори, что ты что-то умеешь, иначе на тебя свалится вселенская ответственность, которая тебе не нужна. — Отлично! На вас план-сетка и плакаты, — мужчина улыбается во весь рот. Видимо, рад, что смог свалить это на чужие плечи. Антон успел уже подметить, что у того будто шило в заднице: так вертеться и мельтешить нужно постараться, да еще и успевать излучать столько энергии, которой заряжаются и другие. — Вечером открытие, на которое каждый отряд должен будет подготовить выступление. Ну и, разумеется, сами вожатые должны будут начать и закончить концерт. Концепция такая: каждый вытянет листок с качеством, и вы должны будете поставить с детьми номер, в котором раскроете это качество. Так как нам нужен не просто набор номеров, а красивое открытие. У нас есть сценарий. Держите, — листы с шелестом передаются по ряду. Согласно сценарию, в начале открытия организатор представляет вожатых и ведущих кружков, устраивает несколько интерактивов, а дальше идет сценка. Главный герой — типичный задира-хулиган, не знающий уважения к другим. Он постоянно обижает ребят, грубит родителям и учителям, не ценит друзей. Вскоре они от него отворачиваются, и, потеряв всё, он понимает, что был неправ. Герой приходит с извинениями и просит научить его качествам, которыми обладают те, кого он обижал. Далее дети выходят со своими номерами и «обучают» героя. Между выступлениями ведущие загадывают ребятам загадки о следующем качестве. Открытие завершается флешмобом от вожатых, общим фото и видео. — Нам нужно два ведущих и распределить роли. Кто готов в ведущие? Антон не успевает опомниться, когда видит сначала поднятую руку Оксаны, а потом и свою собственную, которую подняла она же. Здесь все решили не спрашивать его мнения? Это конкурс такой: «Не спроси Антона, подпиши его на авантюру и получи приз»? Почему он об этом ничего не знает? — Вот и отлично! Сценарий будет на планшетах, с вас — только отчитать и не прозевать свой выход. Вожатые расходятся в бурном обсуждении ролей и выбирают добровольцев, а Антон… что Антон? Сидит и читает сценарий. Из шапки с качествами удачливая рука Антона вытащила «Любовь». Шаст решил, что ему действительно повезло, ведь ставить что-то нежное и красивое лучше, чем какой-нибудь бешеный номер. Да и Окси была счастлива. Знакомство с ней получилось немного неловким — возможно из-за того, что Антон пялился на неё полминуты, когда она заговорила. — Я Оксана, как ты уже понял. Можно просто Окси. Надеюсь, что мы сметчимся, — пролепетала девушка и уставилась на него в ожидании. Чего она ждала, Антон сначала не понял, а потом дошло. — Я Антон. Можно… просто Антон. Да, надеюсь, — ломано проговорил парень и вздохнул. Он не в своей тарелке и то, что здесь каждый ведет себя так, будто каждый день бывает в лагере, нисколько не утешает. — Ты нервничаешь что ли? — увидев метания его взгляда, Суркова улыбнулась: нежно так, снисходительно. — Не переживай. Слушай, главное – перетерпеть три дня, а дальше станет легче. Я в первую смену тряслась вся, как стиральная машинка на отжиме, а потом втянулась и в конце рыдала, словно меня парень бросил. Ну и перед детьми опозориться не страшно. Даже перед почти взрослыми – они все равно слюни на тебя пускать будут. И от сердца как отлегло, солнышко будто улыбнулось, а тревога отступила. Видимо, это было именно то, что ему нужно было услышать. Номер решили ставить под «Берегом». В начале — сценка под запись голосов, в которой герои обещают помочь хулигану, а дальше — танец. Нежно, просто и со вкусом. Сейчас им нужно будет показать свой номер Паше (или Павлу Алексеевичу, как его называют при детях) и Ляйсан, культурному организатору, а позже отвести детей на ужин. Каждому из отрядов дается пять минут на то, чтобы прогнать номер на сцене, получить замечания от организаторов и согласовать изменения. Шастун занимался музыкой. Как оказалось,у звукачей и видеографов есть доступ к вай-фаю, который работает на честном слове. Пароль, конечно же, не дают, иначе интернет вообще накроется. До открытия полтора часа, за которые организаторы должны украсить уличную сцену и трибуны, а дети — окончательно подготовиться к выступлению. Ребята успели одеться и накраситься за сорок минут, поэтому в оставшееся время вожатые решили устроить знакомство. В основном вела Оксана — у Антона в этом деле опыта не было. В школе дети и так знают друг друга, а здесь всё иначе. Суть игры-знакомства заключалась в том, чтобы каждый назвал своё имя и интересный факт о себе, а дальше детей рассаживали в круг, и каждый должен был назвать своё имя и имена всех тех, кто представлялся до него. Повезло, что напарница чуткая и решила не пугать новоиспеченного вожатого в первый же день, а наоборот, попыталась вклинить его к детям, заставить словить одну волну с ними и просто не париться. По большей части, дети перезнакомились друг с другом еще в автобусе, потому проблем с запоминанием имен не было, только у вожатых иногда путаница была, но всегда можно было обратиться «подруга» или «дружок». Отряды начали рассаживаться на трибуны украшенные шариками и гирляндами. Из колонок басила музыка, создавая настрой на открытие, вожатые проводили игрушки по типу: «хлопните те, у кого желтые носки», «топните те, у кого карие глаза». В воздухе витало веселье от предвкушения начала беззаботного месяца, новых знакомств и миллиона воспоминаний. Ладошки Антона потеют настолько сильно, что вся Африка бы напилась вдоволь. Выступать перед толпой детей, которые его точно запомнят, и перед коллегами, с которыми ему пересекаться еще двадцать дней, не очень хотелось — шанс опозориться был слишком высок. Он все еще зависим от попытки произвести хорошее впечатление на окружающих. Но еще сильнее Антон переживал за детей, которых тоже накрывал мандраж: показывать им своё волнение было бы непедагогично и наверняка лишь добавит тревоги. Он же, наоборот, должен их успокоить. Видимо мысли о том, как успокоить детей и заодно себя настолько увлекли вожатого, что чужое присутствие у себя за спиной обнаружилось не сразу. — Ты хамелеон? — мужской голос заставляет его развернуться с читаемым недоумением на лице. Он почти нос в нос сталкивается с мужчиной и узнает в нем того самого добродетеля из автобуса. Неожиданно и приятно, но вопрос все также кажется странным. — Простите, что? — Антон действительно не понимает, его здесь всего трясет, а к нему с хамелеоном подходят. В глазах напротив вовсю пляшут смешинки, а лицо все такое же, наигранно серьезное, видимо, действительно ждет ответа. — Ну, в автобусе зеленый сидел, а сейчас белый, — проговаривает брюнет таким тоном, будто объясняет ребенку, что дважды два — четыре и всё таки растягивается в улыбке. А Шастун пытается «загрузиться», а потом сделать перезагрузку системы — не работает, все, сломали. — Нет, я… просто Антон, — вырывается само собой. — Андреевич, — стоит дополнить, они же все таки соблюдают субординацию, авторитет вроде как важен, особенно среди его почти ровесников. — Арсений Сергеевич, — говорит мужчина, протягивая руку. Антон жмет её — теплая. Тревогу будто высасывают через рукопожатие, былая рассеянность уходит и появляются силы улыбнуться детям, ободряя их. Громко звучит приветственная музыка, заставляющая обратить внимание на сцену всех присутствующих и Антон уходит. Сначала выступает с приветственным словом администрация лагеря и спонсоры. Официальная часть заканчивается, уступая место фантазиям, смеху и радости. Звучат завершающие слова с пожеланиями хорошей смены и Антон с облегчением выдохнул. Он ни где не запнулся и даже немного импровизировал, вставляя шутки. Аудитория оказалась благодарной и отзывалась на них громким хохотом. Когда представляли вожатых и руководителей кружков, Антон узнал, что Арсений — краевед, его любят дети и он здесь с самой постройки. Дети отжигают под «Хали-гали», а Антон, надеясь, что Оксана справится пять минут одна, отлучается на поиски местечка, чтобы прикурить. Весь день не было времени даже подумать о сигаретах. Воля, распинаясь на открытии о правилах, особо подчеркнул, что за сигареты или алкоголь на территории лагеря последует наказание и звонок родителям. Но это же для детей, вожатые не в счет. Отойдя от ребят достаточно далеко, чтобы запах не донесся до них и не было видно силуэта, Шаст шмыгает в кусты за баней. Он был, кстати, удивлен местным сервисом: каждый день дети могли мыться в душе, а по субботам для желающих устраивали настоящий банный день. Ему думалось, что в лагерях огонь до сих пор добывают с помощью камней, а оказалось вон оно как. Щелчок, затяжка и выдох, полный наслаждения. Руки слегка подрагивают от долгожданной затяжки. Только сейчас он обращает внимание на гудящие от усталости ноги. И как у детишек хватает сил скакать на дискотеке? — А Паша ведь так старался, распинался о правилах в начале открытия. Ай-яй-яй, какой же вы пример подаете, Антон Андреич, — голос заставляет вздрогнуть всем телом. Антон давится дымом и уставляется на Арсения, выросшего перед собой. Да разве можно так подкрадываться? Вожатые не казенные, чтобы каждого доводить до сердечного приступа. И в голове возникает дежавю, это у Попова привычка такая, неожиданно появляться? — Думаю, что вожатым можно пренебречь правилами, — хрипло произносит Антон и тушит окурок. Позволяет себе разглядывать, впиваться глазами в образ и Попов, очевидно, тоже. В этот раз внутренний голос не кричит и совсем не стыдно, но как-то странно, вот так вот стоять в темноте и смотреть друг на друга. Почему-то он уверен, что Арсений гладко выбрит, желание прикоснуться приходит быстро и не дает возможности осознать, как кончики пальцев проводят по чужой щеке. Словно от удара током, Антон отшатывается, краснеет, но никакого осуждения во взгляде Арсения не замечает. Чтобы он, совсем не тактильный Антон, вытворил такое, что-то новое. Попов снисходительно улыбается, будто произошедшее в порядке вещей. Для него это действительно не страшно, даже немного накатывает чувство стыда за свою бесцеремонность, которая обычно была не присуща ему. Возможно, он потревожил человека, так нагло ворвавшись в чужое личное пространство. В его же ворвались в ответ. — Ты хорошо выступил, почти не трясся, поздравляю, — фраза разбавляет неловко повисшую тишину. Похвала оказалась настолько неожиданной, что на пару секунд выбила Антона из колеи. Ну вот, теперь ему хочется сбежать, потому что стыдно за себя такого. — Спасибо… и за таблетку, кстати, спасибо. Я не видел, как вы садились в автобус, на самом деле, — зачем-то продолжает, вопреки тому, что хотел быстрее убраться. Молодец, Антон, противоречить самому себе же у тебя получается лучше, чем держать себя в руках. — Меня подобрали из деревни рядом. Приезжаю на дачу. Глаза у мужчины как-то неестественно блестят, будто не человеческие вовсе, что-то в них отталкивает и одновременно не дает оторваться, Арсений вдруг оказывается ближе. — Ладно, я пойду, — произносит Антон и поспешно уходит. Холодок бежит по позвоночнику, наверное, неприлично, так прощаться с человеком, но стало ужасно жутко. Наверное показалось, от усталости или свет упал так, но он помнит, что у Попова глаза голубые и красным уж вряд ли могли отдавать. Дети укладываются быстро — по крайней мере, делают вид и не шумят. Пусть играют, утром всё равно будут зевать на зарядке. Сон не идет, хотя казалось, что как только голова коснется подушки, сразу уснет. Антон вертится в постели, ищет позу поудобнее, поправляет подушку, то открывается, то закрывается. Кровать не совсем рассчитана на два метра роста, наверное, потому что детская. Под одеялом жарко, а без него — комары кусаются. Мысли наполняют картинки прошедшего дня и он находит, что ему понравилось, не так плохо, как себе представлял, успел уже проникнуться к отряду. На часах уже половина второго. Кажется, завтра носом клевать будет и он. Вздохнув, Антон поднимется на кровати, натягивает шорты, хватает сигареты и тихонько выходит из комнаты. Благо дверь не скрипит. День выдался сносным, но сумасшедшим. Пугает то, что это только первый. Еще три недели. Черт, целых три недели! Если один день прошел хорошо, не значит, что остальные тоже. Вот и ты, тревога, Антон уже заждался. Совсем не предназначен он для такой работы, где столько ответственности, кажется, нет права на ошибку и дети смотрят на тебя как на божество, ну не его. В носу неприятно щиплет, он что, расплачется сейчас? Антон выпускает дым и оглядывается. В домике рядом горит свет, окошко распахнуто. Он еще не успел толком рассмотреть территорию. Что ж, самое время: может, после прогулки получится уснуть. Подходя к домику, он видит табличку: «Попов Арсений Сергеевич, краевед». Личный домик? Недурно. Может, один из организаторов. — Зайдешь? — разносится сверху, и Антон вздрагивает. Пора бы избавиться от этой привычки, а то дети за весь день уже несколько раз подкрадывались так, что чуть локтем в лоб не получили. Он кивает и поднимается на крыльцо, а потом заходит внутрь. В домике чисто и уютно, скорее даже по-бабушкински. И пахнет вкусно — выпечкой и мятой. Какой-то другой мир, оно и понятно, почему Арсений такой расслабленный, у него даже домик веет тем же. — Чай. С ромашкой и мятой. Выпей, поможет уснуть, — мужчина перебирает книжки на полке. Кажется, его совсем не смущает наличие гостя, для него это само собой разумеющееся. — Леший правда украсть может? — и снова вырывается само собой. Что же это такое с ним? — Конечно. Как раз утащит тебя, когда за баней курить будешь. Аккуратнее, — шутка в ответ не заставляет себя ждать, а у Антона по коже пробегают мурашки. Когда он стал таким впечатлительным? — Ты впервые? — на кивок мужчина хмыкает. По Антону и так видно. Смотрит на всё так, будто на него сейчас кинутся. — Оно и видно. У тебя на лице написано, что ты детей боишься. Смешно ему, да. А вот Антону ни капли. Он не привык к таким условиям, к такой ответственности и к тому, что нужно каждый день вставать в шесть утра. А еще живот предательски урчит, от чего шея краснеет, а уши — следом за ней. Еще чуть-чуть, и из чайника пар повалит. — Я не боюсь детей. У меня была практика, правда, им было поменьше лет, — бубнежом он пытается отвести внимание от конфуза. Столовая ему не понравилась. Всё же он избалованный, поэтому, кроме ложки супа и булочки, в его желудок ничего не отправилось. — Столовую тоже боишься? — Попов подходит к столу, закончив возиться с книгами, и придвигает к парню тарелку с блинами. — Не вкусно было... Спасибо, — вот так удачно зашел. Блины, да еще и с вареньем. И каким! Малиновое… — А бродишь чего? — Не спится... Жарко... и ноги не влазят. А русалки есть? — Да. А еще духи, которые шастающих по ночам утаскивают, — и улыбается сидит, черт. У Антона снова мурашки. Он ребенок, что ли, чтобы бояться? — Как же тебя сюда занесло? — Арсений делает глоток из кружки и пододвигает кружку Антона поближе к нему. В глазах нет красноты, только ласковый прищур, видимо, действительно показалось. — Случайно, — поджав губы, говорит Шастун и отпивает чай. Кружка с клубничками, а чай в ней действительно успокаивает. Или это компания так действует, что его немного разморило? Арсений молча наблюдает за расслабившимся парнем, которого выдает только трясущееся колено. Осуждать его нельзя — всё же впервые, все нервничают. Остается только пожалеть и успокоить, а то ведь сбежит, бедолага. — Не волнуйся так сильно. Ты не мир спасаешь, а работаешь с детьми, для которых ты, кстати, уже объект, на который у них слюни текут. Антон, посмотри на меня. Голос мужчины ласковый, тихий, не дающий тревоге засесть поглубже. Шастун с глубоким вздохом поднимает глаза и поджимает губы. Он успел знатно «загнаться», пока лежал без сна. Казалось, что только сегодня легко, а дальше ждет провал. Запястья касаются кончики пальцев, бусины на браслетах звенят, и Антон окончательно расслабляется, прикрывая глаза. Мысли из головы ушли, пришло ощущение легкости, но вместо этого появилось смущение. Все же, деликатность Арсения покоряет. Посидев в тишине еще двадцать минут, Антон поднимается. Уходить не хочется, но в сон тянет, да и Арсения, скорее всего, тоже, невежливо засиживаться. — Спасибо за чай, очень вкусный, — и впервые за день Антон искренне улыбается, глядя на ответную улыбку. И снова руки норовят прикоснуться и наверняка сделали бы это, если бы Шастун не словил себя вовремя. — Иди спи, завтра вы вряд ли присядете. Только быстрее, а то вдруг по дороге кто схватит, — серьезно говорит Попов, пряча в кружке смешинку. Хочется немного поиграть. Шастун от неожиданности даже споткнулся. — Спокойной ночи, — говорит парень и уходит. — Сладких снов. Антон неземной. Таким он кажется с первого взгляда, когда Арсений подсаживается к нему в автобусе. Да, парня чуть не стошнило, но его жесты, браслеты и нелепая футболка со смурфиками отражают всю его натуру. Арсений убеждается в этом, когда поит его чаем. Антон — комок нервов: заламывает пальцы, кусает губы и сводит брови к переносице. Еще немного — и Арсений услышал бы его мысли, но это ему и не нужно: он и так чувствует, о чем тот думает. Хочется пожалеть и успокоить — собственно, этим он и занимается. Перед ним еще совсем мальчик: двадцать лет — это еще ничего, считай, только-только в машинки закончил играть. Взгляд сам волей-неволей липнет к нему. Антон притягивает, и Арсений в тот самый миг чувствует, как сильно и гулко ударяет сердце. Конечно, он будет присматриваться, но одна часть Арсения для себя уже всё решила. В самое сердце. Он уже не в том возрасте, чтобы искать знакомства на вечер: душа требует постоянства, и это постоянство хочется увидеть именно в Антоне. Арсению тридцать, и он считает, что присмотреться стоит — и желательно очень хорошо.