Всего три слога: Свет-ля-чок

В комнате, предназначенной для двух человек, стоят две двухэтажные кровати. Детей приезжает много, прибыль терять не хочется, поэтому приходится экономить на вожатых, ведь те народ не гордый, смогут и поютиться, да и не раздерутся. Просто потому, что места не хватит, чтобы руками махать.  Стоит ли говорить, что в и так маленькой комнатушке, где еле хватает места, чтобы развернуться, не получилось разложить вещи? Было принято решение отдать полки в шкафу тем, кто спит на втором этаже, ибо они и так ущемленные, а вещи тех, кто на первом, хранить в открытом чемодане под кроватью.  Комната не была ужасной, наоборот, атмосферной, теснота была ее единственным минусом. Стены выкрашены в голубой, и на них нарисованы маленькие кораблики, такие же как на постельном белье; большое окно, хоть и не пластиковое, пропускает много солнечного света, позволяя своим зайчикам играться на лице у спящих. Димка Журавлев раздобыл гирлянды, одолжив у женской комнаты, чтобы сделать комнатушку уютной, а еще Макс приволок с собой чайник, который тоже прятался под кроватью от лишних глаз. По технике безопасности нельзя, но как говорится: не пойман — не вор. Единственная тумбочка была набита запрещенкой, и слава богу чемоданы вожатых не смотрели на въезде.  Оказалось, что не только Антон набрал с собой столько еды, будто едет в голодный край. Его соседи привезли с собой не меньше и, решив, что они уже одна семья, свалили все в тумбочку, обозначив общим, на которую повесили замочек с кодом. А вдруг что? Зайдет какая-нибудь тетя Оля прибраться у мальчишек, как она ласково прозвала их с первого дня, откроет шкафчик, а там! Лучше обезопасить себя сразу, чем потом получать по ушам от Воли, ведь «вы вожатые и должны подавать пример детям!» За первый день  эта фраза звучала несколько раз и Антону казалось, что их наставник повторяет ее как мантру.  Сползти с кровати было задачей непосильной. Первый день был не так плох и это придает сил на этот. Дети не разнесли лагерь, да и понимали уже, что лучше не привлекать внимание и тогда откроются возможности побыть свободными.  Из-за того, что спать приходилось в позе эмбриона, спина и колени затекли и их распрямление сопровождалось хрустом. Антон морщится, разминая конечности — неприятно. В последний раз такие чувства были после пьянки, когда посвящали в студенты.  А ведь они должны быть самыми бодрыми в лагере, чтобы будить ребят на зарядку и заряжать их на день, но, кажется, такое происходит только в мечтах. На деле, пока что самыми бодрыми обитателями лагеря являются птицы, долбящиеся в раму так, будто хотят не гнездо в ней построить, а оторвать и унести с собой. Глаза пришлось открыть, потому что выключать будильник никто не спешил, делая вид, что спят, чтобы не выбираться из под одеяла или в самом деле не слыша, Антон еще проверит их. Ходить весь день с больной головой из-за надоедливого звона ему не улыбалось. Ну вот, ночью жарко, а теперь нос не хочется вытаскивать из-под одеяла, потому что по ощущениям дубак и зима в комнате. Получше завернувшись в одеяло Антон спускает ноги на пол и морщится. Ледяной. И тапочки он забыл в прихожей, поэтому придется мерзнуть. Напоминая собой одну большую гору, он выключает будильник, толкнув сожителей, чтобы те не проспали, ну и еще, чтобы хоть как-то отомстить за то, что пришлось вставать первым. Сейчас главное не смотреть в сторону кровати, потому что завалиться на нее и уснуть соблазн велик, а это не пары, которые можно прогулять, это голодные дети.  Собравшись с духом и вдохнув, он сбрасывает одеяло и хватает кофту, быстро натягивая на себя. Табун мурашек пробегает от копчика до загривка. Сейчас нужно доползти до душа, умыться и, возможно, это даст хотя бы какой-то заряд бодрости, сил и энергии, ну или хотя бы руки под теплой водичкой погреются.  Антон не чувствует себя больше ватным. Он согрелся и кружка чая, вежливо предложенная Макаром, помогла прийти в себя. Что ж, а теперь будить шкетов и смотреть на их недовольные лица, вот так развлечение.  — А вот не нужно было по комнатам шастать, Дениска, тогда выспался бы, — с довольной улыбкой говорит Антон. А ему нравится это: не выспался сам — не дай другим. На второй день неожиданно приходит уверенность, видимо, слова на него подействовали, и теперь он не впадает в состояние горной козы при испуге, когда дети обращаются к нему.   — Антон Андреевич, да вы сами бродили ночью, — надув губы, говорит мальчик.  Шастун расплывается в улыбке, вспоминая ночь и Арсения. Имя будто мурчащее, и хочется сказать его вслух, прокатить звуки на языке, выговорить каждую букву. Он машет головой, от чего кудри забавно подпрыгивают, и понимает, что увлекся. Если не поспешить, дети улягутся обратно, потому принимается вновь будить, грозясь вылить холодной воды. На колонке орут песни, он и Оксана стучатся в каждую дверь, громко хохоча и уворачиваясь от летящих в них подушек.   — Стирать будете сами руками! С Оксаной легко. Она будто сама же и сеет эту легкость. Это тот человек, который за любой движ, всегда на подхвате или зачинщик всего происходящего рядом. От ее смеха утро становится не таким сонным, и жизнь разливается по жилкам. Если в начале Антон думал о том, как можно столько улыбаться, то сейчас думает о том, чтобы Оксана делала это чаще. Светлее вокруг становится.   — Твоя улыбка греет, — говорит он это с восхищением, улыбаясь уголками губ. Девушка немного краснеет и заглядывает ему в глаза.  — Я уверена, что твоя бы тоже согрела. Рада, что ты наконец-то не напоминаешь тучу. Вожатые уже стоят на сцене и оглядывают сонных детей, подавляющих зевки. Они танцуют, проводят зарядку со всеми взмахами и вращениями и танцуют около пяти флешмобов. Никто бы не подумал, что Шастун будет стоять в первой линии и отплясывать, а он был именно там. В детстве мама отдала его на бальные танцы; Антон против не был, а отца, чтобы быть против, тоже не было. Отдав этому делу годы до четырнадцати лет, он ушел. Ему нравилось там: музыка расслабляла, погружала в свой мир и позволяла сказать телом то, что не сказал языком. Просто стало неинтересно, и хотелось бродить с друзьями на улице, курить за гаражами и выражать все свое подростковое «я», а не ходить на тренировки. Мама поуговаривала, но быстро отстала: ведь если дитятко не хочет, то что его мучить? Примерно в то же время появились кольца, браслеты, и гардероб сменился с рубашечек с жилетками на безразмерные толстовки и рваные джинсы. Любовь к танцам не угасала; интерес — да, а вот любовь — никогда. На всех дискотеках Шастун в центре толпы, и это единственное время, когда его лицо выражает эмоции, кроме родного «я вас всех ненавижу», когда из него льет жизнь и он начинает сиять. Был ли Антон депрессивным мальчиком? В подростковые годы — возможно да, но отчасти из-за того, чтобы показаться «не таким как все» среди таких же депрессивных пубертатных подростков. Были пробы селфхарма, как у девчонок из пабликов ВКонтакте, но ни смелости, ни желания не хватило; да и жизнь у него была не такая плохая. А потом пришло понимание того, что это было идиотизмом; он бы никогда не просил о помощи и, что еще хуже, начал бы винить себя. А он ее очень любит и не хотел бы, чтобы она расстраивалась. Скорее спокойствие и скука всегда сопутствовали ему больше, чем грусть. Зарядка заканчивается, а Антон становится просто Антоном. Тихим парнем, вздыхающим так, будто тащит на себе уголь и перебирающим браслеты, которые звенят, оповещая всех о том, что вот он тут, совсем рядом. Овсянка всегда напоминала ему сопли. И кто придумал по утрам есть кашу? Посмотрел бы он в лицо этому человеку… Окидывая взглядом столовую и видя печальные лица детей, он их очень понимает и сочувствует от всего сердца. Ему хочется надеяться, что время для утренней сигареты найдется; иначе нервы сдадут намного быстрее. Если не сейчас: дети из отряда, которые, казалось, поняли, что нужно не отсвечивать лишний раз — тогда их трогать не будут — нашли применение несъеденной каше. Решив, что она будет хорошо смотреться на стене и на товарищах, подростки начали запуск. Весь стол притих, когда увидел вставшую над ними Оксану. Намека улыбки на лице было не заметить, она стала напоминать Шастуна, который для приличия поплелся тоже, чтобы помочь напарнице, если дети решат не воспринимать ее всерьез. Как оказалось, помощь нужна детям, а не вожатой.   — Четвертый отряд! — громко сказала девушка и скрещивает руки на груди. Она думала, что подростки уже вышли из возраста размазывания каши по стене, но оказалось, что нет.  — Сегодня на тихом часу вы будете оттирать столовую. Мы хотели разрешить вам собраться в общей комнате, но, смотря на ваше поведение… — она хмурится и, развернувшись на пятках, уходит обратно к вожатскому столу.   — Могли бы устроить это не во второй день, тогда бы она не так злилась, подумайте в следующий раз над пакостями лучше. Мы же с вами, считай братья, а братья наоборот друг другу помогают, — пожав плечами, Шастун уходит, но не за Оксаной, а за баню. Уверенность, что дети придут извиняться, появляется в голове. Вот он, глоток жизни. Глаза прикрываются в блаженстве; скорее всего, это последний раз, кроме ночи, когда он выкроит себе время покурить. По планам сегодня у детей кружки, во время которых вожатые готовят вертушку. На ней дети должны будут собрать слова, а в конце, с помощью найденных слов, составить название темы для вечерки. Вожатые половину планерки думали, чем занять детей, чтобы вымотать к тихому часу. Когда солнце начнет греть сильнее, а это через пару дней, и вода будет лучше нагреваться, станет легче, ведь можно будет отправить детей купаться. Хотя с какой стороны посмотреть, ибо если какой-нибудь девятилетний Ванечка доплывет до середины озера, решив, что купаться на мелководье ему уже скучно и не сможет доплыть обратно, то это будет проблема. А Ванечка обязательно так решит, потому что в первый день приезда он уже забрался на дерево, поспорив с ребятами, и не мог с него слезть, а когда его сняли, бросился драться.   Антон в тот момент даже порадовался, что это не его отряд. Антон придерживает дверь, ожидая, пока его выводок зайдет в помещение. На кружок краеведения записались все, потому что те, кто был несколько раз, рассказали, что интереснее ничего нет. Да и ведет его симпатичный парень. Знали бы они, что этот парень для них уже дяденька; впрочем, из интереса это только подогрело бы. Над возрастом вожатых дети всегда гадали и негодовали, когда на вопросы о нем им отвечали «сорок восемь». Зачем им эта информация он не понимал, но быть загадочным очень даже нравилось. Замыкая цепочку, Антон проходит в помещение. Здесь искусственное освещение, чтобы поддержать загадочную атмосферу. На стенах нарисованы сказочные герои: баба Яга, дом на курьих ножках, водяной и Коще́й; ну еще какие-то есть, но познания Антона в сказках заканчиваются только на перечисленных героях. На ковре разбросаны подушки и пуфики; ведь намного интереснее лежать на полу и смотреть на потолок, на котором с помощью проекта отображаются картинки. Он невольно сам заглядывается, ведь здесь какая-то своя атмосфера и свои правила. Обводя комнату взглядом, глаза встречаются с чужими, как раз создающими эти правила и атмосферу. Сердце пускает удар. Арсений… Он такой органичный, идеально вписывающийся под изображения всего несуществующего. Антон бы сказал — неземной, или сам из сказки сбежал. Здороваются кивками, и Антон, попутно стаскивая кроссовки в припрыжку на одной ноге, уходит к девочкам в край комнаты. Антон, соберись; но Антон не хочет — он рассыпался из-за всей этой арсеньевской ауры и не жалеет. — Ну как вы тут? С чем помочь? — Шастун вызвался помочь девчатам рисовать декорации и плакаты, потому что носиться на вертушке по всей территории лагеря ему не хотелось — тем более со своей астмой. Это удобно — прикрываться болезнью, чтобы не идти на физкультуру или как сейчас — отлынивать от потной работенки. Но неудобно, когда в самом деле случаются приступы. Неполноценным он себя никогда не ощущал, потому что его астма была не настолько острой, чтобы не иметь возможности заниматься спортом или курить. Конечно, привычка пагубно влияла; но что он может поделать? Не леденцы же ему сосать. Единственный минус — это то, что мечта завести кота не сбылась. — Нужно дорисовать ведьм для станции с нечистью и планеты для космической, справишься? — вопрос был риторическим, ведь Катя уже отвернулась, продолжая рисовать светлячков. Конечно, она справится, в педагогическом и на голове стоять научишься, лишь бы на пары не идти. — По поверьям, — заговорщицки тихо начал Арсений, смотря как подростки притихают и подбираются друг к другу. — В деревне, которая по соседству с лагерем, ведьмы жили рядом с людьми, никто никого не трогал и не боялся, наоборот, жители делились продуктами, звали на помощь ведьм при хвори и родах. Жили душа в душу. Но позже людям стало завидно чужой силе, и во всех бедах они стали винить ведьм, говоря, что их сила виновата, что главными себя почувствовать хотят и запугать пытаются. Конечно, сначала не так открыто, хотя это тоже оскорбляло живущих в деревне колдуний и колдунов, ведь им приписывали смерть скота. Бьет по самолюбию, знаете ли, — дети тихонько хихикают над обидчивой интонацией рассказчика. Им всегда нравилось, как тот входил в образ; от этого становилось интереснее.   — Они не считали нужным растрачивать свои таланты на такие пустяки, — поясняет Попов.  Антон уже давно обратился в слух, механически рисуя элементы на ватмане. Вдаваться в то, почему ему стало интересно, не хотелось; просто как-то само. То ли дело в том, как Арсений рассказывает, то ли… а впрочем да, дело в Арсении. Видимо, способность располагать к себе была побочным эффектом от сказок, что тот рассказывает. — На праздновании Ивана Купала в озере утонула девочка, и это стало последней каплей. Жители взбунтовались и пошли с огнями к домам ведьм, — по ощущениям в глазах Попова что-то заблестело, а может показалось… — Те уверяли, что здесь не при чем и говорили, что предупреждали. На Ивана Купалу в воду лезть нельзя, потому что вся нечисть царствует, но деревенский народ глупый; им лишь бы на кого ответственность скинуть, что за дитем не уследили. — Многим пришлось уйти в лес и затаиться, чтобы остаться в безопасности, а тех, кто не ушел, сожгли. Неупокоенные и злые души начали всячески мстить жителям за несправедливую смерть. Вселялись в младенцев, которые из матерей всю силу высасывали, топили на речках, некоторые шкодничали в доме, заставляя людей бросить дом также, как пришлось и им. Поэтому, если в вашей комнате что-то падает, возможно, это не сквозняк, — лукаво улыбается мужчина, смотря на испуганные глазенки детей.  Страшно не столько от рассказа, сколько от общей атмосферы. Арсений доволен собой, хотя он даже к самым страшным частям рассказа не перешел.   — Но это ведь все не правда, — Маша, девочка с длинными косами и вся в веснушках, смотрит хмурясь.  — Мне кажется, что это придумали, чтобы дети по ночам из кроватей не вылазили, а теперь вы рассказываете, чтобы и мы из комнаты не выходили.  Арсений смотрит снисходительно и помолчав минуту начинает снова:   — Ведьмы это не те, кого стоит бояться. В лесу есть гораздо пострашнее, например вурдалаки. Вы думаете, почему над вашими окнами подковы висят? Они заговоренные, — тихонько поднимаясь, мужчина не останавливает рассказа.   — Ночью вурдалаки выбираются из своих могилок и идут на тепло, ой как любят они молодую кровь, — у Антона идут даже мурашки; он уже в голове представляет противное существо, которое высосет всю кровь и обголодает все его косточки, ну и мерзость.   — Вы никогда не услышите, как они подкрадываются, но когда почувствуете, что они рядом, будет уже поздно! — Антон вздрагивает, когда чувствует на своих плечах руки, опрокидывающие его спиной на пол. От того, чтобы замахнуться, спасает быстрое осознание, которое выработалось благодаря детям, что это вряд ли кто-то плохой и тем более не вурдалак. Так и есть, это просто Арсений, который хитро смотрит сверху вниз. Снова теряется, а ушам становится горячо. На него смотрят вот так. Брось, Антон, это не «вот так», а самый обычный взгляд. Тебе уже не хватает внимания, раз надумываешь, что это взгляд с подтекстом. Это просто Арсений, пугающий и манящий.   — Кажется, я довел вашего вожатого до приступа, срочно помогите! — хохот звучит на все помещение.   — Самое неправдоподобное раскаяние, которое я только слышал, — не улыбнуться нельзя; в душе тепло, а на деле мокро, потому что банка с водой полетела на шорты.   — А я и не старался, — вот же черт такой; как будто играется, и Антон хочет ему проигрывать, лишь бы игра не заканчивалась.   Самое интересное для детей, конечно же, заваривать чай из трав. Арсений выставил десяток банок с сушеными цветками, листьями и ягодами перед толпящимися детьми.   — Всем хватит, не деритесь! Когда выберете — подходите ко мне, я налью кипяток. — Арсений уютный. От него пахнет сандалом; у Антона все мысли в рассыпь.   — Да что со мной, Боже! — подумал Антон. Сердце так никогда не трепетало. В пятнадцать Антон понял, что с девушками может быть только дружба и больше ничего к ним испытывать не получается. Первой реакцией тогда была паника. Подозрения к самому себе закрадывались, когда он ловил себя на том, что краснеет от прикосновений парня из компании; это казалось ненормальным: ненормально предлагать куртку ему, а не девчонке в мини-юбке. А дальше осознание: вообще-то это нормально. До сих пор в памяти его черты. Рыжий со стрижкой как у Йена из бесстыжих, удар был таким же; в это же время пришло понимание, что говорить парням о своих чувствах — идея не из лучших. Разобраться в себе и принять получилось к семнадцати; ему искренне жаль девчонок, которых он бросал потому что «не сошлись характерами», не раскрывая главного секрета. Нет, это не зависит от того есть ли у партнера член между ног; просто… ощущения совсем другие: с девушками у него не было бабочек в животе; правда и с парнями этих бабочек выбили. Антон скручивает ватман и оглядывается на подошедшего Арсения. Руки будто начинают жить отдельной жизнью от хозяина и ватман перестает скручиваться, постоянно распрямляясь.  — Ну вы и предатели, — мысленно выругался парень.  Бумагу забирают из рук нетребовательным, но уверенным движением; Арсений молча скручивает его в трубу, у Антона же глаза отлипнуть не могут. — О… спасибо, — на губах появляется неловкая улыбка, которую сдержать никак не получается.  Арсений улыбается в ответ по-доброму. Он любуется этой неловкостью, его забавляет то, как Шастун начинает теряться в его присутствии, и это тоже трогает сердце. Он ждал, когда парень придет сюда с отрядом, и хотел, чтобы тот остался; видимо, Арсений — любимец вселенной.   — У тебя краска… — вместо того чтобы указать Антону на испачканное место, он сам стирает краску с подбородка. — Все, — позади слышится грохот банки и визги девчонок, поэтому приходится разрушить маленькую идиллию, чтобы никто из детей не наступил на стекло. Говорил же не драться.   Антон ждет, пока отряд выстроится по парам, параллельно гаркая, чтобы каждый надел кепку на голову. Конечно же, у него самой её нет, потому что, ну куда с его шевелюрой кепку? Он же будет как пудель, не солидно.   — Все, давайте, выходим, — уличный свет режет глаза, от чего все щурятся.  Запястья касаются кончиков пальцев, прямо как вечером. Мурашки бегут по коже, создавая щекотку.  — Заходи вечером, — Антон кивает и уходит, ускоряя шаг, чтобы догнать отряд. Места прикосновений приятно отдают теплом, а губы трогает легкая улыбка.   Конечно же, Оксана больше не злится, да и не злилась сильно; просто нужно было немного устроить эмоциональные качели, чтобы неповадно было. Дети облепляют её со всех сторон, делая капусту.  — Если я не злюсь, это не значит, что ваше дежурство в столовой отменяется, — толпа недовольно гудит, но признает, что всё справедливо.   Вертушка длилась два часа. По всей территории бегали три ведьмы, путающие детей и не дающие никаких подсказок. Многие сначала не понимали их предназначения, а когда догадывались, то времени уже оставалось мало и приходилось носиться по всему лагерю. Главным условием было, что весь отряд должен держаться вместе; иначе никто из героев разговаривать с ними не будет. Колдун заставил сыграть партию шахмат, а на станции с космосом нужно было залезть на столб. Так мало того, что задания были сложными, ведущие убегали от отрядов и не хотели говорить, что нужно делать. Антон откровенно смеялся и пожимал плечами под обиженные взгляды детей, которые надеялись на помощь вожатого. Для них он сейчас фотограф.   Оксана была русалкой и заставила вязать каждому морские узлы на время, а потом распутывать рыболовную сетку. Она была красива: щеки в блестках, зализанный пучок и платье с ракушками. Антон сделал пару кадров, которые обязательно скинет ей. Ему нравится всё красивое, и Суркова отлично под это «красивое» подходит, но не так идеально как Арсений. Да, Арсений скорее воплощение красоты и такой непривычной. Есть в нём что-то, что одновременно пугает и притягивает.   Из мыслей вырывает жалостливый вой. Пробравшись через толпу, он видит Алену с разбитой коленкой.  — Больно-о-о! — ревёт девчонка. И вправду, выглядит не очень; упала смачно прямо на острый щебень.  — Не кричи так; а то вурдалаки не только на запах, но и на крики сбегутся! — Шастун пытается разрядить обстановку, но выходит плохо; девчонка теперь ещё и со страху ревёт. Кто ж знал, что она и детских сказок боится! Делать нечего; он подхватывает её на руки и шагает в сторону медпункта. Та аж замолкает; ему и на руку. Меньше криков — целее нервы вожатого. Слёзы сходят на нет, когда добродушная медсестра угощает чупачупсом. За запрещёнку можно и не реветь.   — До свадьбы заживет, Аленка! — бинтуя ногу, говорит Вера Сергеевна, а девочка краснеет.   — Сама дойдешь? — на выходе из медпункта спрашивает вожатый. Алена кивает, а Антон сбегает в свою импровизированную курилку. Отпускать ребёнка одного не совсем ответственно, но… да, он безответственный и полностью это признает. Нужен легкий перекур; иначе голова взорвется от вечно встревающих во что-то детей. Он нервничает, потому что это считай его дети и он отвечает за них головой; с каждой царапиной на их теле у Антона появляется по одному седому волосу.   В их возрасте он был хуже; пару раз чуть не попал на учёт, благо люди были понимающие. Темой вечерки и дискотеки стали восьмидесятые. Девчонки были рады, потому что можно было использовать весь запас своих ярких теней и блесток, да и образов собрать целую кучу. Тему выступления придумали быстро, благо дети взрослые и уже знают, что к чему. Было решено устроить батл между современными подростками и подростками восьмидесятых. Репетировать решили после дежурства в столовой, потому что смысла ложиться на оставшийся тихий час нет. Вожатым на руку: будут спать ночью как убитые. В столовой без происшествий не обошлось. Было разбито три стакана и одна тарелка. Осколки Оксана взяла на себя, потому что она разберётся с этим оперативно и заметёт следы, пока повара не заметили. Как там девиз? Не пойман — не вор. — Ну как тебе? Не жалеешь, что поехал? — Димка радостно смотрит на друга; им впервые удалось поговорить за два дня, потому что остальное время они были заняты отрядом. У Димы на руках уже парочка браслетов, на футболке значок и какая-то брошка, очевидно, что всё сделано своими руками. Малыши постарались, и это очень мило.   — Не забывай, что я приехал из-за тебя, Дим, — укор чувствуется в голосе парня, но не проходит и минуты, как он улыбается другу. Он простил, как только увидел Арсения, сразу простил.  — Всё хорошо, вроде справляюсь, друг друга не обижаем, а ты как? Наверное, у вас всё поминутно, — вспоминая трудолюбивую и любящую соблюдать время Катю, говорит Антон. Ему кажется, что они хорошо спелись, ибо два ответственных человека на отряд — это комбо.  Позов немного смущается и задумчиво потирая очки, отвечает:  — Она… хорошенькая.   И тогда брови Шастуна взлетают. Чтобы Дима сказал про девчонку, что она «хорошенькая», это насколько нужно быть хорошенькой? Позов не из тех людей, кто часто влюбляется: он из тех, кто раз и навсегда. Сдерживая коварную улыбку, Антон хлопает друга по плечу.   — Всё с тобой ясно, голубок.   — Голубок из нас ты. Арсения дети любят, несмотря на то что он близко к себе не подпускает, всегда держит дистанцию и не отвечает на личные вопросы. Они висят на нем при любом удобном случае, а Арсений только сетует на больную спину, но не скидывает их. Детскую любовь не купить, и ему льстит быть одним из любимцев.   Но в общем-то к детям он относится равнодушно. Единственный ребенок, по которому он скучает и бесконечно любит, — это младшая сестра. Ярочка, как он дразнил её в детстве. В памяти сразу всплывают голубые глаза. Нет, не как у него, намного серее, ведь ей от матери не перешло. Но эти глаза были настолько любящими и смотрели с восторгом на всё, что делает брат. Её пшеничные кудри постоянно щекотали ему нос по утрам, хотя он запрещал заходить в свою комнату, но ругать не было сил и желания, когда он видел сопящий комок у себя под боком. Из воспоминаний вырывает голос из громкоговорителя, оповещающий об ужине.   Небо под вечер испортилось, предвещая ночную грозу, в воздухе пахнет беспокойством. Ветер треплет волосы по злому, Арсению такое не нравится, и виновата здесь вовсе не погода, а плохое предчувствие, поселившееся на душе. Пару раз обернувшись в сторону леса, он передергивает плечами и идёт в сторону столовой.  — У тебя уже паранойя, Арсений. И прекращай разговаривать сам с собой в третьем лице.  Взгляд сам находит кудрявую макушку за вожатским столом, и от этого становится спокойнее. Раз он здесь, значит, ничего плохого не случится. Снова голодный, у Попова вырывается вздох. Покачав головой, он садится рядом.   — Сегодня дискотеки не будет, так понимаю? — на ужин творожная запеканка, ммм, лакомство.   — Да, погода что-то совсем разыгралась, устроим квартирник, — Дима Журавлев восседает довольный. Он та ещё певчая птичка, и понятно, от кого поступило предложение. Что ж, стоит сказать, что с атмосферой он справляется также хорошо, как и Арсений. Он одет в шорты на подтяжках и рубашку с коротким рукавом; видимо, отсылка на Карлсона. У него такой прикол: каждый день в образе персонажа из мультфильма; правда, чаще отгадывают вожатые, чем дети. Эх, эпоха прошла; мало кто из детей знает о таком мультике теперь. После вечерки дети бегут скорее занимать места рядом со сценой, ведь они самые лучшие. Видно и слышно всё хорошо, и наснимать можно красивые видео. Вожатые рассаживаются на сцене, как воробьи на проводах. Приглушённый жёлтый свет создаёт ламповость; в середине с гитарами сидят два Димы. Ни один квартирник не обходится без слёз, ведь дети растроганы от атмосферы, и каждый текст раскрывается с других сторон. Для каждого песня значит свой сокровенный смысл. Даже вожатые пускают слёзу, обнимая друг друга за плечи. Антону мочит плечо Оксана, а с другой стороны сидит Арсений, который не обнимает, а слегка касается своими пальцами его запястья. Это уже какой-то их личный жест. От него мурашки бегут каждый раз. Шастун поворачивает голову, но в глаза старается не смотреть и смущённо улыбается, получая в ответ такую же улыбку.

Я любовь эту буду теплить и  вынашивать так,  

Чтоб она разрослась во мне деревом  

Чтобы кончики пальцев стали ею окрашены  

И чтобы её во мне немерено  

Немерено.

И сердце норовит вырваться Попову в руки: мол, «вот, забирай», и Антон согласен с ним — он отдаст безоговорочно. Он давно проиграл. Если они сейчас так плачут, то что будет на закрытии? Каждый из вожатых собирает детей вокруг себя, как цыплят, обнимая по очереди и лепеча, что они самые лучшие дети на свете. Оксана уверяет, что не злится за проделки с кашей и любила бы их даже если бы они вымазали весь лагерь ей.   — А если мы измажем… — начинает один из подростков.   — Нет, Денис! Если вы измажете чем-то кроме каши, то до конца смены будете драить туалеты! — и вся толпа заливается смехом со сдающейся Сурковой. Дети укладываются быстро: вымотанные тяжёлым днём и эмоционально разряженные из-за грустных песен на квартирнике. Антон, убедившись, что последняя спальня улеглась и уже десять минут оттуда раздаётся только храп, со спокойной душой уходит в комнату вожатых. Он хватает из чемодана чистые вещи, косметичку и пачку печений из тумбочки. Некрасиво все-таки приходить с пустыми руками во второй раз.  Сейчас быстро в душ и к Арсению. Улыбка сама начинает играть на губах, потому что в голове всплывают те касания — такие нежные, непринужденные, но приятные.   На улице уже моросит дождь, намереваясь разразиться еще сильнее на всю ночь. Шастун выходит после душа и, накинув полотенце на голову, бежит через всю территорию к домику Арсения. Свет, так же как и вчера, горит в окошке, и Антон улыбается. Значит, и вправду ждал. Он ловит себя на том, что, кажется, за год так не улыбался, как за эти два дня. Может, Дима был прав, что потащил его сюда.   — Я пришел, — парнишка неловко топчется на пороге, а потом стягивает кроссовки, проходя вглубь домика.   — Ты выбежал под дождь после душа? — взгляд у Арсения скептический. — Ты… — дурачок, проносится в мыслях, — невозможный, — срывается с губ, и Арсений качает головой.  Антон смотрит так, будто нашкодничал, но нисколько не сожалеет. Ему на плечи падает плед, а волосы треплет теплая рука.  — Не делай так больше.   — Ничего не обещаю, — в комнате пахнет душистыми травами, а от чая идет пар. В совокупности с грозой на улице вечер приобретает романтичность, и молчание не становится неловким, наоборот, оно в самый раз. За день оба устали, и разговаривать — меньшее, чего хочется. Краем взгляда Антон видит тень, мелькающую в кустах, и мыслей о том, что могло показаться, нет, потому что хромающую походку он узнает. Это Алена. Ну и куда она пошла ночью?! Тем более когда они с Арсением так сидят. Внутри все воет.   — Мне придется идти. Видимо, дети потратили не все свои силы сегодня и решили побродить ночью, — злость и досада слышатся в голосе парня отчетливо. Он хотел сидеть и пить чай с Арсением, а не ловить глупых подростков, которые сбегают ночью на свидание и портят ему самому свидание. И не важно, что это не свидание. Ничего не меняет того факта, что его чудесное времяпрепровождение испортили.   — Спасибо, — произносит Антон, поднимая взгляд на мужчину.   — Подожди, я с тобой, — Арсений уже роется в шкафу, откуда достает две кофты. Антон дурак на самом деле: прибежал в футболке и решил попереться один в лес. Утащат вместе с девчонкой.   — Да брось, что ты… — в руки впихивают вещь.  — Не спорь, Антон.   Кажется, что к его мнению никто никогда прислушиваться не будет; что ж, придется принять. Шастун накидывает капюшон на голову. Кофта пахнет порошком и сандалом. Антон, соберись! Вдруг там сейчас пополнение в отряде случится. Они идут к ограждению, где Антон видел девчонку. В ней, как и ожидалось, дыра. Парни с горем пополам пролезают; все же дыра для детей, а не для взрослых.   — Ты знаешь, куда идти? — удивленно говорит Шастун.   — К сожалению да; кажется, что я сам подвел её к тому, чтобы она пошла туда. Кто же знал, что девочка окажется впечатлительной — Арсений хмурится и идет вперед, иногда оглядываясь на Антона, чтобы проверить, не отстал ли тот.   — Туда — это куда? Я был бы рад, не говори ты загадками! — искренне недоумевает парень.  Он бы хотел немного конкретики, ведь экстрасенсорными способностями и вообще способностью разгадывать загадки он не обладает.   — На кладбище. — Стоит ли говорить, что глаза у Шастуна стали по пять копеек? От спокойного тона или от места, куда они идут, он не понял.  Выходит, девчонка решила проверить: существуют ли вурдалаки? Боже! А говорили, что подростки смышленее детей; да они еще хуже! Кем нужно быть, чтобы попереться ночью на кладбище одной и проверять: существуют ли вурдалаки из страшилок? Он её сейчас там же и прикопает. На затылке ощущение того, что кто-то смотрит из кустов и шелестит ими. Антон передергивает плечами и держится ближе к Арсению. Он не боится, но лучше держаться поближе, темно же всё-таки и они в лесу. По загривку бегут мурашки. Девчонка оказывается на кладбище и вожатый тут же хватает её за шкирку от чего та взвизгивает так, что из ушей вот-вот польется кровь. — Я не знаю, как ты будешь объяснять мне и Оксане свою выходку утром! — К него на лице написано всё, что он думает об Алене. — Пойдемте быстрее отсюда, — поторапливает Попов, оглядываясь по сторонам. За ними пристально смотрят, и это чувствуется со всех сторон. Подковка под футболкой неприятно жжет кожу. Нужно уходить, и чем быстрее, тем лучше. Он встречается с чужими глазами — не Антоновскими, а теми, что выглядывают из-за деревьев.   — Все, уходим, быстрее! — он подгоняет двоих, толкая в спину. В лесу слышится топот ног и вой.   — Я надеюсь, здесь есть отпугиватели диких животных, — нервно поговаривает Шастун. — Боже, смотрите, что это?! — взвизгивает Алена и пятится назад.  Перед ними что-то размером с медведя, стоящего на задних лапах, но склизкое, лысое и со свисающими ошметками кожи. У Антона теряется дар речи, он также пятится назад к Арсению. Это что, зомби? У него сонный паралич или что?  — Что это за хуйня?! — вырывается будто не своим голосом.   — А вот и те, на кого так хотела поглядеть девочка. Вурдалак собственной персоной, довольна? — Попов рывком поднимает девчонку и заводит за спину обоих. Глаз не сводит с твари. Сейчас главная задача — это вытащить отсюда двоих за спиной. За себя беспокойства нет, он вурдалакам не по зубам. Голос становится нечеловеческим, когда с губ слетают слова заговора. До лагеря должны дотянуть, но здесь этих тварей сотни. Что ж, придется решать проблемы по мере их наступления. Хотя здесь уже одна огромная проблема в виде леса, кишащего существами, готовыми разорвать их в клочья.   — Теперь бежим! — командует мужчина.   — Да как мы побежим? Оно же нас убьет! — у Антона подкатывает истерика. Он ненавидит ужасы, а здесь вообще не фильм. Он поехал в лагерь, где оказываются монстры-людоеды. Остальные сказки тоже не сказки? Что, в озере водяной за ногу утащит?! По щеке прилетает пощечина, и Антон ошарашенно смотрит на Попова.   — Если я говорю бежать, значит, мы бежим. Пререканий больше не последовало. Антон схватил девочку за руку и побежал за Арсением в молитвах не задохнуться от астмы; пусть это случится, когда они уже выбегут из леса. Топот несущихся тел слышится сзади, также как и тяжелое дыхание. Легкие жжет от нехватки воздуха и трупного запаха. Он пакует чемоданы и сваливает завтра же. Пусть это всё окажется сном. Троица вваливается на территорию лагеря и бежит в дом. Попов закрывает за собой дверь и подходит к окну. Твари разворачиваются и уходят. Конечно, Арсений столько старался над защитой вокруг; странно было бы, если бы те хоть шаг ступили на него. — Что это, блять, было? — хрипит сидящий на полу парень. Дыхание сбилось и не хочет восстанавливаться. За ними гнались вурдалаки; Арсений что-то пошептал под нос, и они убежали, и почему-то, слава Богу, эти существа не пробрались на территорию. Вопросов целый рой. Но ни один не строится в целостное предложение, мысли пытаются от бьющейся в горле паники. По телу льется холодный пот, по комнате разносится звон от браслетов и колец, потому что руки у парня трясутся хуже, чем у наркомана при ломке. — Антон, посмотри на меня! Ну же, душенька! — Арсений гладит пальцами по запястью, а другой рукой по щеке. Главное отвлечь; иначе вся его спасательная операция пойдет насмарку, если Антон задохнется на полу.   — В косметичке где гель… — хриплый вздох вырывается из горла, — баллончик, подай! — Шастун смотрит в чужие глаза и пытается все свое внимание обратить только на них. Он еще задаст вопросы Арсению, как только начнет дышать. Алена подает баллон быстро, парень выхватывает его из рук, открывает крышку и вдыхает. Легкие будто расправляются, и ощущение того, что он в аквариуме уходит так же, как и страх. Прикрыв глаза, он ластится к руке.   — Сейчас мне придется разбудить Оксану, чтобы она забрала тебя,— он не видит Алену, но уверен, что у той уже глаза на мокром месте и губа оттопырилась.   — Не надо! Я доведу её и приду, попытайся добраться до кровати. — Арсений уходит вместе с девочкой.  Сил на то, чтобы обдумывать произошедшее нет, да и без пояснения Арсения это будет трудно. Подушка утягивает в себя, уже родной запах сандала пропитал её. Он не замечает, как проваливается в дрему, уткнувшись в уголок подушки. Сколько времени прошло — непонятно, но вряд ли Арсений долго вел подопечную до корпуса.  Сейчас его рука гладит по лбу, заставляя проснуться. — Ты мне всё расскажешь, понял? Либо я сам пойду туда, пока не узнаю, что там произошло и почему из-за твоего шепота нас не тронули эти… гомункулы, — Антон хмурится и садится. Арсений успел заварить чай, и чаепитие всё же состоится.   — Во-первых, не пойдёшь, потому что боишься, во-вторых, я надеру тебе уши, если пойдёшь, а в-третьих, ты вряд ли поверишь в то, что я тебе расскажу, — спокойно говорит мужчина, разливая заварку и кипяток по кружкам.   — Сейчас я поверю всему, потому что видел всё своими глазами.   Арсений хмыкает и садится рядом, протягивая кружку.  — Как ты понял, сказки совсем не сказки и… как бы тебе сказать, я работаю здесь не просто так. Отчасти из-за того, что ты увидел. Я не могу пока что рассказать тебе большего, прости, душенька, — губы виновато поджимаются.  Антон не должен был видеть  сегодня ничего подобного, и узнавать об этом было нельзя. Алене он уже сказал, что та должна сделаться слепой и глухой насчёт сегодняшней ночи, и он придумает, как смягчить её участь. А с Антоном так нельзя, врать не хочется, но они и не в таких отношениях, чтобы выкладывать все карты. Вдруг с ним не выйдет, не присмотрится, а слов обратно не воротишь. Нет, тайны на то и тайны.   — Ладно, я понял и готов простить тебе твою скрытность, если ты ляжешь и мы уснём, — у него никогда не получалось выпытывать из людей секреты. И если так подумать, то Арсений не обязан рассказывать всё сейчас, как он сказал. Да и, как говорится, меньше знаешь — крепче спишь. Ну и теперь тот не будет в состоянии отказать в маленькой просьбе. Знал бы Антон, что Арсений так или иначе бы не отказал.