Всего три слога: Свет-ля-чок

Я нуждаюсь в твоём тепле

Я хочу быть смыслом твоим…

Лучи утреннего солнца любопытно заглядывают в комнату, пробуждая не только лесных жителей, но и тихонько улегшихся на полуторке парней. Им пришлось притиснуться друг к другу, что, конечно, не являлось минусом, а очень даже наоборот. Однако это явно оставило отпечаток на затекших конечностях и щеке Антона, которая от несменяемой за ночь позы переняла на себе орнамент с подушки. Такой Антон Арсению тоже нравится. Его кудри беспорядочно разметались по подушке, на щеке появился белесый след от слюны, всю ночь стекавшей на подушку. Арсений почему-то не брезгует, хотя с другими даже с одной бутылки не мог пить. Но Шастун — это совершенно другой случай. Он в принципе другой, и Попов соврёт, если скажет, что ему не льстит особое отношение его «случая» к своей персоне. Антон не смотрит на него так, будто обвиняет во всех неудачах, случившихся в жизни, как он обычно смотрит на других. Он не шарахается от прикосновений, а робеет, смущается и наоборот прячет взгляд. Очевидно, что сердце екнуло, только пока не понял в полной мере, что к чему. А что Арсений? Он не торопит и не расстроится, если Антон решит, что оно ему не нужно, и заявит, что считает его только другом, потому что знает: ветер переменчив. Не всё в жизни складывается так, как мы хотим, но в любой момент «нет» может поменяться на «да», а он очень терпелив. К парнишке хочется быть таковым, потому что чувство того, что вот оно — то, чего он так долго ждал и искал здесь, спит под ним, и без него уже не получится. Да, бесспорно, рано делать такие заявления, но у Арсения было слишком много потерь, ранивших его душу, поэтому хочется заиметь хоть что-то, что наложит хоть и не швы, так хотя бы пластыри. При взгляде на это скопление света — бесчисленных браслетов и колец, которые тянут взгляды и заставляют окружающих рассматривать их обладателя с футболками забавными рисунками или фразами типа «Слово не воробей — вылетит — не поймаешь», кончики пальцев начинают жечь от желания коснуться. Сердце заходится в бешеном стуке: вот-вот норовит пробить ребра, а разум кричит: «Забирай и не отпускай». Не должно быть так быстро, но, видимо, нутро Арсения, пробывшего в одиночестве слишком долго, решило, что ему нужен этот человек незамедлительно. А если не получится — мучайся со своими чувствами сам, Сень. Пальцы невесомо прикасаются к кудрям, спадающим на юное лицо, и бережно поправляют их. Морщится. Забавный. Действительно, Антон юн — двадцать лет — это немного. Боже! Арсений, что же ты делаешь? Интересно ли будет людям с десятилетней разницей? А ведь перед ним нужно будет рано или поздно извиняться, рассказать, что же он такое на самом деле, и молиться, чтобы это не отпугнуло Шастуна, который оказывается впечатлительным. Попов признает, что наложил в штаны, когда парень стал задыхаться: не будь баллончика рядом — он бы его не откачал. Его в тот момент встряхнуло знатно, да и подумать не мог, что у этого куряги астма. Как бы ни хотелось остаться в постели, приходится встать. Влюбленные часов не наблюдают — да, это и вправду так. Мужчина опускает ноги в тапочки и поднимается, поправив одеяло на Шастуне. На улице нет и следа бушевавшей всю ночь грозы — только пара луж на тропинках и… следы когтей на столбе. Попов вздыхает и отворачивается от окна: да, разговор точно состоится, потому что то, что произошло ночью, нельзя назвать обычным.  Нужно поставить чайник и напоить Антона хотя бы чаем с печеньем. Такими темпами он истощится к концу смены и на кочках растеряет все свои кости. На самом деле Арсений думал, что в первый день у парнишки пальцы будут веером, а потом он начнет есть как миленький, по крайней мере так было у детей. Но видимо капризность выше голода. И если подумать: раз Антон не питается едой в столовой (которая самая обычная), то в обычной жизни он перебивается бутербродами. Ну ещё можно понадеяться, что ему просто не по вкусу то, как готовят еду повара. В отличие от корпуса вожатых, в домиках для, так называемых, спикеров был свой душ, газовая плита и холодильник. Это наводит на мысль, что можно будет съездить до деревни и купить продуктов. Может, хоть омлет придется по душе этому «случаю». Да, нужно будет так и сделать.  Сполоснувшись под душем, Арсений выключает чайник, заливает воду в заварочный чайничек и накрывает его тряпкой.  — Душенька, вставай, — лицо вожатого морщится, и ответом служит накрытое на лицо одеяло. Что ж, эта птичка поздняя, придется действовать радикально. Будить жалко, но Антону нужно успеть умыться, поесть и дойти до своего корпуса, чтобы начать будить детей.  — Я не люблю повторять по два раза, — одеяло внаглую сдернуто, и на очереди Шастун, лениво приоткрывающий сначала один глаз, а потом второй.  — Встаю. — Сначала мозг отказывался понимать, где же он находится, но в голове быстро всплыли воспоминания из ночи. Эх, а он надеялся, что это сон. — Я думал, что ты будешь будить меня не так, — хмыкает парень.  — А как ты думал? — Арсений стоит спиной, и Антон не может видеть его улыбки, хотя нотки можно различить в голосе. Шастун пару секунд молчит, не находясь с ответом; он почему-то подумал, что мужчина пропустит его слова мимо ушей. — Нежнее… — только доносится до ушей Арсения, когда Антон скрывается за дверью в душ. Это заставляет улыбнуться шире.  — Арсений, — мужчина переводит вопросительный взгляд на парня. Тот сидит с ногами на кровати и держит кружку с чаем, снова состоящим из трав. — А… эм, — как начать-то?  Мысли путаются, и язык будто в узелок завязывается. Арсений терпеливо ждет, когда тот сможет связать свои мысли воедино.  — Я не знаю, что это было вчера, и я хотел бы поговорить об этом, но понимаю, что тебе не очень хочется обсуждать, и… короче, спасибо. Я думал, что оно меня сожрет, а потом я задохнусь, — Антон тараторит, теребит ремешки на руках, а потом поднимает взгляд, когда щек касаются прохладные пальцы. Ему кажется, что в животе не бабочки, а пауки, ведь внутри все настолько стягивается, словно сшивают. Он льнет к руке, и, пересади ему кошачий гипофиз, он бы замурчал. Арсений умеет успокаивать одним прикосновением — вот так легко, что все мысли уходят назад.  — Мы поговорим, Душенька, веришь мне? — и, получив кивок, продолжает: — Просто пока рано.  Антон уходит, оставляя за собой недопитый чай, всклокоченную постель и тепло на сердце. Арсений готов приманить всех вурдалаков с округи, только бы парнишка вот так каждое утро просыпался с ним. Все ясно с тобой, Арсений.  Осознает ли свои чувства Антон? Антон не знает. Несмотря на принятие и осознание себя, мысль о том, что у него могут быть взаимные чувства с парнем, пугает, но тот факт, что он позволил себе ее допустить, говорит о том, что искра была. И, о боже, откуда ему знать, чувствует ли то же самое к нему Арсений. Вдруг тот просто дружелюбный и тактильный, вдруг он не привязывает действия к чувствам и для него в порядке вещей делать вот это всё, и это просто Антон такой озабоченный с заигравшим пубертатом. Где же все то спокойствие, с которым он приехал в лагерь? Испарилось за два дня, серьезно, Антон? Никогда не быв влюбчивым, ты смог по уши окунуться в человека, с которым и не разговаривали особо. Никогда в Шастуне не играла эмоциональность и инфантильность, всегда главенствовал разум, и слова «сердцу не прикажешь» казались полным бредом. Оказывается, бредом было то, что он думал так.  Хотя здесь больше роли играет то, что они убегали от тварей ночью из леса и, кажется, объект его симпатии какой-то… колдун? Ха-ха, какой абсурд… Если он и мысли читает, то это полное фаталити.  Из гнета мыслей и диалога с самим собой вырывает камень, внезапно оказавшийся под ногами. Еще чуть-чуть — и клюнул бы носом. Все, вдох-выдох, к работе, все мысли на вечер. Интересно, он поспит нормально за смену?  — Где ты был всю ночь, Антон? — дверь за спиной захлопывается, а парень чуть ли не пробивает головой потолок. Зачем же так пугать? Он бы сказал, если бы собирался отходить в мир иной в двадцать лет. Оксана выглядит не сильно пылающей счастьем, нет, кажется, она зла.  — Я… — если она спрашивает, то врать о том, что он был у себя, очевидно, бесполезно. — У Арсения, а что? — будто он один из детей и крупно нашкодил. Кто бы мог подумать, что Суркова может без слов наводить такой… страх? А чего он боится? Того, что она будет недовольна его отсутствием, или тем, где он был, или… страшно, что все мысли будут вытянуты сюда, наружу. — А то, что я пошла проверять всех ночью и не обнаружила в кровати Алёну, а потом и тебя, и я подумала… то, что подумала, а потом её приводит Арсений. Ответь мне, что это всё значит, только правду, Антон! — От тирады, которой разразилась девушка, у Шастуна чуть ли челюсть не упала на пол: как она могла что-то подобное подумать? Неужели он похож на того, кто совращает маленьких девчонок? — Окси, да что ты такое… Я пошёл вечером к Арсению на чай, я не могу уснуть по ночам, и он мне очень помогает, а потом мы увидели, как Алёна уходит в лес, и вернули её в лагерь. Всё, больше ничего. Тебя не будили, потому что Арсений настоял, что сам отведёт её, это правда, — от обвинений обидно, задело, если честно. Несколько секунд, которые длятся по ощущениям вечность, вожатая сверлит его взглядом, а потом будто тает.  — Прости, я… очень перенервничала, да даже не так, я пересралась, потому что нам бы голову оторвали, пропади ребёнок, и подумала то, что подумала. Прости, Антош, я никогда в тебе не сомневалась, но мне нужно было узнать. — И вправду, у неё синяки под глазами, пальцы нервно заламывает.  И Антон злиться не может, он бы на её месте тоже с ума сошёл. Слова лишние, поэтому он приобнимает её.  — Мне кажется, что мы и так дали слишком много времени им доспать. Как думаешь, не разбудить ли их струёй из водных пистолетов? — куда-то в плечо звучит звонкий смех, а потом и он заходится в нём. — После обеда, как только жара спадет, мы выдвинемся на точку. Не забудьте проконтролировать, чтобы у детей были головные уборы и спреи от комаров! Их солнечный удар будет на вашей совести, запомните, — Воля собрал вожатых старших отрядов на планерке во время завтрака. Было решено, что стоит устроить поход недалеко от лагеря, чтобы старшие отряды не заскучали. Вроде и вожатые были рады, но явно не тому, что их оторвали от еды и теперь они не только не выспавшиеся, но и злые голодные вожатые, у которых на лице читается все, что они думают. Еще чуть-чуть и они поделят между собой наставника, пусть и костлявого. А Воля, будто почуяв общую атмосферу, поспешно распустил холопов, в последний раз напомнив быть ответственными.  Антон сам никогда не был в походах. Он так-то мальчик городской, максимум ездит к бабушке в деревню помочь картошку посадить и выкопать и каждый раз негодует, ведь можно же купить в магазине. Да он сам привезет эту картошку, стоит ли горбатиться ради нее все лето на огороде на солнце? Но бабушка непреклонна, ведь «это же домашнее, Антош! В магазине напичкают непойми чем, а тут свое удобрение, с душой!» м-да уж, знает он «свое удобрение».  Интерес к походу был подогрет тем, что с ними идет Арсений в качестве гида по лесным местечкам и как тот, который будет рассказывать местные байки, которые оказались не такими уж и байками… Арсений…, конечно, Антон, у тебя мысли только об одном, ты бы детей не растерял по дороге.  Складывая вещи в рюкзаки под чутким руководством Оксаны, дети тихонько переговариваются о том, как бы им всем отпроситься покупаться в озере. Уже хотелось окунуться в водичку, ведь, ну какое лето без купаний? Да и уже такая жара, ну!  Антон распределяет рюкзаки, спальники и палатки между парнями, а провиант делит на девчонок, отдавая те сумки, что полегче.  — Кепки! Наденьте кепки, иначе мы не сдвинемся с места до вечера и вам не светит никакого озера, — громко повторяет Шастун, пока дети выстраиваются в колонну. Услышав намек на то, что им разрешат сделать заплыв, те быстро находят кепки, которых секунду назад и в помине не было. Перекрикивать толпу подростков довольно трудно, кажется, он охрипнет к концу смены, если не к концу дня.  — Антон Андреич, так мы из-за вас и не сдвинемся с места, получается, — слышится голос за спиной и ему хочется сказать пару слов решившему сострить подростку, но перед ним оказывается Арсений и все слова забываются. Кажется, он покраснел. Так, Антон, соберись! Перед детьми нельзя терять лицо, но вот Попов, кажется, подрывает его авторитет.  — А мне можно, — еле находится парень со словами и вновь поворачивается к отряду, начиная пересчитывать подростков. На голову опускается панамка, тут же слезающая на глаза и хихикающий Попов немного поправляет по ее. Что ж, отказываться от заботы он не дурак, пусть даже в панамке он выглядит как самый настоящий, хотя…здесь и не в панамке дело.  Колонна из трех отрядов выходит за Поповым, начинающим своей рассказ о леших и нимфах, обитающих, по поверьям, конечно же, в лесу. Антона, редко бывающего на природе, после каменных джунглей, в которых он провел большую часть жизни, лес завораживает.  Сквозь смесь деревьев ласково пробираются лучи уже не настолько палящего солнца. Из-за густых деревьев прохладно, потому все мошки и комары не скрываются, а нагло липнут к коже, норовя похитить каплю крови. В траве виднеется зреющая земляника, на которую стадо подростков тут же нападает и Шастун, не брезгуя привилегией вожатого, говорит набрать ему тоже. Приходится следить за ногами, ведь под ними куча корней разросшихся деревьев, недолго носом и землю вспахать.  — Денис, если ты проложишь дергать девчонок за косы, то пойдешь со мной, за руку, — недовольно фыркает Оксана. У той в руках пакет со спреями и спиралями от комаров, Антон, как истинный джентельмен, забрал рюкзак себе.  — А я и не против, Оксана Александровна! — мальчишка игриво улыбается, как кот, наевшийся сметаны, и смеется на шутливый подзатыльник. Наверное, это то о чем действительно мечтала Оксана, приходя в вожатство: видеть беззаботные улыбки детей, которые они дарят ей, быть им помощником и наставником и поддерживать все несерьезности, которые исполняют, чтобы быть замеченными, дети. Это ее терапия, и потраченные нервы того стоят. Существовать просто для них дарит душевное тепло.  Спустя полчаса, которые выдались долгими, потому что каждые пять минут из разных частей колонны слышался один и тот же вопрос: «а мы скоро придем», от которого у вожатых начинал дергаться глаз, дошли. Место, на котором они расставляют палаточный лагерь, оказывается живописным. Оно находится на пригорке и если спуститься по тропинке вниз и минут пятнадцать пройти по ней через кусты, то можно увидеть озеро с мостиком для рыбаков и песчаным берегом для купающихся.  За расстановку палаток и организацию костра вызвались ответственными Максим и Журавль. Дима в таком участвовал часто, родители любили подобную тему, собственно, потому и в лагере появилась такое. Он внес множество идей в «Светлячок», можно сказать он здесь с самого основания, старичок.  Их отряд был самым старшим — пятый — и самым маленьким по численности.  Всего было восемь четырехместных палаток, принято было решение расселить по одной стороне девочек, а по другой мальчиков, а-то вдруг вернутся с пополнением в лагерь, а оно им надо? Еще одно главное правило: «сколько ушло столько и пришло». Не больше не меньше.  Детей отправили собирать хворост недалеко от палаточного лагеря, чтобы разжечь костер, пообещав в качестве приза тому, кто принесет больше, первому заказать песню на гитаре у костра. Пока на Оксане была помощь с расположением детей в палатках, на Антоне и Арсении оказалась готовка. Вообще, Арсений был как-то не готов к походу, ибо на планерке он…ворон считал? Все мысли тогда были сосредоточены на другом, кудрявом и зеленоглазом. В прочем, это не помешало ему быстро влиться в дело. На природе он проводил значительную часть своей жизни по сложившимся обстоятельствам.  В детстве родители часто выводили его и сестру ночью смотреть на звезды, рассказывая о том, что значат звезды и что можно по ним прочесть. Время было волшебным, Арсений с трепетом вспоминает эти моменты и каждый раз слезы наворачиваются, ведь это такое прекрасное и быстро ушедшее время. Самой интересной и запоминающейся была ночь на Ивана Купала. Конечно, до того, как деревенские начали гнать из деревни неугодных. Огромные хороводы вокруг костра, песни и пляски, игры. И все было так дружно, с теплом, как будто не предвещало никакой беды, люди сливались в единое в ночь празднества. Слишком беззаботно, хотя стоило тогда насторожиться, ведь уже тогда были те, кому не нравилось быть с ведьмами и колдунами по соседству. Арсению было шесть, когда девчонка утонула и всех колдунов обвинили в ее гибели. Не послушали, не дали оправдаться. Семь, когда их родовое имение, в котором выросло не одно поколение, сожгли и с огнем унесли жизнь Яры, а потом зверски растерзали душу всей семьи.  Ей не повезло, ведьмовской силы она не унаследовала и в этом был ее дар, чистая и светлая, такая прекрасная Ярочка… Но из-за этого она и погибла. Будь она одарена, огонь не смог бы забрать ее. Ведьмы не горят, ведь если бы их было так легко заставить сгинуть, то и они бы очень скоро исчезли. Всего лишь превращаются в пепел, а потом восстают обратно, когда люди радуются тому, что смогли сжить со света ведьму. Было бы так легко…Повезло, что большинство тех, кому был дан дар, не считают целесообразным растрачивать на и так обиженных жизнью людей в качестве мести.  Вместе с Ярославой сгорела и мать, но не физически, а морально. Душевная боль была настолько сильной, колющей, режущей заживо, что горе съело ее за три года. Арсению было десять, когда они с отцом остались вдвоем. Отец хотел уйти вслед, но вовремя осознал, что оставлять сына наедине со своим даром, значит обречь весь род на проклятье. Не сосчитать те вечера, когда они вдвоем в небольшой квартирке сидели над фотографиями покинувших их, тоска заполняла собой все дыры.  Отец терпеливо учил сына тому, чему должен, передавал свои знания и оставил после себя дневники, чтобы сын всегда мог обратиться к знаниям. Ушел, когда Арсению было восемнадцать, наказав ему жить и вернуть имение, сделать так, чтобы об их роде не забыли. Ослушаться отца он не мог. Выучился в городе, открыл свою редакцию и укатил в деревню и тогда начал оживать. Благодаря ему деревня приняла человеческий вид, нежить и всё остальное, обитающее в лесу чуть не погубила ее. Сказал ли кто-то спасибо? Нет.  Одиночество съедало, било поддых. А потом открылся лагерь и Арсений понимал, что без него там может случиться много чего нехорошего… Огонь был разожжен, шулюм сварен и дети сыты. Они просились пол дня купаться и чуть не подняли бунт на отказы вожатых, но те, сжалившись, пообещали пойти на следующий день, самим хотелось занырнуть уже, тогда народ успокоился и, удовлетворенный решением, затих. Наевшиеся дети были разморены песнями у костра, поэтому разошлись сами по палаткам с широкими зевками. Да и день снова выдался суматошным, а свежий воздух успокаивал и убаюкивал, лес словно пел колыбельную шелестом листьев для своих подопечных на эту ночь. Вожатым было на руку. Они, сами уже зевая, начали тушить костер и расходиться по палаткам, желая друг другу спокойной ночи. Приятная усталость разливалась по всему телу.  И только две души осталось снаружи. А как же. Весь день момента выжидали, взгляды кидали, только Антон, в отличие от Арсения, несмелые и когда видел, что тот смотрит в ответ, краснел и отворачивался. У костра сидели рядом, делая вид, что случайно касаются друг друга коленками.  — Пойдем, — и уже не то робкое касание, Арсений берет за запястье и тянет за собой, а Шастун смотрит вопросительно, но доверяет.  У них уже выработался принцип: один делает, другой безоговорочно доверяет. И обоим все нравится, только… Антон отцепляет чужую руку от запястья и робко переплетает пальцы, на что получает улыбку, такую нежную, что, кажется, деревья сейчас зацветут, а птицы запоют хором. В случае с Арсением это вполне вероятно.  Они идут молча, это стало традицией. Молчать в компании друг друга приятно, успокаивающе и не возникает той неловкости, которая обычно присутствует при молчании двоих.  Через кусты виднеется блестящая гладь озера. Луна отражается в ней и вода словно светится. У Антона даже рот приоткрывается, а потом от того, как это отражается в глазах Арсения. Тонет снова, выбраться не пытается, ему не нужно, он готов снова и снова.  — Это очень красиво, Арсений, — про глаза или вид, не важно. Попов улыбается и ведет в сторону от заброшенного мостика и в кусах виднеется еще один.  — Он заброшен и здесь кусты, поэтому нас не будет видно, — стягивая с себя футболку, говорит мужчина, а Антон покрывается красными пятнами от шеи до кончиков ушей. Их не будет видно? Фантазия рисует самые разные картинки  и не самого приличного содержания, он ее проклинает. Вот значит как придумать концепцию мероприятия, так она исчезает, а как здесь так сразу! Когда Попов подходит к воде, и, о боже, стягивает шорты вместе с бельем, он вырывается из фантазий, потому что вот она, его фантазия. Шастун тут же разворачивается на сто восемьдесят градусов. Что же он творит такое? Они что, прямо здесь? Он теряется, ему будто вновь пятнадцать.  Сзади слышится плеск воды, а потом тихий смех.  — Антон, я отсюда вижу как ты покраснел, залазь, вода еще теплая, обещаю не щипаться, — зовет Арсений.  А что Антон? Ну вот что он мог подумать, а? Когда перед ним предмет его воздыхания, и Антон для себя полностью признает, что он воздыхает об Арсении, стягивает штаны вместе с трусами прямо перед носом.  Антон так и стоит как истукан, не в силах снять даже обувь, пока к нему не подходят со спины. Тихое дыхание опаляет ухо, пуская мурашки по телу.  — Никто не увидит, Антон, мы же просто искупаться, — мужчина начинает стягивать кофту с парня, параллельно наблюдая, и что греха таить, наслаждаясь тем, как Шастун краснеет, бегает глазами и пытается совладать с пальцами, которые не справляются с замком. По коже бегут мурашки либо от ночного ветра и прохлады воды, либо это все еще Арсений так влияет.  — Я сам дальше, сейчас приду, — не может же он раздеваться прямо на глазах у Попова, это… смущающе. Они сейчас ночью, в кустах, в озере будут купаться.  Парень с горем пополам справляется с одеждой, но медлит на белье, кидая то и дело взгляд в воду.  — Душенька, вода сейчас покроется льдом, пока ты раздеваешься, — слышится цоканье. — я отвернусь, — Антон быстрым движением стягивает белье и заходит в воду, а взгляд цепляется за россыпь родинок на чужой спине и шрам. Будто млечный путь. Да почему будто, Арсений и есть целая вселенная.  И вправду, вода приятная. И осознание бьет в мозг.  Они вдвоем, абсолютно голые стоят в воде и пялятся друг на друга. Очевидно, чувствующие что-то друг к другу. Он задыхается, когда мужчина подходит ближе.  Их здесь двое, они стоят с душой на распашку друг к другу. Утренние мысли сваливаются снова с двойной силой. У обоих сердца заходятся в бешеном ритме, который понятен им самим, так и норовя вырваться друг к другу. Тяжело смотреть в глаза, которые ты видишь даже когда прикрываешь веки, но вот они так близко. Им понадобилось три дня, чтобы вспыхнуть и разрастись пожаром чувств. Главное, чтобы этот пожар не затух также, как вспыхнул. Бензин у них найдется, поверьте. У Арсения от трепета подушечки покалывает. Вот он, желание дотронуться сводит с ума и сопротивляться этому сил нет никаких. Кожа на ключицах тонкая, оттягивающая все косточки, на ней видны все венки. Имеет ли он право наглеть и бесцеремонно влезать в чужое личное пространство? Очевидно, что да. Его не оттолкнули, не сказали, что он дурак.  — Мне понадобилось три дня, чтобы утонуть в тебе, слышишь? Пожалуйста, не отталкивай меня, прошу, — в шепоте проскальзывает мольба. Арсений не поднимает взгляда, потому что глаза стали стеклянными. Ему невыносимо быть в одиночестве, Антон его последняя надежда, тот за кого он будет цепляться до самого последнего. Отпустит, если откажет? Не сможет.  — Я и не собирался, — как будто камень с плеч. «Он тоже чувствует» бегущая строка горит красным, сердце выделывает сальто. И как же хорошо, что Арсений сказал сам, ведь сделать это самому точно не удалось, он бы выпалил какую-то несусветицу и точно опозорился, ведь, как оказалось, с выражением мыслей у него проблемы. — Я сначала испугался, думал, что сошел с ума, потом вспомнил, что мне нравятся мужчины и понял, что не могу дышать рядом с тобой. Я бы мог списать это на астму, но… при приступе не хочется…, — не опозориться не получилось. Как бы не разонравиться Арсению прямо сейчас, о боже, что он сейчас сказал. Ду-рак.  — Не хочется что? — в глазах черти пляшут, ну конечно, он же колдун…или ведьм? Так вообще можно говорить? Нужно будет уточнить. Антон поджимает губы и вместо того, чтобы ответить Попову думает о том бывают ли ведьмы в мужском роде. Он сейчас утопится, ей Богу. — поцеловать, — щеки краснеют, он ощущает себя мальчишкой, который предлагает девчонке погулять после школы.  Поцелуй осторожный, трепетный и получается смазанным. Когда Антон спохватывается ответить, то Арсений уже отстраняется. У них обязано всё получится, ведь он себе не простит, если такое романтичное признание не выльется во что-то большее.  Ветер колышет камыши, которые играют только им известную мелодию, а луна становится единственной свидетельницей, скрывая под своим одеялом две души, обретшие друг друга.  Вот так, стоя впритык и ощущая стук сердец друг друга, они дают шанс чувствам и самим себе на счастье.