mr. Piastri

Can I make you laugh with a smile?

You know when you chose me,

I was nothing but inordinary,

And how the wind's blowing

Reminding me you of what you know.

Ландо Норрис был весьма последователен в своих триумфах. Выпить. Проблеваться. Протрезветь на полшишки. И догнаться так, чтобы даже в McDonald's тебе отказали в двойном чизбургере с эспрессо, несмотря на милую мордашку и титул чемпиона мира. Отказ из-за титула был не так обиден, как оставленная без достойной оценки очаровательная внешность. Но оплошность чужой неосведомленности в эстетике — не такой большой повод для волнения на фоне приятных прохладных выходных в горах. Не получив желаемого фаст-фуда в шесть утра после плотно-потного сезона, регулярных лишений, нечеловеческих нагрузок и диет, Ландо попросил водителя отвезти его сразу в отель, где предполагался сбор весельчаков на ближайшую неделю. Норрис смутно помнил часть ночи. Не помнил, в какой момент решил поехать за фаст-фудом. Точно так же, как и сейчас, не помнил, как оказался перед дверью в свой номер, в просторном коридоре, полностью застеленном красным ковролином, в котором приятно утопали лакированные ботинки. За окном светало, а мозг был затуманен усталостью больше, чем алкоголем. Радовало, что уже сегодня он мог проснуться во сколько пожелает, делать, что пожелает, и не чувствовать за это вину. Взгляд застыл на восходе солнца за витражными окнами в конце коридора. Здесь тепло света встречалось с прохладой бархатных сугробов. Ландо словно заснул стоя с ключом в замке. А после очнулся от электричества, пробежавшего по кончикам пальцев при виде неподражаемого Оскара Пиастри. Интересно как он — Норрис — мог получить титул, когда прямо перед ним стоял эталон дисциплины и гигант спокойствия? Время шесть, а он уже куда-то шел, не был в стельку пьян и крепко стоял на ногах. Наблюдал за рассветом, как за началом нового дня, а не концом затянувшейся ночи перед крепким сном. Они были настолько неописуемо разными, что от подобных мыслей Норриса затошнило сильнее, чем от ночной самбуки. — Мистер Пиастри, — Ландо облокотился на дверь, смакуя на губах осевший алкоголь со сладким привкусом чужого имени. С премии прошло уже больше десяти часов, а Ландо всё ещё стоял в помятом пиджаке, с развязанной на плечах бабочке и растрепанной прической. Достаточно разнузданный и наглый, чтобы повторить свои слова, сказанные на сцене, еле слышно сейчас. Достаточно пьяный, чтобы подбить Оскара на безобидный флирт и после не пожалеть и не вспомнить об этом: — Вы, как всегда, очаровательны. А я, как всегда, немного пьян при виде вас, — улыбка расползлась по лицу, ямочки заиграли в уголках губ, а лелеянный тон выдавал всю степень осевшего опьянения. Ландо объективно вело, но разобрать, от чего или кого конкретно, в шесть утра было затруднительно: — Как вы понимаете, мой вечер только заканчивается. Так что не буду мешать вашему невероятно продуктивному утру своей пьяной мордой, — и тихо прыснул, не с первого раза справляясь с дверью. — И чтобы тебе стало совсем тошно от меня, спешу сообщить, что я завалюсь спать прямо в этой одежде, и не проснусь раньше трёх. Представляешь, какой я негодник? Хорошего завтрака. Ландо хлопнул дверью прямо перед носом Оскара, ковыляя на негнущихся ногах до желанной кровати.

***

Внутри отеля тихо: различимо лишь редкое потрескивание дров в камине лобби и далекий шум кофемашин, готовящихся к утреннему наплыву постояльцев. Среди бодрствующих был и Пиастри — одетый в спортивный термокостюм, с бутылкой воды и полотенцем в руке, он вышел из своего номера, украдкой замечая дремлющего около соседней комнаты чемпиона. Кажется, Норрис в полной мере обмыл свой новый титул, сейчас же смакуя остатки спиртного, сладостью осевшего на губах. Оскар внимателен: карие глаза оценивающе скользят по напарнику, хоть разум и отказывается углубляться в подробности его прошедшей ночи. Краткий анализ прерывается сигналом ключ-карты, и Оскар обращает внимание ночного гуляки, приветствуя скромным кивком головы вбок. Хриплый, но самоуверенный тон, откровенный флирт и бравада Ландо не были новизной, поэтому не смогли нарушить его равновесия. Пиастри прекрасно знал напарника: его способность к грандиозным выходкам, склонность к двузначным шуткам и легкому кокетству, особенно после победы и обильных возлияний. Для Оскара это было очередное проявление «Ландо Норриса в нерабочее время» — предсказуемо хаотичное и совершенно несвойственное ему самому. Никакого смущения или досады, которые могли бы нарушить внутреннее спокойствие Оскара и, соответственно, дальнейшие планы на это утро. Лишь мимолётная ухмылка, отражающая его скептическое отношение к подобным развлечениям. Пиастри спустился на этаж тренажерного зала и приступил к своей обычной, интенсивной тренировке. Однако... Каждый рывок, каждый подъем веса были пронизаны не только жгучей болью в мышцах, но и глубоко спрятанными, противоречивыми чувствами. Он был талантлив — слышал неоднократно, горел и прилагал тонну усилий для достижения… но сейчас, глядя на свое отражение в зеркале тренажерного зала, он чувствовал странную, двойственную тяжесть. Это было совершенно естественно — разделить радость товарища, признать заслуженную победу. Но наряду с этим сгорало что-то внутри него самого. Осознание того, что это мог бы быть он, ощутимым комом сдавливало горло, напоминая о себе снова и снова. После тренировки вернувшись к себе, Оскар принял прохладный душ, смыв пот и освежив голову. «Хорошего завтрака…» — непроизвольные воспоминания о пьяном взгляде, что мазал кистью по каждой части тела. И краткое, но такое акцентное — объективно самое интимное, озвученное публично, — «мистер Пиастри».

***

Высшая степень небрежности — улечься в уличной одежде на чистые, хрустящие простыни и заснуть. Как хорошо, что опрятность была специальностью Оскара. Но никак не Ландо. Не хотелось даже думать о том, сколько всего на него было пролито в течении дня, сколько рук касалось, и как много людей смотрело. Через взгляды, прикосновения и внимание с трудом свелось к единственной потребности на данную минуту — ко сну. Кажется, Ландо даже не снял ботинок? Высшая степень безалаберности. Но как хорошо, что победителям и красавчикам по жизни можно чуть больше, чем остальным. Тепло перьевого пуха, дурман литров алкоголя, — и формула быстрого сна без сновидений выведена идеально. Ландо не уснул. Он будто потерял сознание часов на девять, пока естественная нужда организма, сопровождаемая болью в голове, не заставила очнуться. Тяжесть во всём организме сопровождала каждое его действие. Хотелось свалиться пнём посреди номера и дождаться горничных, которые его перенесут обратно на кровать. Из-за похмелья заснуть вновь не представлялось возможным. Поэтому оставался один единственный вариант — холодный душ. Ландо вошёл под холодные струи воды прямо в изысканном кутюрном пиджаке, который подгоняли для него на церемонию. Настоящий победитель, ничего не скажешь. Норрис просто стоял под холодным потоком воды дольше, чем непосредственно мылся. Не зная, что делать с промокшим до нитки костюмом и ботинками, он запихнул их в пакет, решив переодеться в шорты и толстовку. Интересно, сильно ли испугаются постояльцы, если он выйдет в холл отеля в гостиничных тапках и с мокрой головой? Нужно проверить наверняка. Подхватив пакет мокрой одежды и очаровательную улыбку, он двинулся на нулевой этаж, в лобби, где сновали все праздно болтающиеся. — О, посмотрите на этого огурчика, — Шарль подскочил первым со своего мягкого пуфика, завидев Ландо издалека, крепко пожимая руку. — Я тебе написывал весь день, пока не встретил Оскара. Он мне объяснил в общих чертах твою кондицию. Почему за тебя вечно отчитывается твой напарник? — с этими словами он упал обратно в кресло, потягивая свой безалкогольный коктейль. — Потому что ему нравится быть мамочкой? Не знаю? Спроси у мистера «каменное еблище», — Ландо недовольно скривился, почёсывая шею. — За тобой мокрый след, брат, — Леклер указал взглядом на капли воды, тянущиеся от самого лифта, и на лужу под ногами Норриса. — Кстати об этом, ты не знаешь, где прачечная? — Ландо постарался ногой растереть лужу, но это было бессмысленно. Он уже натурально утопал. — Где спортзал — на цоколе, — Шарль помахал в сторону лестниц. — Супер, возьми мне что-то типа пива и жди. Я метнусь по-быстрому, — и с этими словами Норрис засеменил в сторону лестниц, сталкиваясь лбом на холодной площадке со вспотевшим Оскаром. Неловко, однако, вышло. Оскар был, видимо, после тренировки, пока кое-кто — со знатного бодуна. Да ещё и капает пакетом по пути. Даже в такое время занимается? Кажется, Ландо должен постыдиться своего опухшего от пьянки и не режимного сна лица больше прежнего. Да и вообще, должен просто постыдиться, но проебал стыд в карты на раздевания, когда снимал с себя последние штаны. Однако Пиастри стоял больше потерянный, чем презрительный. Скудные эмоции небольшого спектра, что выдавало лицо Оскара, обычно трудно различались людьми, что были с ним мало знакомы. Но для Ландо эти полутона никогда не были проблемой. Чуть вздёрнутая выше обычного бровь или сжатые губы — Ландо считывал всё, потому что кроме стыда в своё время проебал ещё и самоуважение. Другими причинами оправдывать свои регулярные залипания он не мог. Сначала Оскар Пиастри был простым любопытством. Но как это обычно бывает с непокорной человеческой душой, стремящейся утолить самое жадное чувство — интерес, — Ландо сорвал куш и удвоил любопытство до одержимости. — Отлично попотел, да? Я вот тоже, вода так и течёт, — и чтобы не затягивать неловкость, Норрис в спешке поскакал на этаж ниже в поисках прачечной. Взгляд карих глаз плавил затылок. И все боги, которых знал Норрис, рыдали, чтобы он заткнулся и перестал их просить о том, чтобы Пиастри не смотрел. А Оскар остался рядом с лужицей, оставшейся от пакета Норриса и сумбуром противоречивых чувств, где любопытных странностей в Ландо было больше, чем здравого смысла. Так Оскар Пиастри тоже сделал ставку и крутанул собственную рулетку.

***

Ландо наматывал круги на прохладной парковке. В прачечной его заверили, что после чистки доставят костюм прямо в номер, но подниматься к Шарлю, Джорджу и… Оскару, по меньшей мере сейчас, не хотелось. Даже после минуты размышлений, Ландо сам не понимал, почему продолжает в сырой одежде, с мокрой головой и в тонких отельных тапочках наматывать круги по холоду, словно это могло бы оттянуть неизбежное или оправдать его смущение. Погодите… Смущение? Перед кем? Оскаром Пиастри? Смех. Чтобы смущаться, надо что-то чувствовать, как минимум. А Ландо всё ещё был пьян и немного не в себе из-за победы, не больше. Может, это в нём говорил стыд, поскольку Оскар заслуживал этой победы точно так же, как и сам Норрис. Ломать комедию в месте, где его в любой момент могли сфотографировать, больше не имело смысла. Поэтому рядом с Шарлем, который притащил два пива вместо одного, было спокойнее. — Что ты такого делал в номере, Ихтиандр, что умудрился затопить всё лобби за раз? — Шарль прятал смех за улыбкой, наблюдая, как Ландо в отельных тапках, смешных пляжных шортах и серой худи заваливается на кресло и протяжно стонет. — Я отодрал себя с кровати и пошёл принимать душ в одежде, — Ландо брезгливо скривил губы, прикладывая прохладную руку ко лбу и разглядывая открытый стеклянный купол, через который опускались морозные лучи уходящего солнца. Благо он проснулся не в самое яркое время суток, иначе бы сошёл с ума от боли. Не то чтобы похмелье давалось ему тяжело, скорее общая усталость и разбитость, накатывающая ноющей болью в висках. Ну, и конечно же, всё припорошено стыдом, как без этого? — Ты в пиджаке с вручения за сотни баксов принимал душ? — брови Расселла взлетели со лба на орбиту и вернулись обратно, потому что ему не хотелось ранних морщин. — Ты изверг. — А ты неженка. Как здорово, что мы в расчёте, не находишь? — Ландо приложил усилие, чтобы показательно передразнить наигранно шокированного Джорджа. И встретился взглядами с Оскаром, что успел переодеться в брюки с футболкой и спуститься к ним вновь. — Залип, потому что я слишком очаровательный? — едкость вырвалось быстрее, чем Ландо успел хоть о чём-то подумать. Но если судить по его действиям, он вообще не привык думать. И это уже много лет было ни для кого не секретом. — Ему негде сесть, ты занял весь диван, — Расселл продолжил потягивать свою пина коладу из трубочки. — Он всегда может уместиться на моём лице, — Норрис тихо засмеялся, ощущая боль в висках и возвращаясь к созерцанию стеклянного потолка. А после охнул, когда сам Оскар Пиастри умостился на его живот, подтягивая к себе его же пиво. — О чём говорили? — Оскар невозмутимо отхлебнул из чужой бутылки, а Шарль и Джордж невозмутимо поддержали клоунаду. — О том, что Ландо — Ихтиандр, — Шарль чокнулся с Оскаром. — И изверг, — Расселл подхватил, и мягкая бытовая травля стала предметом дискуссии. — Ебанное дерьмо, слезь с меня, я всё ещё тут, — Ландо попытался подняться, возмущаться и докричаться. — Что за пиздец, чувак, это вообще-то моё пиво! Оскар! — Что-то жужжит, не слышите? — Пиастри вновь сделал глоток, смакуя горечь на языке. — Вот и я не слышу извинений, чтобы двигаться. — Блять, извини, только слезь, — Ландо засмеялся, касаясь боков Оскара в попытках вызвать щекотку и освободиться от тяжести чужого тела на себе. На диване завязалась потасовка. Оскар брызнул на Ландо пивом. Ландо попытался заломить руки Оскару. Они пихались, кто-то кого-то даже умудрился укусить. И хмурной Пиастри засмеялся, когда Ландо устало и злобно уткнулся ему в ладонь, вновь пытаясь дотянуться до боков за щекоткой. — Так и выглядят победители нынче? Если не дотянутся, то хотя бы покусают. Какой же ты неугомонный в своих сиюминутных желаниях, диву даюсь, — Оскар отпустил Ландо, усаживаясь на другой край дивана. — Не пизди-ка ты гвоздика. Я не сажусь на умирающих людей, чтобы их проучить. Ты не из лёгких, дорогуша. И я не только про вес. — Какие-то проблемы? — Ещё пива, — Шарль вклинился, подавая Ландо ещё бутылку и переводя тему. Джордж поддержал. И напряжение опустилось. Но сердце Норриса стучало у него в горле по необъяснимым причинам, а взгляд уползал на спокойного и расслабленного Оскара, что развалился совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки. И диалог о победах, стычках, Максе Ферстаппене и ожесточённой конкуренции прошёл мимо его ушей. Потому что все мысли крутились только вокруг глаз Оскара Пиастри. Всё-таки они были невероятной красоты и глубины. В них помимо тоски, была утонувшая любовь. И ни одна злость и вражда, блестящая в обращённом на Норриса взгляде, не могла затмить шелеста задохнувшейся любви. Пускай и не к нему. Но только такой взгляд мог любить без всяких нареканий целый мир, не меньше. Даже если Ландо был единственным исключением. — Как ты думаешь, — Ландо неожиданно для всех подал голос, после несвойственного ему молчания, — в какой-нибудь из Вселенных, где мы не напарники и главные конкуренты, ты мог бы смотреть на меня так же, как на всех остальных? — он хлебнул пива, продолжая сверлить Оскара выжидающим взглядом. — Мы говорили о термодинамике, ты, по-моему, что-то перепутал, — Шарль взглянул на пиво в своих руках, решая, что Ландо уплыл с одной бутылки и несёт несвязный бред. Однако Оскар сразу понял о чём речь. Волна тока колола его пальцы, а лицо источало ледяную собранность. Даже расслабленная поза остекленела в ожидании нападения. Моментальная реакция, как и полагается лучшему гонщику. Всё, как надо, для чемпиона. Оскар понимал, что Ландо не пьян. О, конечно, он видел все агрегатные состояния своего товарища. И прекрасно мог отличить пьянство от начала откровений. Ландо знал, что делает. Даже больше — Ландо думал об этом слишком долго перед тем, как спросить. — И в этой, и в других Вселенных, я смотрел бы на тебя так же, — Оскар наконец обернулся, даря тот же испытывающий взгляд. И немая битва треснула улыбкой Ландо. Сначала он нервно улыбнулся, словно по фарфору прошла трещина, а после тихо засмеялся, словно это была неудачная и глупая шутка. В общем-то, через секунду он её и преподнёс как безобидную шутку без смысла и подоплёки, а после объявил, что пиво кончилось, и на трезвую голову говорить о давлении в шинах он не способен.

We'll be white hot forever,

White hot forever,

And ever and ever, amen!

White hot forever,

And ever and ever, amen!

И через бар Ландо прошёл к лифту так, чтобы его ухода никто не заметил. В этой ситуации, где хотелось плакать на полу железной коробки, которая, сорвавшись с тросов, могла бы сделать из него фарш, Ландо смешили только собственные тапочки в отражении. Каким же он был тошнотворно потешным что внешне, что внутренне. Не описать словами, ебучий стыд и позорище. Ключ-карта, номер и слёзы сквозь смех. — Ты такое ебучее позорище, большего стыда мир не видывал. Во Вселенных ты был бы оставлен, как будто и без этого ебучего ответа было непонятно, что ты ублюдок, — Ландо злобно швырнул с комода бутылки газированной воды. Те с резким звуком разбились о стену, а его пыл поумерился в моменте. — Ну и пускай. Ну и пусть. Лучше мне будет больно сейчас, чем я продолжу носить в себе этот спектр пиздеца ещё какое-то время, — Ландо обессиленно уселся рядом с осколками, наблюдая, за тем, как шипит газированная вода, собираясь лужами по паркету. Стук в дверь, и собственное тело казалось Ландо ужасно тяжелым. Возникла мысль, а что, если он доползёт. Однако перспектива, что о чемпионе мира будут пускать слухи, как о немощной тряпке, что плачет, бьёт посуду и передвигается ползком, не внушала доверия. Поэтому на второй, более настойчивый стук, Ландо подтянул себя с помощью тумбочки, становясь на ноги. Чего-чего, а сила воли была его сильной чертой. И третий настойчивый стук. — Если вы из-за костюма, его можно просто оставить на ручке, зачем так долбиться, — Ландо потёр лицо, открывая дверь и готовясь выдавливать вежливую улыбку. Но застывшие слёзы смешались с удивлением. Оскар Пиастри стоял не с костюмом и даже не с пивом. К сожалению, потому что Ландо сейчас не помешал алкоголь. Или лучше, чтобы ему снесли ебальник с ноги. Иначе эту реальность ему никто не сможет объяснить. Оправдываться, что он ушёл от них не в бар, было уже как-то глупо. Да и сам он выглядел глупым. Да и, признаться он был глупым, раз на то пошло. Но больше, чем глупым, Ландо был ещё и тормозным, не найдя, что сказать, и поддавшись затянувшимся гляделкам, он вовсе потерялся в ворохе собственных мыслей. Хорошо, что его напарник помимо каменного еблища обладал ещё и лучшей реакцией. Потому что спокойный и молчаливый Пиастри в пустом коридоре сделал невозможное. Сбил с толку самого провокационного пилота в пелотоне. Мягкие губы легли мазком на чужие. На языке Оскара заиграла прохладная соль недавних слёз. Методичные шаги друг за другом. И дверь закрылась изнутри. Ландо включился не сразу. Но слава всем богам, вместо слов выбрал беспроигрышную тактику — действия. Именно поэтому раздевать Оскара Пиастри было самым лучшим за сегодняшний день. И, может, даже за весь прошедший год. Пальцы уходили в кулаки. Язык стекал по шее к груди. Поцелуи оставались следами на ключицах, под рёбрами и животе. Плоть сливалась с плотью, когда Ландо поддавался вперёд, вбирая всю длину члена своим ртом. Сдержанные стоны переходили во вскрикивания. И короткие улыбки, в перерывах на воздух, свидетельствовали лишь о начале опустившейся ночи. Оскар плавил его взглядом, пальцами, губами. А после размазывал по кровати своим телом. Ему не нужно было говорить, просить или объяснять, чтобы Ландо отдавал себя без остатка, соскребая с чужих рук. Губы опускались на губы, когда одежда Оскара падала, а Ландо садился сверху — на колени, — уже раздетый и достаточно раскрепощённый для предстоящих касаний. Плоть встретилась с плотью в руках Ландо, пока Оскар успокаивающе касался обнажённой поясницы, готовя к первому проникновению. А после пальцы встретились с пальцами в узлах, и Пиастри оказался сверху. Достаточно близко, чтобы оставить касание на подбородке, и достаточно далеко, чтобы можно было удобнее обнять и держаться как за последний оплот реальности. Норрис был уверен, что нагрезил в моменте такого Пиастри. Иначе не объяснить, почему его член так правильно ощущался внутри, и почему его зубы были самой правильной вещью на горле. — Мистер Пиастри, глубже, — Ландо подавился своими же словами при новом толчке, прижимаясь к Оскару ближе и цепляясь за плечи сильнее. — Ещё раз, — Оскар томно прохрипел на ухо просьбу. — Скажи это ещё раз, — ладонь скользнула от живота Норриса к головке члена, отвечая на зов желания и страсти. Оскар умел многое. Но Боги вновь рыдали, не желая слушать крики Ландо о том, что Пиастри умел ещё. Ладно стонал от каждого толчка, выкрикивая пресловутое «мистер Пиастри», что стало проклятием для обоих. Оскар держал его одной рукой, периодически пряча звуки криков в поцелуях. И мягко убирал мокрые волосы с потного лба, давая шанс Ландо взять перерыв между очередной волной возбуждения и излиянием в руку Оскару. Круговорот из плоти, касаний, просьб, всхлипов, жадных поцелуев превратился в одно мыльное пятно, где Ландо хотел Оскара так же, как Оскар хотел Ландо. — Ты сказал, в каждой Вселенной будешь смотреть так же. — Не моя вина, что ты неправильно считал взгляд.