Бордерлайн

      Сначала он бьет, после — властно сжимает, стягивая кожу на бедре. Прямо поверх лилового синяка.       В голове у Римуса только одно — коррекция рекламного текста в его конторке. Сколько часов ему сегодня придется просидеть за столом, уперевшись локтями в твердое, ледяное покрытие в душной комнате без единого окна.       Эван толкается, руками обхватывает чужой торс, вдавливаясь пальцами и ладонями под впалые ребра, натягивая кожу на ломкие кости и сминая под собой стесненные органы. От этого только больнее. Мягкий матрас под спиной каменеет. Под ним жарко. Кожа плавится в поту и прилипает к несуразным простыням, и вдобавок ко всему костлявая, но сильная рука Эвана, чуть покрасневшая от напряжения и возбуждения, как и все его рельефное жилистое тело, ложится ему на шею, чуть сдавливает. Еще немного и будет хруст.       Комната наполнена склизкими звуками.       Римус ждет, что каждый удар — последний.       Но толчки не прекращаются. Вместо этого ему дают вздохнуть — глубоко             воздух со свистом влетает в легкие и там же остается, как по лицу прилетает пощечина. Уже сбился со счета, какая.       Но жжет по прежнему сильно. По прежнему горько.       Глаза налиты кровью. У Эвана — от перевозбуждения.       У Римуса — от внутреннего напряжения. Его все выпотрошили, вытрясли с такой силой, что даже судороги теперь лишь жалкое подобие болезненного сокращения.       Он даже не замечает, как Эван останавливается. Он, кажется, на грани потери сознания.       Только Эван бьет его по лицу, но — мягко. Играючи. Приводит в чувства.       — Ау, милый, возвращайся, — он бархатно смеется на ухо, падая на Римуса и придавливая его в мокрую кровать.       Черные круги перед глазами Римуса прыгают, как овечки через забор. Дышит через раз и сердце бьется совсем неровно. Эван вдыхает и выдыхает за него. Его дыхание как аппарат искусственной вентиляции — сам надавливает и отпускает. Их поочередное дыхание, как вальсирующий шаг, имеет свой природный ритм.       — Ты голоден?       Звуки тонут. Уши заложены. Перед глазами темнота. Сколько сегодня Римус спал?       Около тумбочки открытый ноутбук с правками чужой статьи. Кажется, нисколько он сегодня не спал. Закрывал глаза только когда моргал. Эван тоже всю ночь не чувствовал отдыха — он прошлялся по подворотням. Римус не знает, чем занимается его недовозлюбленный-перелюбленный Эван Розье, но задний карман его джинс, так хорошо сидящих на его заднице, всегда был плотно набит налом после таких прогулок.       Римус знает — это тревожный знак.       Но Эван гладит его по русым волосам, накручивает прядки на тонкий палец, формируя кудряшки, и укладывает в своем порядке —       завиток первый,             завиток второй,                   завиток третий.       Волосок к волоску даже в лохматом, чуть мокром от пота гнезде. Везде его порядок.       — Я думал, после работы ты пойдешь к себе домой. Не ждал тебя, — говорит Римус. Его голос лишен жизни. Его нутро лишено ощущений. Только жжет — в голове, на лице, в сердце, между ног.       — Мой дом там, где ты, мы же уже обсуждали это, — немного жалостливо говорит Эван. Его губы касаются мочки уха, едва дотягиваются до кожи. Но это даже не поцелуй.       — У меня нет еды.       На полу две пустые кислотно-зеленые банки энергетика.       На тумбочке, иронично, валиум. Точнее, что-то на него похожее, что притащил ему Эван. В маленькой зеленой коробочке, без названия, без дат. Безобидным, продолговатым белым видом похожий на тот, что прописал однажды коротким курсом безразличный к корням тревоги и последующему удушью в приемном отделении врач. Только мощнее. Эван что-то говорил — в их стране не лицензировано. Что-то восточно-европейское. Через друзей Эвана.       Да Римусу и не важно. Он в химической ловушке, но зато — без мыслей, только единственный минус — у него встает даже тогда, когда не хочется. Когда единственная правопорядочная, целомудренная мысль орет — не хочу — под штанами твердеет стояк. Когда Эван в облике сатаны возвышается над ним, подминая под себя. Эвану даже не обязательно касаться. Как же Римус это ненавидит.       Телесное предательство бьет не хуже пощечин, кулаков Эвана. Даже больнее. Хлыстом. Стыдом.       — Я могу дать тебе денег, сходишь, — пальцы Эвана проходятся по груди, наступая на свежие малиновые отметины, перепрыгивая с одного засоса на другой, словно играя в классики.       — У меня нет сил, — выдавливает Римус, — давай ты сам.       Пальцы останавливаются.       — Я знаю, что я хорош в постели, но я голоден, — смеется Эван.       Эван замолкает, словно дает обдумать.       Римус закрывает глаза, въевшаяся в веки сухость щиплет их, заставляет слезиться, чтобы хоть как-то смочить, и взгляд мутный, расфокусированный, словно во сне.       В ушах чужое бормотание. Это не Эван. Голос не его. Но и не Римуса. Слова отчеканиваются о череп, прыгают, переставляются, как в пинг-понге летят по пространству, ударяясь о препятствия, меняют траекторию. Только в замедленной съемке.       — Почему ты к себе не уходишь? — спросил Римус.       Эван гладит его ключицу, пальцем обводя длинный, уродливый шрам, проходящий по кости. Он так близко. Замирает.       — Я тебе надоел? — он приподнимается и смотрит на Римуса, а тот изо всех сил прячет глаза под сомкнутыми веками, сжимает их, но не жмурится, чтобы не подавать виду, что боится.       — Мне больно.       Он никогда так не говорит, но сейчас — становится настолько       невыносимо,       что хочется прервать все.       — Тебе же нравится, — это не вопрос, в нем нет и толики сомнения, нет… Ничего в нем нет. Только вера. Такая, что Римус, словно воспитанный в секте, не может пойти наперекор псевдо-религиозному догмату.       — Нравится. — голос ломается.       — И что тогда?       Эван вновь приподнялся. Пот на лице все еще блестел, как лак. Грубый запах горячего тела отдавал невидимым паром, и Римус боялся, что наступит вторая волна. Рука Эвана уже лежала на его ребрах — остался только ловкий захват второй и — Римус на животе, обездвиженный, бессильный помочь самому себе, с чужой рукой в собственных волосах, вжимающей лицо в простыни.       — Ничего, — сдается Римус.       За этим следует поцелуй. Нежный, робкий, но терпкий на вкус, словно губы Эвана измазаны чем-то концентрированным, крайне токсичным. Еще немного — и кровать сломается под его тяжелым весом, прогибающим пополам.       Эван отстраняется. Ложится рядом.       Римус рыщет рукой, находит край одеяла — натягивает на себя, прикрывая лишь половину тела.       Навязчивый шепот в голове — так похож на шепот матери.       Римус прикрывает глаза. Игнорирует тепло около бока. Мышцы — ослабленные — но готовые содрогнуться и при малейшем движении около себя.       Ему будто снова пять.       Мама сидит у изножья кровати.       Римусу — больно. Температура. Рвота.       Мама молится. Тихо, едва шевеля губами, но каждое слово, как клеймо, фигурно обжигает мозг. Она молилась. Чтобы ее сын мог хотя бы пошевелиться, не ударяясь в болезненную агонию. Чтобы тело его не отзывалось разрядами боли на каждое ее касание.       Она молилась.       На чужом языке. Чужому Богу. Может быть, поэтому и не помогло?       Может, поэтому он так долго болен.       Нужно узнать — что это был за язык, кому мама молилась. Может, попав в Его страну, кончится бесконечный клубок страданий, связывающий колючей нитью конечности, криво изрезанные внутренности.       Эван протягивает ему валиум, своими руками пихает за щеку, закрывает ладонью рот, улыбается, трется носом о щеку, как ласковый питомец, улыбается, и мокрая улыбка слюной смачивает скулу.       Римус наспех одевается, пока Эван лениво просовывает ногу за ногой в штаны. И чувствует на себе взгляд, как на музейном чучеле.       Эван тянется к заднему карману. Вытаскивает плотную пачку денег — сколько там? Несколько сотен? Тысяча? Несколько тысяч?       Протягивает бумажку Римусу.       — Я иду на работу, — Римус задерживает дрожащий взгляд на протянутой руке.       — И что нибудь покурить. Мальборо пойдут, любые, — игнорирует Эван, ухмыляясь.       А после случается что-то вроде непредвиденной, неконтролируемой судороги.       Римус хватает его за запястье — сжимает, что сводит все тело, резко дергает и Эван, не ожидавший того, даже подняться не успевает, летит смазливым лицом прямиком навстречу комоду с вычурными ручками, которые запросто могут оставить без глаза, если прицелиться и попасть ровно по ним. Грохот соразмерен падению подорванного небоскреба.       Римус отскакивает, ударяясь спиной о застекленную дверцу узкого шкафа, чувствует, как все существо внутри него пошатнулось. Эван — гораздо живее, гораздо ловчее и трезвее, набрасывается, как зверь. Его кулак приходит аккурат под ребра — там, где он недавно под собой сминал в комок все живое, ударяет по костям.       Римус хватает его за голову. Словно там главная опасность.       Он странно выворачивается. Все похоже на постановочную комедию — сейчас кто-то крикнет:

«Снято!»

      Но никто не кричит.       Римус пытается устоять на ногах. Их рост — примерно одинаковый. Комплекция — тоже. Только Римус слабее.       Везде.       Кулак не успевает достигнуть лица — Эван уворачивается. Вместо удара Эван успевает схватить его за шею.       Позволяет Римусу ударить себя в грудь. Выпускает сипло воздух — кажется, вместе с душой. Но цепкие когти не дают оторваться.       Душит. Хочет повалить на землю — но Римус вырывается.       И бежит.       Вон — из собственного дома.       Оставив ноутбук. Оставив все.       Себя — в том числе.       И весь день — его остаток — проходит на ватных, больных ногах. Кости ломит не столько от ударов, сколько от осознания собственной глупости.       И пока директор их литературной дыры отчитывает за пропущенные сроки, Римус ни слова не роняет. Он смотрит в одну точку, мысленно подперев голову рукой — только так она не отваливается от шеи. Кажется, он даже не моргает.       Кажется, мир трещит по швам в унисон треску в его голове.