Бордерлайн

      Римус завершает свою работу, но дорога домой конца не имеет. Она вырисовывается под его ногами тротуарными петлями, обвивает город удушающим канатом следов несчастного бродяги-доходяги. Римус уже ощущает нервный жар, ломоту в костях. Валиум облегчения не приносит — уже в который раз — заставляет догоняться. Но у Римуса карманы пусты. В них только старые, затвердевшие крошки какой-то пищи, и — ни монетки, ни таблетки.       Воды не купить, чтобы смочить осушенное горло, и не догнаться.       Мышцы приходят в болезненный гипертонус. Он ощущает предательский толчок от каждого своего шага. Будто кто-то тычет из-под земли стальную палку, от ног проталкивает до темени и ударяет.       Сводит челюсть. Еще немного — он засунет в рот обе ладони, два кулака, чтобы растянуть сплетенные в высушенные, напряженные узлы мышцы.       Спасает вернувшаяся на Лондон темнота. Единичные фонари с тусклым светом шевелятся перед глазами, как светлячки. Римус моргает. Закрывает глаза поочередно. Фонари шевелятся на своих волнистых чугунных столбах, извиваются, как змеи в цирке под дудку. Лучи тянутся от центра к темноте, к пыльному, влажному туману.       В спину стреляет боль, прямо под отпечатками ладоней Эвана. Римус был бы не против, если бы кто-то сейчас выпрыгнул на него из-за угла: в конце-концов, он идет по темному переулку не из-за капризной мигрени. Не только из-за нее.       Если кто-то выпрыгнет на него с ножом — Римус клянется — сам встанет перед ним на колени, вытянув шею и убрав руки за спину.       Эвану нравится эта поза.       Эван бьет — но вот в чем загвоздка, противный минус, унизительный недостаток — никогда не добивает до конца.       А Римус просит — убей.       Ближнего своего.       Не оставь.       Ударит по одной щеке — Римус вторую подставит.       Приставит дуло к левому виску — для симметрии и надежности, пожалуйста, поднеси второе к правому. Мало ли что. Вдруг что-то заест.       Римус понимает — до дома он дойдет нескоро. Он на расстоянии двух километров видит перед глазами Эвана, растянувшегося звездой на широкой кровати. Он жует «Читос», запивает кислотно-зеленым энергетиком, смотрит либо в потолок, либо бездумно пялится на страстные поцелуи в дешевом телешоу, витая в своих мыслях, игнорируя падающие на простыни рыжие крошки.       Он думает об Эване — в теле разгорается жар.       Римус вспоминает первые дни. Знакомства.       Робкие касания на университетской скамье.       Секреты на ушко. Сплетни. После — разговоры о лекциях.       Потом — об увлечениях друг друга. Искренне. Заинтересовано. Поцелуй на студенческой тусовке. Пьяный смех. До одури пьяное сердце, бьющееся так неровно.             Касания.       Мягкие. Невесомые. Словно космос касался его тела, оставляя полосы галактических путей. Словно каждый шрам — временной разрыв, в который можно нырнуть. Каждая родинка — звезда. Рубцы на спине. Веснушки на коже. Карта вселенной. В которую Эван влюбился.       Которую Эван изучал, фиксировал, целовал.       Так болезненно точно вычислял координаты, где больно. Где опасно.       Римус останавливается в очередной раз, упираясь рукой в стену. Сгибается, прижимая свободную к животу. На него накатывает тошнота и внутри все опасливо сжимается, рвотный позыв выгибает его, но — ничего не выходит. Только мерзкий привкус непонятного происхождения во рту стоит.       Нет, Римус не сможет лежать сегодня в кровати неподвижно. Не под руками Эвана, ни под своим одеялом, ни под всем этим вместе.       Он вновь сворачивает, в чуть более светлый переулок, корпусом его заносит, заставляя обхватить руками за талию ледяной фонарный столб и покружиться вокруг него, потеревшись темной джинсовкой о шершавую краску. Только ступни оказываются параллельны друг другу, Римус волочится дальше, придерживаясь остроконечного заборчика, в любой момент готовый схватиться за его прутья.       Немного замедляется, когда понимает, что торопиться сегодня некуда, голову задирает, смотрит на остроконечные заборные копья, смотрящие ровно вверх, на звезды. Когда они оторвутся от земли и взлетят, то проколят своими остриями фальшивое небо. Римус чувствует секундный порыв и внезапно прилившие к телу силы: ему хочется перелезть через забор, оказавшись среди аккуратного палисадника.       Но вспоминает наказ из детства, бродившую по дворам страшилку о неизвестном мальчике, который, перелезая копейный забор, порвал себе брюхо, вывалив на землю с двухметровой высоты все кишки.       Римуса передергивает, он отстраняется от забора и здравомысленно решает дойти до ворот.       И оказывается около старого, одиноко стоящего костела.       Но внутри — жизнь.       Римус топчется. Он слышит молитвенное дыхание из-за дверей, как у полога своей кровати, в которую мать локтями упиралась, придавливая матрас, у которой мать била больные колени в молитвенной позе.       На макушку капает капля. Бог наплевал.       Загоняет Римуса внутрь, капает за шиворот.       И Римус прячется в чьих-то руках, в чьих-то чужих покровах.       Внутри — почти пустота. Только две головы над разными спинами еловых лавочек, и Римус, падающий с ног, проходит внутрь. Его шаги отзвуками падают в тишине, как предсмертный отсчет. Он кукожится под курткой — внутри холодно. Света под потолком нет.       Только двое бедолаг наполняют мертвенную тишину своим присутствием.       Скорбным.       Много ли скорби в стянутом на затылке седом узле и морщинах, терзающих старое женское лицо?       Много ли скорби в бахвалисто распущенных по плечам чернеющим волосам и полупрофиле, на который Римус смотрит исподтишка, на который набросилась бы дюжина представителей противоположного пола, раскрыв накрашенные рты, как голодающие птенцы.       И Римус садится. Не слышит звуков вне себя. Не слышит звуков за божественной оградой.       У него лицо напряжено и мышцы сводит особенно сильно. Он пытается компенсировать, сбалансировать, хмуря брови, распределяя напряжение по всему лицу, и закрывает глаза.       Голова болит.       Он думает об Эване.       Не о жирных руках в «читосе», не о затуманенных, маниакальных серых глазах, не о каждом болючем слове, что вонзалось в живот, как штыки.       Он думает об Эване, как о чем-то святом.       Разрешено ли думать об этом здесь?       Он помнил свои касания. Как касался чужого лица, когда руки помещали в себя его всего — холодные щеки, виски пульсирующие, мягкие волосы, тонкие губы.       Что-то чистое, всеобъемлющее, свободное и живое, трепетное как       любовь.       Божественная.       Безусловная.       Целовать не хотелось. Не хотелось оголять. Не хотелось причинять боли.       Хотелось только любить, слезами орошать венозный мрамор худых рук, ласкать, к себе прижимать.       Любить.       А после — как в романе с трагичным концом — умереть от переизбытка чувств.       От инфаркта или        передоза.       Римус может оба схватить и — вознеся в зажатых кулаках как трофеи, показать — смотри!       А Эвану — жить?       Римусу Эван снится в крови, как в лепестках роз. Как мраморная статуя, из расщелин которой сочится вино. Как невинный юноша, оскверненный чужой злотворной похотливой рукой.       Подбородок прижат к груди, и Римус почти что спит. То не полудрема. Но полумолитва в холодном убежище для нуждающихся. Жгучий, цепкий мороз льдинками рассыпается по узорчатой плитке под ногами. Мерзнут ступни.       На себе он ощущает чужой взгляд, но боится открыть глаза.       Будто увидит Эвана.       Но кажется — сам Бог на него взирает с высоты своей спрятанной в темноте крыши, о которую ударяются слезы заблудших душ.       Эван.       Милый.       Давай я приду и найду тебя —       мертвым.       Оставь записку. Пожалуйста.       «Никого в смерти моей не винить».       Пожалуйста, Эван.       Убей.       Себя.       Римус чувствует, что к горлу подкатывают слезы. Позорные, стыдливые, горькие и колючие, как стрелы. Он сжимает на животе руки, прижимает к себе, к ребрам, вдавливает, стараясь укрыться.       Если там кто-то есть —       кто-то.       Помоги.       Пожалуйста.       Давит у горла. От безысходности бежать некуда.       Пожалуйста, помоги.       Спаси.