Behind every gay there is another bigger more protective gay

Наконец-то все было хорошо. Наконец-то Уилл мог сказать, что он действительно счастлив. По-настоящему, глубоко счастлив, и это счастье не казалось чем-то временным, заимствованным или чем-то, что ему придется вернуть, когда Вселенная вспомнит о своей ошибке. Каждый раз, когда он видел Майка, его грудь совершала нелепый, невесомый переворот, который он не мог контролировать, как бы ни старался, а лицо краснело, прежде чем он успевал что-либо скрыть, а это означало, что он перестал пытаться это прятать, по крайней мере, когда они были только вдвоем. Конечно, им приходилось быть скрытными. В этом не было ничего нового. Уилл годами держал все в себе, учась, какие чувства можно показывать, а какие нужно прятать, чтобы никто их не увидел, и это, в общем-то, не сильно отличалось. Просто украдкой целовал его, когда никто не видел, быстро и нежно, ладонь Майка касалась его руки под обеденным столом или находила его запястье, когда они смотрели фильмы, пока другие не обращали внимания. Все было хорошо. Уилл был счастлив. Его чувства были взаимны, бережно хранились в дрожащих руках Майка, словно что-то драгоценное и хрупкое, и чего еще он мог желать? Но он хотел большего. Он хотел держать Майка за руку на публике, не чувствуя, как его сердце бешено колотится из-за чего-то плохого, хотел целовать его, не осматривая предварительно каждый уголок комнаты, чтобы убедиться, что они одни, хотел существовать как он сам и как они, не чувствуя, что навлекает на себя неприятности, просто дыша слишком близко к любимому человеку. Это желание тяжело давило на грудь, гнетущая боль преследовала его всю дорогу домой, в пустую спальню, где он наконец мог расслабиться. Однажды днем ​​он лежал на кровати Эдди, уставившись в потолок, пока Эдди сидел, скрестив ноги, на полу, настраивая гитару на слух — с той небрежной, отточенной манерой, с которой он делал все, — и тут слова наконец вырвались прежде, чем Уилл успел их остановить. — Разве плохо хотеть большего? Пальцы Эдди замерли на колках, и он посмотрел вверх своими темными, понимающими глазами, которые, казалось, всегда видели насквозь любую маску, которую пытался создать Уилл.  — Чего именно больше? Уилл сглотнул, теребя торчащую нитку на одеяле Эдди.  — Больше, чем это. Больше, чем просто прятаться, — он отпустил нитку и наблюдал, как она загибается обратно, — я счастлив. Клянусь, я счастлив. Майк делает меня таким счастливым, что я иногда даже не знаю, как с этим справиться. Но я все время думаю о том, каково было бы просто... быть нормальным. Держать его за руку в игровом зале или сидеть рядом с ним в школе, не притворяясь, что мы просто друзья, — его голос понизился, — и тогда я чувствую себя виноватым, потому что я должен быть благодарен за то, что у меня есть, верно? Я получил все, что хотел. Зачем мне просить большего? Эдди осторожно отложил гитару, словно она была живой и заслуживала бережного обращения, и откинулся на изножье кровати, приподняв голову, чтобы как следует посмотреть на Уилла. — Окей, во-первых? — сказал Эдди тише обычного, без привычной театральности, — ты не жаден, желая существовать в этом мире так же, как и все остальные. Это не жадность, Уилл. Это просто человечность.  У Уилла перехватило дыхание. — Во-вторых, — продолжил Эдди, подняв два пальца, — я хочу, чтобы ты на секунду подумал кое о чем. Подумай о каждой паре, которую ты когда-либо видел в торговом центре, в кино или идущей по чертовой улице. Парни и девушки держатся за руки, обнимаются, целуются на прощание, как будто это ничего не значит. Как будто это самое обычное дело на свете, — Уилл медленно кивнул. — Как думаешь, кто-нибудь из них чувствует себя виноватым за то, что этого хочет? — спросил Эдди, — как думаешь, Тому из моего класса неловко держать Бекки за руку в коридоре? Он сначала оглядывается через плечо? Он думает, не причинит ли ему кто-нибудь боль за это? Вопросы падали, как камни в неподвижную воду, каждый из них оставлял рябь, от которой у Уилла болела грудь. — Нет, — прошептал Уилл. — Именно, — сказал Эдди, разводя руками, словно дело было закрыто, — парни и девушки постоянно целуются на публике, прямо на виду у всех, и они не чувствуют вины за то, что хотят этого. Они не задаются вопросом, имеют ли они право находиться в таких местах. Так почему ты должен? Уилл тяжело моргнул, его зрение затуманилось по краям. — Потому что это другое, — сказал он, хотя и ненавидел это признавать. Выражение лица Эдди смягчилось, став почти грустным, но голос оставался ровным.  — Это другое только потому, что другие люди решили, что так должно быть. Не из-за чего-то реального. Не из-за чего-то, что действительно имеет значение, — он поднялся с пола и сел на край кровати у ног Уилла, — ты не ошибаешься, желая, чтобы тебя видели, Уилл. Ты не жаден, желая держать за руку своего парня, не чувствуя, что совершаешь преступление. Ты просто парень, который хочет открыто выражать свою любовь, и в этом нет ничего постыдного.  Уилл прижал ладонь к глазам, пытаясь сдержать слезы, но они все равно потекли. — Я просто больше не хочу бояться, — признался он, голос дрогнул на последнем слове. Эдди долго молчал, а затем Уилл услышал, как он пошевелился, почувствовал, как матрас прогнулся, когда Эдди приблизился. — Хорошо, — сказал Эдди, и в его голосе появилось что-то новое, что-то задумчивое и немного озорное, словно у него в глазах загорелась лампочка, — хорошо, у меня есть идея.  Уилл опустил руку и посмотрел на него, наполовину ожидая одного из обычных хаотичных предложений Эдди. Но выражение лица Эдди было мягче. — Кинотеатр под открытым небом, — сказал Эдди. — тот, где показывают старые фильмы ужасов и двойные сеансы. Там будет темно, верно? В этом-то и весь смысл. Все сидят в своих машинах или на одеялах, смотрят на экран, и кроме проекции, там кромешная тьма.  Уилл медленно сел, вытирая щеки тыльной стороной ладони.  — Я не… что ты имеешь в виду? Эдди усмехнулся, и это была такая улыбка, от которой Уилл почувствовал, что вот-вот произойдет что-то опасное и прекрасное.  — Я имею в виду, что если вы пойдете в достаточно темное место, тебя никто не увидит. Но ты будешь знать. Ты и Майк будете. Он пожал плечами, небрежно, но обдуманно.  — Вам не придется держаться за руки под столом или прятаться по углам. Вы просто... будете там. Сидеть рядом, как все остальные. Смотреть фильм. Красть поцелуи друг у друга во время громкого момента, когда никто не видит, или, черт возьми, во время тихого момента, какая разница? Сердце Уилла забилось быстрее от чего-то, что опасно приблизилось к надежде. — Вам не придется притворяться, — продолжил Эдди, теперь уже тише, — всего на одну ночь. Вы сможете просто побыть двумя детьми на свидании.  Слово «свидание» ударило Уилла куда-то в середину груди, одновременно теплое, пугающее и чудесное. — А что, если кто-то увидит? — спросил Уилл, хотя его мысли метались к этой возможности, к образу руки Майка в его руке под пледом, к тому, как он, не глядя, прислонил голову к плечу Майка на открытом воздухе, как будто у него было полное право быть там. Эдди наклонил голову.  — Там будет темно. Они не увидят. А даже если заметят… — он пренебрежительно махнул рукой, — незнакомцы в кинотеатре? Они не знают тебя. Они не знают Майка. Они просто увидят двух детей, которые сидят рядом, как и все остальные пары там.   Уилл затаил дыхание.  Потому что Эдди был прав, не так ли? Весь смысл кинотеатра под открытым небом заключался в темноте, анонимности, в том, как все растворялись в ночи и становились частью толпы. Люди держались за руки. Люди обнимали друг друга. Люди наклонялись поближе, чтобы пошептаться, а иногда не только для этого.  Люди делали все, чего хотелось Уиллу, и никто не считал это чем-то ценным.  — Ты можешь чувствовать себя как все остальные, — мягко сказал Эдди, читая мысли прямо с лица Уилла, — даже если вас никто не увидит… ты будешь знать. Ты почувствуешь, каково это: не оглядываться через плечо каждые пять секунд.   Уилл посмотрел на свои руки, на то, как слегка дрожат его пальцы, и подумал о Майке, о том, как терпелив и осторожен Майк был с ним. Но Майк тоже боялся, по-своему, и, возможно, в этом и была проблема. Возможно, они оба так боялись зайти слишком далеко, попросить слишком многого, что довольствовались крошками, которые могли украсть тайком. Но что, если им не нужно довольствоваться только тем, что есть? — Я не знаю, согласится ли Майк, — тихо сказал Уилл, но даже произнося эти слова, он чувствовал, как эта мысль пускает корни, распространяется по его груди, словно что-то живое. Майк нервничает из-за таких вещей. Из-за того, что его поймают.  Эдди снова пожал плечами. — Тогда поговори с ним. Скажи ему то, что ты сказал мне. Скажи ему, что ты просто хочешь одну ночь, когда тебе не нужно будет прятаться, — его голос понизился, — и если он скажет нет… это тоже нормально. Подожди еще немного. Не торопись. Но не переставай хотеть этого, Уилл. Не позволяй себе думать, что ты просишь слишком многого только потому, что мир делает это сложнее, чем должно быть. Глаза Уилла снова горели, но на этот раз он смахнул слезы, не отрывая взгляда от Эдди. — Спасибо, — сказал он, и эти слова показались такими незначительными по сравнению с тем, что он на самом деле имел в виду. Спасибо, что видишь меня, спасибо, что не заставляешь меня чувствовать себя сумасшедшим, спасибо, что был рядом, когда у меня никого не было. Эдди просто улыбнулся, мягко и немного грустно, и протянул руку, чтобы потрепать Уилла по волосам, как он всегда делал, когда эмоции становились слишком тяжелыми.  — Для этого я здесь, Байерс. А теперь позвони своему парню и пригласи его на свидание, пока я не передумал и не решил стать третьим лишним во всей этой истории.  Уилл рассмеялся, дрожа от удивления, и оттолкнул руку Эдди, одновременно слезая с кровати к телефону. Майк согласился быстрее, чем Уилл ожидал. На другом конце линии повисла пауза, долгая тишина, от которой у Уилла сжался желудок от знакомого страха, что он попросил слишком многого, но затем раздался голос Майка, тихий и немного нервный, но абсолютно уверенный, произносящий: «Да, хорошо, давай», и Уиллу пришлось крепче сжать телефон, чтобы руки не дрожали. Проблема, как они поняли примерно через тридцать секунд после начала планирования, заключалась в том, что ни у одного из них не было машины. Конечно, они могли бы попросить своих братьев и сестер подвезти их, но ни Уилл, ни Майк не могли этого сделать, не раскрыв полностью свою тайну. Ни у одного из них не было водительских прав, что было вроде как обязательным условием для вождения, и Уилл почувствовал, как надежда в его груди потухла, так же быстро, как и появилась, пока не вспомнил, что у Эдди есть фургон, у Эдди есть права, и Эдди буквально только что предложил эту идею. Именно так Уилл оказался два дня спустя в дверях дома Эдди, изо всех сил стараясь выглядеть непринужденно, и спросил, не согласится ли Эдди стать третьим лишним в его романтическом свидании в кинотеатре, как он и пошутил в прошлый раз. Эдди, к его чести, даже не колебался. — Чувак, — сказал он, уже снимая ключи с крючка у двери, — ты шутишь? Я буду сидеть в своем фургоне, есть закуски, смотреть фильм и наблюдать за тем, какой катастрофический роман вы двое умудритесь устроить на заднем сиденье? Это буквально мой вечер мечты.  Лицо Уилла вспыхнуло.  — Это не будет катастрофой.  Эдди поднял одну бровь, натягивая кожаную куртку.  — Майк Уилер, тот самый парень, который однажды споткнулся о собственные ноги, идя по ровному коридору, собирается пытаться вести себя непринужденно в темноте со своим тайным бойфрендом, пока я сижу в метре от него, делая вид, что ничего не замечаю? Уилл. Я люблю тебя. Но я принесу попкорн специально, чтобы наблюдать за этим хаосом.  — Я тебя ненавижу, — сказал Уилл, но его улыбка была слишком широкой, чтобы звучать убедительно. Вечером перед фильмом небо приобрело тот идеальный, глубокий синий оттенок, который делал все вокруг мягче, края размытыми, как на слегка нечеткой фотографии. Уилл трижды менял рубашку, прежде чем наконец остановился на чем-то темном. Не потому, что он пытался кого-то впечатлить, — говорил он себе, — а потому что темная одежда почему-то казалась ему безопаснее, словно броня от взглядов окружающих.  Эдди подъехал к дому Уиллеров ровно в оговоренное время, двигатель урчал тем знакомым, несовершенным рокотом, в котором Уилл успел почувствовать себя комфортно, а Майк уже ждал снаружи, слегка сгорбившись, засунув руки в карманы и выглядя так, будто изо всех сил пытался притвориться, что не нервничает.   Уилл сидел на переднем сиденье, когда Майк плюхнулся на заднее, потому что Эдди переднее для Уилла, прежде чем тот успел даже подумать об этом, а затем отпустил какую-то колкую реплику о том, что шоферам предоставляются приоритетные места, из-за чего Майк оказался сзади один, скрестив руки и пристально пялясь на затылок Эдди с такой интенсивностью, которая была бы пугающей, если бы Эдди не был к ней совершенно невосприимчив. — Ты мог бы сидеть здесь со мной, — пробормотал Майк, когда Эдди отъехал от обочины. Уилл повернулся на сиденье, чтобы посмотреть на него, сдерживая улыбку, глядя на то, как нелепо выглядел Майк: все длинные конечности и угрюмое выражение лица, втиснутый в заднюю часть фургона, как недовольный кот, которого везут к ветеринару.  — Эдди занял место. Правила есть правила.  — Правила произвольны и созданы для того, чтобы их нарушать, — сказал Майк. Эдди фыркнул с водительского сиденья, потянувшись, чтобы убавить музыку настолько, чтобы его было слышно сквозь нее.  — Ты мне нравишься, Уилер. Под маской «я точно соблюдаю правила дорожного движения» скрывается бунтарский дух. Это мило.  — Я не бунтарь, — уши Майка покраснели.  — Ты тайком выбираешься, чтобы целоваться со своим лучшим другом на заднем сиденье моего фургона, пока я везу тебя в кинотеатр, — весело сказал Эдди, — это буквально определение бунтарства. — Мы не собираемся… — начал Майк, а затем замолчал, его лицо покраснело еще сильнее, — мы просто посмотрим фильм. — Конечно, мы не собираемся… — повторил Эдди, и его голос был таким теплым, совершенно лишенным осуждения, что даже смущенная гримаса Майка немного смягчилась. Они ехали несколько минут в комфортной тишине, прежде чем Эдди снова заговорил, как только он начинал болтать, его было трудно остановить. — Знаете, что самое лучшее в наличии машины? — спросил Эдди, не дожидаясь ответа, — свобода. Чистая, ничем не разбавленная свобода, — он убрал руку с руля и неопределенно указал на дорогу впереди, как всегда делал, когда чем-то был увлечен, — не нужно ни у кого просить подвезти тебя. Не нужно ждать, пока мама закончит покупать вещи. Ты просто... едешь. Куда хочешь, когда хочешь. Это самое близкое к магии, что существует в реальном мире.  Уилл наблюдал, как мимо проплывали уличные фонари, отбрасывая короткие оранжевые лучи на профиль Эдди, и он понимал это. За рулем Эдди выглядел расслабленнее, больше похожим на себя, словно фургон был продолжением его тела, а дорога — разговором, который он умел вести. — Сколько лет должно быть, чтобы получить права? — спросил Уилл. — Шестнадцать, чтобы получить настоящие, — ответил Эдди, — пятнадцать с половиной для разрешения, это значит, что ты сможешь водить машину с взрослым, имеющим водительские права, а это значит, что технически ты сможешь управлять этим фургоном, пока я сижу здесь и оцениваю каждое твое движение.  Майк слегка наклонился вперед с заднего сиденья, на мгновение забыв о своем ворчливом настроении.  — Уиллу исполнится шестнадцать только через два года. — Да, но, — сказал Эдди, взглянув на Уилла на пассажирском сиденье с улыбкой, в которой сочетались озорство и искренняя теплота, — это просто значит, что у нас много времени для практики. Я серьезно, Байерс. В первый же день, когда ты достигнешь возраста, позволяющего получить права, я научу тебя водить.  От этих слов грудь Уилла сжалась. Смесь удивления и благодарности, а также странное, всепоглощающее чувство, что его видит тот, кто не был обязан. — Ты бы сделал это для меня? — Конечно, — сказал Эдди, как будто это было самым очевидным на свете, — кто-то же должен тебя этому научить, и, без обид, но мне кажется, что твоя мама из тех водителей, которые едут на 15 миль в час медленнее разрешенной скорости, держа обе руки на руле всеми десятью, и при этом каждые три секунды твердят тебе смотреть на дорогу.  Уилл рассмеялся, потому что он был прав.  — Она может быть немного… — Видишь? — торжествующе сказал Эдди, — нужен кто-то, кто не обращает внимания на мелкие нарушения правил дорожного движения. Кто-то, кто понимает, что скоростной лимит — это скорее рекомендация. Кто-то, кто… — Кто-то, кто убьет Уилла, — перебил Майк сзади, но в его словах не было никакой злобы. Эдди коротко обернулся, чтобы бросить на Майка взгляд, а затем снова повернулся к дороге.  — Уилер, я пережил школу Хокинса и примерно семь тысяч случаев, когда я был на грани смерти, большинство из которых я совершил сам. Твой парень в надежных руках.  Уилл почувствовал, как его лицо покраснело при слове «парень», хотя Эдди произнес это так небрежно, как будто это было пустяком, как будто это было обычное слово, которое обычные люди используют для описания обычных отношений между двумя обычными парнями, которые нравятся друг другу. Майк, должно быть, тоже это почувствовал, потому что он замолчал сзади, и когда Уилл оглянулся на него, Майк смотрел в окно с выражением лица, которое было не совсем грустным, но и не совсем счастливым. Что-то промежуточное, как будто он пытался понять, что чувствовать, когда его вслух, на виду у всех, называют чьим-то парнем. Эдди либо не замечал, либо делал вид, что не замечает, и это было одним из качеств, которые Уилл больше всего в нем любил: его способность чувствовать, когда что-то хрупкое, и предпочитал отводить взгляд, вместо того чтобы тыкать в это пальцем. — Итак, вот наш план, — сказал Эдди, въезжая на площадку у открытого театра, которая уже была усеяна машинами, покрывалами и группами людей, устраивающихся на ночь, — я паркуюсь. Я сажусь назад. Вы двое садитесь вперед. Я делаю вид, что занимаюсь своими делами… смотрю фильм, а не на вас двоих, отвратительно нежных в моем зеркале заднего вида. Все в выигрыше.  — А что, если кто-то заглянет в окна? — спросил Майк, его голос был ровным, но Уилл слышал в нем беспокойство, то же самое беспокойство, которое жило в его собственной груди каждый раз, когда они оказывались слишком близко к тому, чтобы их увидели. Эдди заглушил двигатель и повернулся в кресле лицом к ним обоим, его выражение лица внезапно стало серьезным, отчего он выглядел старше.  — Тут темно. Окна грязные. И даже если кто-то посмотрит, что он увидит? Двух друзей, сидящих рядом в машине и смотрящих фильм. Люди не видят того, чего не ищут.  Эдди был прав. Люди видят то, что ожидают увидеть, и никто не ожидает увидеть двух влюбленных мальчиков на переднем сидении потрепанного фургона в автокинотеатре. Они увидят друзей, одноклассников, детей, ведущих себя как дети. Они вообще ничего не увидят.  — Хорошо, — тихо сказал Майк, и когда Уилл посмотрел на него, выражение лица Майка смягчилось, напряжение в его плечах немного спало, — хорошо. Давай сделаем это.  Эдди широко и искренне улыбнулся и полез в бардачок, чтобы достать слегка помятый пакет попкорна и две банки газировки, которые он с ненужным пафосом вручил Майку. — Тогда пристегнитесь, голубки, — сказал Эдди, откидываясь на спинку сиденья и положив ноги на приборную панель, словно ему принадлежал весь мир, — фильм вот-вот начнется.  Первый фильм начал мерцать на огромном экране в передней части парковки, черно-белый и полный теней, но Уилл почти не заметил. Он был слишком занят тем, что придвинулся ближе к Майку, достаточно близко, чтобы их плечи соприкоснулись, достаточно близко, чтобы он чувствовал тепло руки Майка сквозь куртку. И когда рука Майка нашла его в темноте, пальцы переплелись, словно созданы друг для друга, Уилл выдохнул, сам не осознавая, что задерживал дыхание. Это был не угол. Это было не укрытие. Это был просто фургон на парковке, полной других фургонов и машин, полной других людей, делающих то же самое. Смотрящих фильм, делящих общее пространство, находящихся вместе. Это ощущалось, будто они все вместе. Эдди громко шуршал попкорном на заднем сиденье, и Уилл услышал, как тот пробормотал себе под нос: «Я же говорил», но ему было все равно. Майк водил большим пальцем по тыльной стороне ладони Уилла, шел фильм, ночь была темной. Все было так, как и должно быть.