supervoid

      Уилл уже некоторое время грызёт себя одной и той же правдой: он так долго и сильно мечтал о Майке, что теперь, когда он у него есть — когда есть хоть что-то, — ничто не ощущается реальным.       Экзамены неумолимо приближаются, и Уилл с тяжёлым вздохом выбирает масляную пастель для натюрморта. В тени дурацкой фруктовой корзины он прячет пару кубиков D&D, пока Майк, свернувшись калачиком на его кровати, просматривает конспекты. Делит с ним пространство. Делит дни.       Джонатан говорит, что беспокоится за него. Макс уверена, что Уилл что-то скрывает, и обещает во всём разобраться, как только он перестанет избегать встречи на выходных или летом, когда они всё равно все увидятся.       Пока деревья в кампусе дрожат молодой майской листвой, Уилл привыкает к тому, что, возвращаясь в квартиру, Майк заставляет дрожать его тоже.       Они никогда не говорят об этом призрачном аспекте их отношений. Уилл ловит стоны Майка губами и притворяется, что это любовь, потому что ему всегда хорошо удавалось превращать Майка Уилера в свою вредную привычку.       Всё это не выходило за пределы их маленькой квартиры. Уилл хочет, чтобы это было чем-то реальным, чем-то настоящим. Хочет, чтобы он мог кому-нибудь об этом рассказать.       Он плачет навзрыд, когда понимает, что первым человеком, кому хочется об этом рассказать, оказывается Оди. Почти ощущает прикосновение её ладони к щеке, словно холодная сторона его подушки в жаркую ночь. Ощущает бездонную дыру, которую она оставила в его сердце. Думает, что должен извиниться перед ней, но не осмеливается произнести это в выжидающую, мёртвую тишину своей комнаты.       Возможно, ему действительно нужно кому-то высказаться. Если бы это только не ранило Майка.        Макс бы точно захотела его уничтожить. Уилл уже слышит её жёсткий, в своей заботе, голос: сначала она требует, чтобы он лучше к себе относился, а затем кричит о «слепом блядском идиоте Майке Уилере». Потом узнает Лукас. Потом Дастин. Потом — все. Даже Донне он не может рассказать. В конце концов, она для него чужая.       Ему нужно остановиться. Прекратить всё это. Майк чувствует, что что-то изменилось. Уилл стал менее разговорчивым, когда Майк просит к нему прикоснуться. Но Уилл не уверен, сможет ли остановиться, даже если попытается. Во время секса он погружается в фантазию — ту, где они вместе, где с ними никогда не случалось ничего плохого. Так ему нравится.       Именно поэтому Уилл знает, что это убивает его. Их обоих. И он даже не может об этом жалеть.       Он выплёскивает все свои чувства в скетчбуке. Думает о кисти, о том, чтобы измазать всё акрилом, спрятанном в футляре под кроватью. Почти решается, но в последний момент передумывает.       Обратная сторона сдержанности.       Всё время, пока они занимались сексом, они оставались одетыми. Но Майк, как это у него обычно бывает, срывает всё к чёрту: дёргает шторы, выставляя на свет ещё одну уязвимость, которую Уилл так старательно держал в тени.       — Я могу увидеть тебя голым?    Уилл, затаив дыхание, добавляет последние штрихи на натюрморт. На переднем плане кубик D10 ловит солнечный блик с крышки корзины, за ним едва заметен контур D20.       Майк стоит, прислонившись к дверному косяку. Кудри в полном беспорядке, и Уилл непроизвольно скрипит зубами, пытаясь не думать о том, насколько же он всё-таки красив, когда не делает этот отвратительный пробор набок.       — М-м… а что мне за это будет?       Что в переводе: «заткнись, пока мы не натворили глупостей. Мы и так неплохо справлялись, оставляя всё на уровне воображения».        — Лучший оргазм в твоей жизни?        — Ого, — дразнит Уилл в попытке скрыть, что слова Майка его безумно заводят. — Самоуверенный, значит.       Кажется, что это напускное равнодушие задевает Майка за живое — словно сама мысль, что Уилл может сказать «нет», что он может не захотеть его, не нуждаться в этой части него, невыносима.       Майк смотрит на него так, будто хочет съесть. Будто слюни текут при одной мысли о прикосновении. Будто хочет приковать его длинной цепью посреди квартиры, чтобы Уилл мог ходить по комнатам, в ванную, готовить себе еду, но никогда не покинуть её стен.       Это страх, замаскированный под собственничество.       — Да, самоуверенный.        Уилл подавляет кашель.        — Не слишком ли всё тогда станет… настоящим?        — Что ты имеешь в виду?       Именно. Уилл ничего не отвечает, возвращаясь к своему проекту.        — Ладно, ладно. Пожалуйста? Я правда хочу попробовать, — он делает шаг в комнату, и остриё иглы касается невидимого защитного пузыря вокруг Уилла. — Посмотри на меня, ну же.        Уилл так легко сдаётся.        — Что?        — Будет весело.       Скорее разрушительно.       Майк улыбается. Его глаза, застывшие в ожидании, гипнотически чёрные, так что смотреть куда-либо ещё, кроме них, практически невозможно, — хотя очень хочется.       — А что, если я тебе не понравлюсь? — Уилл осекается. — Голый я?       — Почему не понравишься?       — Не знаю, а почему должен?       Теперь молчит Майк.       Уилл немного ненавидит его.       Ненавидит. Возможно, всем сердцем.         — Хорошо.       Он наблюдает, как зрачки Майка расширяются, но старается не додумывать ничего лишнего. Не думать, что это может быть нечто большее, чем просто секс. Не думать, что он для него не эксперимент или отвлечение.        — Сейчас?       — Дай мне принять душ.       — Точно. Конечно, — Майк хмурится и уходит в ванную сам.       Господи.         Его душ занимает едва ли пару секунд. Уилл идёт мимо двери ванной, улавливая запах шампуня и дезодоранта. Старается не встречать его взгляд.       — Скоро увидимся, — говорит Майк.       Уилл морщится и захлопывает дверь.       Он собирает весь стыд за то, что всё время стоял под душем с твёрдым членом, лепит из него манекен размером с Майка — и душит, высасывая из него всю жизнь.       Они оба полностью одеты, когда Уилл почти на цыпочках заходит в комнату Майка. Окно распахнуто настежь. Почти два часа дня. Солнечный свет рассеивается по комнате, как последние капли из только что выжатого лимона; всё остальное забрали более высокие городские здания.       — Вот правило, — говорит Уилл. — Сначала я раздеваю тебя, потом ты меня.       Брови Майка нервно дергаются, пока он обдумывает правило, а затем наконец кивает. Уилл чувствует, как желудок делает десятое сальто, когда он осторожно делает шаг к нему. Пальцы цепляют край футболки Майка и медленно приподнимают её.       Майк вздрагивает, позволяя снять с себя футболку через голову — для этого Уиллу приходится встать на носочки. В тот момент, когда лицо Майка скрыто тканью, Уилл думает сбежать, но тут Майк снова смотрит на него и он оказывается в ловушке.       Одним движением Майк стягивает с себя штаны вместе с боксерами, и напряжение момента разрушается. При всём любопытстве Уилл резко отводит взгляд.        — О Боже мой.        — Что?       — Я же сказал, дай мне сделать это.        — Прости, я могу… — он наклоняется, чтобы надеть всё обратно.        — Нет, просто… это было совсем не сексуально.       — Какая разница? Как будто ты раньше об этом не думал.        Это задевает. Губа Уилла кривится.       — Пошёл ты.        — Прости, прости. Иди ко мне, — он протягивает Уиллу руку и правда выглядит виноватым, даже немного испуганным самим собой.       Можно подумать, Майк способен на такую саморефлексию, судя по тому, что происходило последние месяцы. Но, может, и способен. С декабря он всё больше похож на ту часть себя, которая постепенно исчезала после окончания школы. В некоторые дни.       Уилл берёт его за руку, и по коже пробегают мурашки. Его взгляд завороженно обводит молочную кожу, наконец опускается ниже бёдер и…       Так. Хорошо. Перед ним настоящий, твёрдый член в ярком дневном свете, и теперь ничего его не скрывает. Тёмные жёсткие волоски в паху. Покрасневшая головка. Странно — так хорошо знать его только на ощупь.       — Теперь ты?        Это не может быть его жизнью.       Уилл проглатывает панику, когда Майк стягивает с него старую футболку The Clash, потрёпанную после долгих лет сна в ней. Майк не теряет ни секунды: она сразу же падает на пол, и его пальцы цепляют штаны. Ладони Уилла на мгновение зависают над его бицепсами, прежде чем опуститься.              Майк тянет пронзительным, не встречающим препятствий взглядом сверху вниз. Кончик его пальца медленно ведёт по ключице, плечу, локтю. Уилл мелко дрожит, сжимая руки Майка в своих, пока тот обнимает его талию так нежно, будто она может треснуть. Тела притягиваются ближе, руки Майка обхватывают ягодицы.       Капля воды с ещё мокрых волос Майка стекает на нос Уилла, и сердце шумно ударяется о клетку рёбер. Он больше не в силах терпеть. Уилл подаётся вперёд, впиваясь в губы Майка поцелуем.       Это хуже, чем он когда-либо мог себе представить. Кожа к коже. Близости всё равно недостаточно. Это неутолимое желание разрезать Майка и забраться внутрь, как паразит.       Майк опускается на край узкой кровати. Кровать скрипит под его движением, когда он отползает к центру. Уилл кладёт руку ему на плечо, ставит одно колено рядом с бёдрами, перебрасывает другую ногу и садится у него на коленях, ощущая тепло его тела под собой.       Майк смотрит на него, открыв рот.       С этим Уилл может работать.       Губы тянутся друг к другу так, как оба уже знают — чтобы полностью перехватить дыхание. Руки блуждают по всему телу, но Уилл не осознаёт, насколько сильно на него действует то, что он раздет. Он слишком близок к тому, чтобы обнажить себя по-настоящему.       Они медленно, почти лениво, трутся друг о друга, и Уилл постепенно подстраивается под этот темп, когда Майк перекатывает его на спину. Одной рукой он прижимает ладонь Уилла к подушке рядом с лицом, другой скользит вниз между их телами. Открытый, ничем не сдерживаемый стон Майка ложится на его губы.       Уилл снова проваливается в привычную фантазию — ту, где Майк его любит, где обществу всё равно, где ему не хочется плакать, глядя на изломанное наслаждением лицо.       Ту, где прошлое не разъедает землю под ногами, и где он не выбирает ранить себя Майком вместо того, чтобы столкнуться с сверхпустотой — тем холодным пятном в душе, которое оттаивает лишь тогда, когда они оба растворяются друг в друге.       Каждая секунда, когда он прикасается к Майку, — секунда, в которой прошлое не преследует его. Он уверен, что для Майка всё точно так же.       Среди переплетённых тел и смешанного на двоих дыхания Майк подбрасывает Уилла в небо и помогает ему падать.       Когда оба тяжело дышат, а Майк широко улыбается, Уилл переваривает то, что произошло.       В этот раз всё было иначе. По крайней мере для него. Они разделись догола и легли рядом, без стыда смотря друг на друга, когда каждый кончил. Казалось, Уилл сделал что-то… намеренно. Осознанно. Прошёл сквозь невидимую до этого дверь.       С другой стороны, всё было как раньше: прикосновения, запах, комната.       Тот же Уилл.       Тот же глупый Майк. Хитрый засранец.       — Чувак.        Уилл поворачивается к Майку и вспоминает, как его лицо сияло в тускло-синем свете неба, когда багровая планета почти раздавила их во время почти апокалипсиса.       — Друзья? Нет, спасибо. Лучшие друзья.       Уилл хочет больше, чем это глупое обещание.        — Да?       — Можем ли мы… ну, знаешь… когда-нибудь?       Уилл моргает. Щёки вспыхнули румянцем.       —  Ты имеешь в виду… секс.       — Да. Знаю, что люди занимаются этим.        От трепета до цунами тревоги, сжавшей всю грудную клетку, прошло едва ли пара секунд. Майк предлагает лишиться девственности друг с другом. Но разве они уже не сделали это… в каком-то смысле?       Что ему ответить? Что Уилл всегда представлял свой первый раз особенным — с тем, кто любит его целиком и полностью, свободно, а не с кем-то в приступе горя?       Что даже если это в приступе горя, первый раз с Майком всё равно будет особеннее, чем с кем-либо ещё?       Нет. Это нужно оставить в тайне.       Уилл не уверен, понимает ли Майк до конца, о чём просит. Сам он понимает только в теории. В Хоукинсе об этом особо не поговоришь, а времени обсудить гомосексуальный секс с маленькой квир-компанией, которую он нашёл в университете, у него не было.       И всё же… это Майк.        Уилл уже зашёл слишком далеко. Майк знает его тело. Майк — безопасно.        Беспокоит лишь то, что будет потом.       — Да, думаю. То есть, знаю. Не уверен… А ты хочешь?..       Взгляд Майка раздевает его ещё сильнее, чем он есть.        — Ты имеешь в виду тебя или меня?       Уилл кусает щеку изнутри.       — Я подумал, ты хочешь… меня. Раз уж ты спросил.        — Ну… то есть, да. Мне нравится, но я был бы не против и наоборот. Просто я правда не очень понимаю, что делать.       — Нет, нет, всё нормально, просто… мне, наверное, нужно будет сделать кое-что… до.       — Типа подготовиться.        Как это вообще реальный разговор?       — Да. Всё необходимое, чтобы всё было… аккуратно.       — А… Ладно, круто. Значит, не сегодня.        Усталость позволяет Уиллу усмехнуться.        — Определённо не сегодня.       — Но можем ли мы всё равно—       — Да.        И вот так просто Уилл соглашается дать Майку одну из последних вещей, которую он ещё не отдал.

—

      Значит, не сегодня.       Эти слова крутятся в голове Уилла целую неделю, как заезженная пластинка. Каждый раз, когда его мысли уплывают куда-то в сторону, нетерпеливый голос Майка громко бьёт по вискам, требуя впустить.       Уилл моет посуду. Снова в мыслях.       Мы будем заниматься сексом.       Уилл в восемнадцатый раз перечитывает один и тот же вопрос в учебнике, но его смысл по-прежнему ускользает.       Секс с проникновением. Настоящий секс.       Уилл берёт кисть и достаёт шесть тюбиков: три основных цвета и их тёплые и холодные оттенки. Фтало-синего нет, и он убирает всё обратно. Вместо этого он начинает рисовать, как свет льётся через окно гостиной на пластиковую ёлку, теперь увешанную случайными набросками, среди которых особенно много монстров из D&D.       А если я всё испорчу?       А если он всё испортит?       Однажды ночью в библиотеке с Донной он прерывает их занятия.       — Слушай… странный вопрос, но… ты ведь знаешь Ронни? Твой друг?        — Да, милый. Кто ж его не знает.       Ронни — не самый громкий и открытый гей в Нью-Йорке, но уверенно держится где-то посередине шкалы квир-гордости.        — Я видел его всего раз, но… как думаешь, не будет странно, если я спрошу у него пару вещей?        Глаза Донны теплеют. Она всё поняла.       — Совсем нет. Передать записку? Или…       Уилл задумывается. Он вроде как вышел из шкафа, но так, что наружу выглядывает лишь мизинец.       — Эм, ну… записка, наверное, лучше. Как думаешь, как его отблагодарить?       — Дорогой, за желание узнать, как быть собой, плата не нужна. Это единственный способ держаться вместе, да? Наша маленькая сеть.        Так Уилл узнаёт про клизму. Что за…Ладно, это имеет смысл. Ронни пишет обо всём очень подробно, и Уилл мысленно шлёт ему тысячу благодарностей.       Смазка. Удивительно легко достать в Нью-Йорке, поэтому однажды утром после учёбы он заезжает в аптеку.       Уилл старательно избегает взгляда кассира, кладя на прилавок презервативы и бутылочку. Лицо горит так, будто вот-вот расплавится и стечёт с черепа. Наверняка оно кричит: «я пытаюсь позволить своему другу детства и несчастной любви всей жизни, который помог мне спасти мир, засунуть свой член мне в задницу, и я тааааак нервничаю».       Самое главное, что подчёркивает Ронни: быть снизу — это навык. Быть сверху тоже требует жертв, но быть снизу — совсем другой мир. Огромный акцент на том, чтобы сначала попрактиковаться в одиночку или с партнёром. Постепенно привыкать.       Что ж. Попрактиковаться. Насколько это может быть сложно? Уилл разрывал монстров на куски силой мысли.       Он не говорит Майку, что уже купил всё необходимое. Стоит ли практиковаться одному? Да, наверное, так лучше.       А если не получится сделать всё правильно? А если буду выглядеть глупо?       Уилл совершенно не знает, как себя вести в чем-то таком серьёзном, как секс. Для любого человека это большое событие, но для него — всё совсем иначе.       Он видел женщин в порножурналах, от которых мужчины теряли голову: развевающиеся волосы, вишнёвые губы, пышная грудь, осиная талия. Уилл даже близко не надеется обладать такой привлекательностью.       Хотя…       Уилл изучает себя в зеркале. Встаёт на колени на кровать и задирает свитер. Брови ползут вверх.       Талия, может, и есть. Может быть.       Мгновение колеблется.       Сердце колотится, когда руки ложатся на покрывало под ним, сжимая его, и он медленно выгибается, наблюдая за своим отражением. Тут же падает лицом в подушку, сгорая от стыда.              Не верит, что только что это сделал. Господи, так-так глупо, чёрт возьми. Больше никогда.       О чём он вообще думает?       Вкладывает столько усилий, сходит с ума от нервов, а Майк даже не в курсе.       Всё это ради Майка Уилера.       Иногда Майк бывает довольно мерзким и полной катастрофой, вонзая свои когти прямо в сердце Уилла. Если бы они встречались, он хотя бы говорил бы с ним обо всём этом, но…       Уилл протяжно стонет. Или вздыхает.       Что-то между.       Не сворачивай на эту дорогу.

—

      Уилл должен купить Ронни цветы. А может, даже машину. Практика не делает тебя мастером, но забирает тайну с собственного тела.

—

      Майк просыпается рано, лежит в постели и читает какой-то роман, чтобы, по его словам, поймать нужный тон для итоговой работы, которую он едва начал, а Уилл уже несколько дней пилит его за это. Как роман связан с академическим исследованием, Уилл даже не пытается понять. Но, похоже, Майку помогает.        После недели, когда тот заполонял квартиру такой тяжёлой депрессией, что психиатрическая клиника могла бы забрать его с первого же взгляда, Уилл рад, что Майк делает хоть что-то, кроме как пялиться в стену.       — Эй… — говорит Уилл, скрестив руки и оперевшись бедром о дверной косяк.        Майк мычит, не отрываясь от книги.       — Всё ещё хочешь заняться сексом?       Книга падает на одеяло, хлопнув закрытой обложкой на колени. Взгляд прикован к Уиллу. Если бы у Майка был хвост, он бы вилял на максимальной скорости.       — Д-да… — хрипит Майк. — Да.       Сосредоточься. Это отрепетировано.       — Хорошо. Прежде чем мы это сделаем, мне нужно знать, — Уилл делает глубокий вдох. — Ты будешь после этого испытывать ко мне отвращение?       — Э-э… нет?       — Твой член окажется во мне.        Майк пожимает плечами.       — И мне будет очень приятно.       Уилл ковыряет заусенец на большом пальце, чувствуя как он отрывается и тут же начинает кровоточить.       — Ты ведь раньше этим не занимался?       — Сексом? Нет.       Уилл на мгновение замялся.       — А с ней?       Имя произносить не нужно. Лицо Майка меняется. Голос тоже.       — Зачем ты её сейчас вспоминаешь?       Потому что самосаботаж это так легко.       Я не хочу терять девственность, потому что ты собираешься трахнуть меня из жалости, из-за твоей странной одержимости тем, что я одержим тобой.       — Потому что мне нужно знать. Равные условия. Вы ведь делали другие вещи… вместе?       — Ну нет, не то чтобы. Мы были совсем юными, а потом, после Калифорнии, этого как-то не было в голове, знаешь. И она всегда была такой… не знаю. Невинной. Я не хотел портить это слишком рано.       Облегчение, которое чувствует Уилл, не имеет отношения ни к неуверенности, ни к ревности — оно целиком о том, что Майк был нежен с ней так, как ей это было нужно.       — Ладно, — Уилл проглатывает ком в горле. — Я спросил ещё и потому что… не хочу, чтобы мы потом жалели об этом. Чтобы ты не думал, что лучше бы это было с кем-то другим, ведь ты легко мог пойти и сделать это с любой девушкой, а потом начал бы меня ненавидеть.       Майк долго молчит, изучая свои ладони, будто видит их впервые.       — Знаешь… — Майк делает паузу. — Я вижу её во всём. В цветах, в дожде, в углах комнаты, пока пишу… — голос становится тише, взгляд скользит куда-то за плечо. — Я слышу её голос, иногда чувствую её запах или руку на своём плече, будто она утешает меня оттуда, где она сейчас. Она везде, кроме тебя. В тебе я её не вижу. Ты… совершенно другое.       Не замена. Не отвлечение.       Совершенно другое.       Майк возвращает взгляд к глазам Уилла и продолжает:       — Так что нет. Я знаю, с кем буду делать это. Но если ты не хочешь, мы не будем.        — Хорошо… Тогда сегодня вечером.        — Хорошо, — говорит Майк голосом глубоких вод, в которых Уилл не может не войти, не утонув.

—

      Стены квартиры сжимаются вокруг Уилла, прислушиваясь к его сердцебиению. В углах квартиры будто притаились скрытые камеры, готовые запечатлеть, как он делает что-то неподобающее с другим парнем.       Мятный привкус ополаскивателя всё ещё щекочет горло. Уилл мнёт руку в тщетной попытке унять дрожь и включает лампу в гостиной, чтобы осветить путь обратно — на случай, если он вдруг не останется или что-то пойдёт наперекосяк.       Дверь комнаты Майка приоткрыта, из щели тихо доносится музыка. Уилл стучит по косяку один раз — и каждый нерв под кожей вспыхивает, словно удар молнии.       Майк появляется мгновенно: только что из душа, влажные кудри блестят в янтарном свете комнаты. Он вглядывается в лицо Уилла, будто ищет что-то — что Уилл не знает. Может, Майк так же нервничает.       Уилл закрывает дверь и поворачивает ключ, чтобы ничто не смогло проникнуть внутрь. Даже их призраки.       Он нервно теребит подол своей футболки, уставший от того, что так тщательно мылся и готовился, насколько вообще мог понять, как это должно быть.       Когда Майк начинает тараторить, на лице Уилла появляется гримаса, с каждым новым словом становящаяся всё шире.       — Короче, если совсем честно, я подрочил в душе, потому что дико боюсь, что кончу сразу, как только начнём. Вот. Чтобы ты знал.       Комната затаила дыхание.        Постель Майка заправлена по-армейскому идеально. На столе горит свеча. Свеча.       Уилл фыркает.       — Какой же ты дурак.       — Ну а что, работает же?       — К сожалению.       — Что ж…        У Майка босые ноги. Огромная футболка. Уилл хочет показать ему всё, что могло бы у них быть, если бы всё сложилось иначе.       — Что ж.       — Что я могу сделать для тебя? Ну, если что-то нужно.       Уилл кидает ему презервативы. Смазка остаётся в другом кармане спортивок.       — В основном всё уже сделано.       Одежда падает на пол. Уилл пытается утянуть Майка на постель, но отвлекается на повсюду ласкающие руки и губы. Майк целует куда попало: шея, грудь, плечи. Уилл дрожит, когда он мягко усаживает его на край кровати и опускается на колени. Он старается не думать о том, что влага между ног уже, наверное, оставила мокрое пятнышко на покрывале.       Поцелуи спускаются к бедру, голени. Майк проводит пальцами по его родинкам, соединяя их в созвездия. От того, насколько трепетно и чутко он это делает, грудь Уилла тает, превращаясь в кашу.        Вот он — тот самый Майк, которого он всегда любил. Тот, кто глубоко внутри такой нежный. Кто заботится о партии. Кто спит на полу рядом с его кроватью, держит за руку и никогда не сдаётся, даже когда он теряется в червоточине.       Майк, который умеет прикасаться к Уиллу так, будто он хрупкий, даже когда сам тонет в море ярости. Отчаяния.       Он проводит губами по члену, язык скользит вдоль, и, чёрт возьми, это… нет, Майк точно хотя бы частично гей. Должен быть, чтобы уметь так делать.       Уилл цепляет его за волосы и тянет вверх. Пульс почти останавливается. На него никогда не смотрели так, будто он сокровище. Может, Майк вовсе не Паладин и не Рассказчик. Может, он дракон. Да, дракон, охраняющий своё сокровище.       — Дай и мне к тебе прикоснуться.        — Ни за что. Одного оргазма было недостаточно. У меня сейчас член может стекло резать. Всё закончится слишком быстро.       — Ладно… — шепчет Уилл. — Ладно, просто помогай мне.       Майк ложится на спину. Запах стирального порошка поднимается вверх, когда они отбрасывают одеяло ногами.       — Вау, ты даже простыни постирал ради меня?       — А то. Это значимое событие в жизни.        Уилл закатывает глаза.       — Просто назови это сюжетным поворотом, я же знаю, что ты хочешь.       Майк издаёт короткий смешок. В его глазах собираются звёзды.       — Ты так хорошо меня знаешь.        Уилл ухмыляется, осторожно устраиваясь сверху. Бутылочка смазки и презерватив лежат рядом. Он передразнивает «а то» Майка.       Пытается разорвать упаковку презерватива пальцами, но не выходит. Руки слишком вспотели, поэтому в ход идут зубы. Сюрреалистичный момент среди всего происходящего: он никогда в жизни не держал презерватив, а теперь держит. Передаёт Майку, чтобы тот надел его, а сам в это время открывает смазку.       Пальцам сразу становится холодно. В первый раз, когда он её пробовал, Уилл испугался, что будет слишком скользко, но это водянистый гель. Через секунды он теплеет. Уилл заводит руку за спину и, стараясь не думать, вводит сразу три пальца. Последний час перед тем, как прийти к Майку, он только этим и занимался.        Глаза Майка прилипают к пространству между их бёдрами, где Уилл сидит на нём сверху.       — Чёрт, можно посмотреть, как ты это делаешь?       Уилл морщится.       — Нет.       Майк открывает рот, чтобы возразить, но вместо этого обхватывает рукой член Уилла. Он всхлипывает, сжимаясь вокруг пальцев так сильно, что кажется, они вот-вот хрустнут. Блять. Три хватит, да? Должно хватить. Он уже достаточно растянут.       Уилл выдавливает ещё немного смазки на ладонь и осторожно продвигается вперёд. Когда его бёдра оказываются на нужном месте, он опирается вперёд на одну руку. Сердце пропускает удар.       Майк замер, наблюдая за ним, глаза бегают от лица к бёдрам и обратно. Уилл тянется между ними, обхватывает член Майка, и размазывает смазку. Подводит головку. Выдыхает, заставляя себя расслабиться.       Сразу щиплет.       Потом жжёт.       Уилл очень пытается расслабиться.              Музыка превращается в белый шум. Майк слишком долго не дышит. Уилл опускается чуть резче, опираясь руками на тёплую грудь — и вот уже кончик внутри него, и Уиллу хочется закричать.              Дальше вниз, будто засовываешь в себя чёртов ствол дерева.                    Некомфортно. Слишком много. Неприятно от слова совсем. Давление в животе такое, что лёгкие не могут набрать полный вдох, и Уилл застревает на полпути, пытаясь делать хотя бы крошечные глотки воздуха.              — Т-ш-ш… — успокаивающе шепчет Майк, поглаживая его бёдра. — Больно?              Это ещё мягко сказано.                    Уилл издаёт короткий саркастический хмык. Расправляет плечи, ищет хоть немного воздуха. Бёдра дрожат.       Нельзя паниковать. Ему может понравиться. У него были сны об этом. Просто нужно переждать эту часть.                    Уилл помог спасти мир. Он может позволить себе чёртов секс.              — Прикоснись ко мне.       Майк слушается.       Вот так намного лучше.              Когда боль понемногу отступает, он медленно опускается. Майк закатывает глаза, ресницы дрожат. Уилл застывает, дыхание сбивается от одного только вида: морщинки у бровей, вздымающаяся грудь, влажный блеск на искусанных губах. Каждый признак, шепчущий об удовольствии, хочется зацеловать.       Всё это в разы горячее, чем он когда-либо мог себе представить. Всё сразу — внутри, вокруг, в каждом миллиметре кожи, которая отчаянно пытается справиться с жаром.              Он дрожащим движением чуть приподнимается, и снова опускается. Это пронизывает горло так же, как и протяжный стон Майка, и Уилл повторяет. Пот стекает с виска по шее, и он опускается всё ниже, глубже, снова и снова.       Ему почти невозможно не напрячься от давления, когда он, наконец, полностью садится, прижимаясь всем телом, но лицо Майка — открытое, наполненное искренним и абсолютным изумлением — отвлекает его.             Ага. Значит, Майк любит секс. Обожает.              Он вцепился в одеяло до побелевших костяшек.              — Ты в порядке? — задыхается Уилл, пока подстраивается.                    Майк кивает, облизываясь.              Уилл гордится собой. Первый раз снизу — и он справляется. Или с ним справляются.                    Он собирается с духом и начинает двигаться. Взгляд Майка мгновенно прикипает к его бёдрам, тело сжимается. Ощущается… не очень. Уилл наклоняется вперёд, касаясь носами. Майк плавно цепляет нижнюю губу, слегка оттягивая в немой просьбе открыть рот, и когда Уилл слушается, язык юрко толкается внутрь.       Уилл быстро понимает: жжение утихает, когда движение попадает куда-то в середину — тянущее вверх, но одновременно скользящее назад.                    — Ох, блять… — вырывается у Майка, и обе его руки снова оказываются на бёдрах Уилла, подталкивая быстрее.                    — П-подожди… медленнее. Всё ещё больно.       — Прости… прости.       Он повторяет извинения снова, больше себе под нос, но хватку не ослабляет.       Ощущение перетекает из неприятного в странное, а потом просто в… заполненность. Уилл так сильно сосредоточен, что когда Майк снова обхватывает его член, чуть не вскрикивает от неожиданности. Майк громко стонет, ускоряя движения рукой.       Вдруг чувствовать Майка внутри становится наркотическим. Уилл подаётся навстречу руке, приподнимает бёдра, и ладонь Майка мягко, но настойчиво направляет его обратно, задавая свой темп. Из самой глубины медленно разливается густой, медовый жар.       Это безумие.       Глаза Майка закрываются. Сердце сжимается режущей болью. Уилл не хочет, чтобы он отводил взгляд. Представлял, что на нём не Уилл, доводящий его до пика. Он сразу же вплетается пальцами в кудри и тянет на себя.       Это приносит ему желаемое — внимание Майка снова.       Уилл хочет, чтобы он знал.       Знал, насколько много он для него значит.       — Хочешь поменяться? — голос Майка возвращает его в реальность. — Ты дрожишь.       Уилл действительно дрожит.        — Да…        Уилл осторожно слезает, морщась от хлюпающего звука, когда Майк выходит из него. Он устраивается перед Уиллом, и всё становится иначе — как тогда, когда они впервые разделись. Когда Майк оказывается сверху, Уилл понимает, что нужно раздвинуть ноги, и от этого громкое сердцебиение начинает отдавать в ушах.       Но всё равно не такое громкое, как тяжёлое дыхание Майка.       Он медленно раздвигает одну ногу, взгляд обволакивает изгиб бёдер, жадно скользя вниз. Потом так же осторожно разводит вторую, и Уилл думает, что его тело, возможно, могло бы выдержать сравнение с теми девушками из порножурналов, судя по тому, как Майк на него смотрит.       Уилл чувствует себя уязвимым, как никогда. Румянец заливает от щёк до самой груди. Он слегка ёрзает на месте, давая понять, что взгляд Майка не остался незамеченным.       Майк держит его, как золото, и его руки — горн, способный одним движением выковать из Уилла произведение искусства или раздавить. Уилл позволил бы. Он сам выбрал это. Теперь — до конца.       — Майк… — выдыхает он.        Майк, не сводя потемневшие глаза, берёт член в руку, приставляет, проводит головкой, размазывая влагу, и аккуратно надавливает. Словно сам не верил, что он может поместиться — единственная причина его нежности тут же исчезает, когда он плавным, инстинктивным движением входит полностью.       Новый угол разом вышибает весь воздух из лёгких Уилла. Майк начинает двигаться.       Уилл старается не думать о том, как сильно он себя предает, позволяя парню, которого любит всю свою жизнь, касаться его изнутри. Пользоваться им. Не придавать этому никакого значения, когда Уилл хочет, чтобы это значило всё.        Майк непрерывно кусает нижнюю губу. Глаза зажмурены.       — Хорошо? — выдыхает Уилл.       — Д-да… — выдавливает он, входя глубже, будто хочет подчеркнуть это, и Уилл проглатывает стон. — Даже слишком… Пытаюсь отвлечься. А тебе?       — М-м… — большего у Уилла не выходит.        Но Майка это не устраивает, и он останавливается.       — Тебе нравится или нет?       — Н-нравится… Продолжай.       — Каково это?       Он не может спрашивать это всерьёз. Уилл сейчас сорвётся. Но это Майк, поэтому он позволяет.       — Чувствую себя… заполненным.       — И всё?       Уилл всхлипывает, напрягается, толкает бёдра вверх, и Майк подаётся вперёд. Прижимает его ноги ближе к груди, выбивая из Уилла громкий стон.       — Д-да…       — Реально? Я слышал, это всё равно, что срать наоборот.       Хуже всего не то, насколько мерзко это звучит в контексте всей обстановки, а то, что это не так уж далеко от правды. Во всяком случае, именно так это ощущалось в начале.       — Ты это делаешь, чтобы продержаться дольше? — огрызается Уилл. — Целый, блять, разговор, пока твой член у меня в заднице?       — Ты… — Майк усмехается, замедляясь, и снова начинает двигаться. — Ты так материшься, когда злишься.       Только сейчас Уилл понимает, что всё это время был так поглощён и взволнован сексом с Майком, что почти забыл: это ведь просто Майк. Тот самый Майк, которого он знает почти всю жизнь — неловкий придурок, который слишком много раз случайно разбивал ему сердце.       Они трахаются, и он всё ещё неловкий придурок.       И Уилл такой лицемер. Он больше не может смотреть на Майка, но и вниз, туда, где встречаются их тела, тоже не может — его слишком накрывает от этого. Поэтому он закидывает руку на лицо, закрывая глаза, и старается не замечать липкого скольжения пота по коже. Вместо этого сосредотачивается только на одном: на том, как Майк двигается в нём.       — Эй… прости, — голос Майка ломается. — Прости, Уилл. Я не хотел всё портить.        Он что, плачет? Уилл не может смотреть. Не может.       — Ты не испортил, — выдыхает Уилл. — Мне… правда хорошо.       Майк замолкает, толчки становятся резче, глубже. Крепкая хватка на бедре смещается — рука Майка тянется, чтобы убрать ладонь Уилла с лица.       — Не уходи, — нежно говорит Майк. Его лицо искажается; он выглядит почти безумным от возбуждения, смешанного с отчаянием. — Не хочу, чтобы ты уходил.       Что?       — Не буду.       Майк наклоняется к нему ещё ниже, нависает сильнее — и этого хватает, чтобы угол изменился: теперь член упирается в то место, которое Уилл раньше вообще не чувствовал. Мозг мгновенно превращается в статический треск.       — Обещай.       Уилл пытается. Правда, пытается. Но каждый раз, когда бёдра Майка с силой шлёпают о его, выбивая из него рваные стоны, слова просто не собираются во рту.       Когда Уилл обхватывает свой член рукой, крик застревает в горле, превращаясь в сдавленный всхлип. Всё тело разом расслабляется, сдаётся. Так намного проще. Просто чувствовать. Просто растворяться в голосе Майка, когда их кожа соприкасается влажным, звонким шлёпком.       Не уходи. Не уходи. Не уходи от меня.        Это вырывается из Уилла, как будто у него нет выбора; оргазм накрывает внезапно, без предупреждения. Уилл стонет, выгибается всем телом, зажмуриваясь до ярких пятен, и белые капли ложатся на грудь, поднимаясь к шее, подбородку. Ничего подобного он никогда не испытывал: это ощущение рождается глубоко внутри, тянет, выжимая всё до последней капли, пока позвоночник не начинает ныть от сладкой ломоты.       Майк пожирает всё это взглядом, словно перед ним шоу, устроенное исключительно для него. Затем он подаётся вперёд до упора, прижимаясь плотнее, и из груди вырывается хриплый, надломленный стон. Бёдра толкаются ещё пару раз, прежде чем он тяжело падает сверху, прижимаясь всем весом.       В голове Уилла пустота — ни слова, ни образа, ни цвета. Сил нет даже пошевелиться. Боль остаётся на периферии. Существует только он и Майк. Ноги безвольно разошлись. Дыхание Майка обжигает шею, лицо уткнулось в подушку под его головой. Какое-то мутное количество минут они лежат совершенно неподвижно.       Уилл разлепляет глаза, когда Майк отстраняется. Он приподнимается на локтях и убирает со лба Уилла влажную прядь.       С любовью.       Словно под кроватью разверзается пропасть. Пустота касается пяток. Бёдер. Плеч. Эйфория, в которой он только что купался, мгновенно черствеет — застывает коркой и трескается.        Почему они не могут иметь это всегда?       Почему Майк не может хотеть его так же, как Уилл его хочет?       Почему Уилл оказался настолько слаб, что согласился на это?       — Уилл… — голос Майка пробивается к нему. — Почему ты расстроен?       Внезапно всё напряжение, что так долго копилось за глазами, даёт о себе знать: слёзы обжигают виски и стекают по ушам, впитываясь в подушку.       — Уилл, ну же. Поговори со мной.       Уилл качает головой. Садится и тут же жалеет об этом. Приходится опереться на руку, чтобы не упасть.        Майк следует за ним. Из него сочится беспокойство.       Ненужное беспокойство.       — Я устал. Нужно поспать.        — Нет, подожди… Что случилось? — Майк проводит рукой по щеке, стирая следы слёз. — Что я сделал не так?       На груди Уилла застывают липкие белые полосы. Возле губ. Вся нижняя часть тела ноет.       Спрятаться. Ему нужно спрятаться.       — Ничего. Было здорово.       — Ладно, очевидно, что нет, — он берёт Уилла за подбородок, несмотря на слабое сопротивление. То, как Майк смотрел, разбивало. — Уилл, останься. Спи здесь.       — Я просто хочу побыть один.       Уилл не узнаёт свой собственный голос.       — Не делай этого. Ты же говорил, что не уйдёшь.        — Прости. Это была ошибка.        — Почему?       — Я… я хотел…       — Чтобы всё было иначе? Я имею в виду, секс штука дикая. Бывает хорошо, бывает плохо. Я думаю, что было правда хорошо, но если для тебя нет, можем попробовать ещё раз. Или нет. Мы не обязаны—       — Я хотел заняться с тобой сексом, но да… Хотел, чтобы всё было иначе. Хотел, чтобы обстоятельства были другими.       Уилл сжимает руки на коленях, больше не в силах держать свои эмоции внутри. Все секреты выходят наружу.       — Я не понимаю.       — Я больше не могу так, Майк.       Чёрт. Он не хотел это говорить. Но теперь, когда слова вырвались, остановиться уже невозможно.       — Слишком больно, если это не настоящее. Я хочу, чтобы всё было по-настоящему.       — Это и есть настоящее, разве нет? — его рука скользит по шее Уилла. — Что ещё ты хочешь?       Внутри нарастает всхлип, застревая в горле.       Я хочу всего того, в чём ты сам себе не признаешься. Того, чего ты мне никогда не дашь.       — Мне нужно исцелиться. От всего, что произошло в Хоукинсе. От тебя. Это… это не исцеление. Это соль на рану. Я хочу встречаться. Исцеляться… с кем-то.       Молчание повисает между ними тонкой нитью. Майк не шевелится, только едва заметно двигаются мышцы на скулах.       — Я не знаю, смогу ли я… встречаться. Я встречался только с Оди. А с тобой всё ощущается… Зачем всё усложнять? Разве так не нормально?       — Нет. Нет, это не нормально. Это нездорово. Либо ты хочешь встречаться со мной, либо нет.       Вот. Он сказал это. Произнёс вслух самую поверхность раны.       — Ну, это слишком для меня, ладно? А когда ты так говоришь, я чувствую себя так, будто… будто делаю что-то не так. Будто предаю её, или… не знаю.       Когда Уилл резко встаёт, игнорируя ноющую боль в теле, Майк пытается его поймать, но промахивается.       — А целовать меня все эти месяцы, трогать, трахать — это было предательством по отношению к ней?       Это выстрел в упор.       Он уничтожает Майка. Разносит в щепки. И Уилл так сильно ненавидит себя за эти слова, что чувствует, как сам рассыпается в руины.       — П-прости. С меня хватит, Майк. Ты всегда смотришь на всё через неё, а мне в эту картину никогда не вписаться. И я не хочу. Я хочу, чтобы меня хотели за меня самого.        Уилл отворачивается, хватая футболку. Чувствует невыносимое желание прикрыться, но подавляет его. Майк и так видел всё вблизи. Это он оставил весь беспорядок. Пусть смотрит ещё раз. Пусть ему станет тошно.       — Уилл.       Его имя из уст Майка звучит как кандалы. Уилл игнорирует. Он больше не даст себя заковать.       Он собирает все вещи, и горячие слёзы возвращаются с новой силой.       — Мне нужно уйти. Я должен уйти. Ты… развлекайся в Хоукинсе с остальными. Я буду где-то неподалёку.       Когда он резко открывает дверь, впуская воздух, не пропитанный сексом, он делает паузу. На стене рядом с дверью — картина Тессальгидры; партия сражается, а Майк, с этим вопиющим гербом на щите, ведёт их.       — И закончи свою, блять, работу.       Он не осмеливается оглянуться.       Ни когда запирается в своей комнате. Ни когда собирает свои сумки и идёт к входной двери. Ни тогда, когда чувствует взгляд Майка из его спальни, прожигающий в нём дыры.       Если оглянется — может остаться.