supervoid

      Дверь не открывается. Почему запасной ключ не работает? Она не откроется. Не откроется—       Он сдаётся, бросает ключи в карман и бьёт кулаком по двери. Потом ещё раз. И ещё.       — Да заткнись уже! — орёт сосед из квартиры через две двери.       Уилл ударяет ещё раз, но кулак уходит в пустоту — на пороге стоит Джонатан, сонный, щурящийся, с торчащими во все стороны волосами и смятой пижамой.       — Уилл?        Джонатан всматривается в него, и всё удивление на его лице мигом испаряется. Сменяется тревогой. Ужасом.       — Заходи, — говорит он, пропуская Уилла внутрь.       Еле волоча ноги, Уилл вошёл в квартиру. Рюкзак и сумка соскользнули с плеч, тяжело ударившись о пол. Промокший до нитки, он замер на месте, пока с одежды продолжали стекать капли, образуя тёмные пятна на деревянном полу.       — Ты пришел сюда пешком? Ночью? Ты с ума сошёл?        Уилл ни о чем не думал. Не мог. Ему просто нужно было сбежать.        Лицо свело судорогой, но слёзы продолжают течь — такие крупные, что он почти слышит, как они катятся по щекам и плюхаются в лужицы у его ног.       — Поговори со мной. Что случилось?       Он устроил в квартире Джонатана полный бардак, да? Должно быть, он спал, хотя ещё не поздно. Уилл разбудил его.       — Я очень глупый, очень-очень глупый.       — Нет, не глупый. Ты не глупый.       Джонатан притягивает его к себе, заключая в крепкое объятие. Уилл позволяет, сам обнимает Джонатана в ответ — и вот уже ничего не сдержать. Всё вырывается наружу: вся боль, весь стыд, весь этот горький, саднящий ком, который он так долго прятал внутри.       — Такой глупый.       Слёзы, кажется, никогда не закончатся. Горло забито ими, нос заложен, тело ноет от всего того, о чём думать не хочется.       Джонатан начинает гладить его по спине, словно в попытке привлечь внимание.       — Сумка, Уилл. Что случилось с Майком?       Уилл напрягается, отстраняется. Качается на месте, пока дыхание постепенно возвращается в норму. Джонатан снова оглядывает его, и лицо моментально тускнеет.        — Что он сделал?       Слёзы хлынули с новой силой.       — Н-не только он. Я… я глупый.       — Ох. Ладно, слушай, я принесу тебе одежду, а ты пойдёшь в ванную и… приведёшь себя немного в порядок. Я постучусь, когда вещи будут ждать тебя, хорошо? Прими душ. Я принесу всё, что нужно. А потом поговорим.       Это план. Уиллу нужен план, и Джонатан дал его.       — Хорошо.       Ванная у Джонатана лучше, чем в его квартире, но ненамного. Подгнившая отделка облезла по углам, вентилятор гудит и клацает мотором, на бордовых стенах тянутся длинные потёки воды. Но полотенце пахнет точно таким же дешёвым стиральным порошком, который всегда использует мама, и от этого родного запаха в груди Уилла становится немного легче.       Он включает воду, и трубы начинают выть.              Зеркало в тёмных разводах. Отражение Уилла — чёртов кошмар. Как утопленный бродячий кот. Но слёзы подсыхают, и—       Зрение плывёт, чернота подкрадывается с краёв. Не может быть. На шее полоска засохшей спермы, которая каким-то образом пережила дождь.       Здорово. Нет, правда, просто замечательно.       Заметил ли Джонатан? Понял, что это? Можно Уилл уже просто умрёт?       Уилл собирает жалкие остатки воли, чтобы не разрыдаться снова. Снимает одежду и залезает в душ, несмотря на холодную воду.       Джонатан ждёт его на диване. Комната нисколько не изменилась с прошлой встречи; лампы освещают каждый угол, где стоят полки с винтажными камерами, на стенах висят фотографии, повсюду разбросаны листы с набросками раскадровок.       Уилл сидит в старой пижаме Джонатана.       — Я повесил твои вещи из сумки сушиться.       — Спасибо, — голос Уилла звучит так, будто он уже несколько дней мучается тяжёлым гриппом.       Джонатан опирается локтями на колени, сгорбившись над журнальным столиком. Одно колено подрагивает, руки сжаты в кулаки.       — Мне пойти и пристрелить его?       Уилл вздыхает.       — У тебя нет пистолета.       — Мне плевать.       — Нет, не надо в него стрелять.       — Он тебя… не принуждал ни к чему?       Уилл напрягается.       — Нет, всё было не так.       — Хорошо, — говорит Джонатан, но Уилл слышит невысказанное: «а как же тогда было?»       На удивление, слова выходят легко.       — Ты же знаешь, что я к нему чувствую… чувствовал.       Несколько этажей выше кто-то из соседей ругается. Приглушённые выкрики заполняют повисшую паузу.       — Да, знаю.       — И… то, что я сказал в Squawk.       — Да.       — А потом мы съехались.       — Да.       — Всё стало запутанным.       Джонатан молчит. Уилл переплетает пальцы. Продолжает:       — Чёрт. У меня же экзамены на следующей неделе. Что мне теперь делать? И мы собирались все вместе поехать в Хоукинс. Просто зависнуть у Майка дома, пока нет его родителей.       — Да, помню, ты говорил. До сих пор не понимаю, почему вы считаете это лучшим местом для встречи. Я не могу там находиться.       Он пытается отвлечь его, и Уилл позволяет.       — Потому что… не знаю. Дастин собирался заехать к маме, и мне кажется, мы могли бы создать там новые воспоминания… чтобы старые не были единственными.       Колено Джонатана перестаёт нервно подпрыгивать.       — Ну… это мило на самом деле.        Уилл пожимает плечами.       — Майк должен был меня отвезти.       — Так ты поедешь? Провести столько времени с ним в одной машине, а потом ещё и в Хоукинсе застрять?       — Я хочу увидеть всех остальных. Прошло столько времени. С начала учёбы… всё так хреново. Я не знаю, что случилось, когда мы съехались, — голос всё ещё хриплый после слёз. — Как будто мы оба вдруг стали чужими. Как будто нас там и вовсе не было. Майк просто… исчез. А я… я пытался жить дальше. Ходил куда-то, завёл друзей. Но каждый раз, когда я возвращался в квартиру и там был он, я… я даже не знаю. Я становился другим человеком.       Лицо Джонатана такое виноватое, что Уилл не может на него смотреть.       — Я должен был понять. Прости меня. Я думал, что всё нормально, когда мы встречались за кофе… все эти разы.        — Сначала и было нормально, но к концу осени… — Уилл прячет лицо в ладонях, вдавливая их так сильно, что перед глазами заплясали цветные пятна. — Майк просто… я даже не знаю, что произошло. Зимние каникулы. Я отменил все свои планы, он уехал домой, потом вернулся, и он был в ярости. Из-за меня. Из-за… Оди. И он начал говорить всякое, а потом просто поцеловал меня, и я ничего не смог сделать, потому что люблю его.        Всё выходит наружу.       Господи, Джонатан не заслуживает, чтобы на него вываливали эту сопливую историю.       Историю.       О нет.       Он только что рассказал Джонатану про Майка.       Грудь Уилла дёргается. Лёгкие пытаются схватить воздух, но застревают на рыдании. Он всё испортил. Выдал их секрет.       — Уилл. Дыши.       Уилл качает головой.       — Пожалуйста, никому не говори.       — Что? Я и не собирался.       — Нет, ты не понимаешь. Никто не знает. Я… я никому не рассказывал про нас. Про Майка.       — Хорошо, тише-тише… Слушай, тебе не нужно больше ничего говорить. Я всё понял, как только ты пришёл. Ты не сказал мне ничего такого, о чём я не догадывался, хорошо? Всё нормально. Господи, Уилл, ты же себя гробишь. Я чертовски волнуюсь. И до сих пор не могу поверить, что я молчал всё это время, хотя заметил. Заметил сразу, как только ты сказал, что встретил кого-то. Прости меня. Прости, — Джонатан кладёт руку ему на плечо, прижимая к себе. — Давай просто остановимся, хорошо? Ты сказал, что он не обижал тебя, и я тебе верю. Не обязательно продолжать прямо сейчас. Это может подождать до утра.       Уилл больше не произносит ни слова. Когда Джонатан убеждает его хотя бы попытаться отдохнуть, он отвечает только кивками или покачиваниями головы. Он не верит, что сможет уснуть, но стоит сомкнуть веки, и всё тело наливается камнем под одеялом, которое Джонатан заботливо накидывает на него.       Просыпается он почти в полдень, и первым делом видит Джонатана, сидящего у его ног на диване. Запах подгоревшего кофе мягко просачивается в сознание. На секунду это отвлекает, пока вчерашняя ночь не обрушивается и бесследно не уничтожает в голове всё остальное.       — Только не говори, что ты собираешься сидеть тут весь день и сторожить меня, — бормочет он, забираясь глубже под одеяло.       — Не буду. У меня позже планы.       Звучит не слишком убедительно. Уилл старается не замечать, как в животе снова скручивает — голод поверх чего-то знакомого. Чего-то, что он давно не ощущал настолько остро.       Это чёрная дыра.       Джонатан вздыхает. Он не брился уже несколько дней. В студии почти нет света. Квартира размером с пятак и пахнет примерно так же из-за всех этих открытых труб под потолком.       — Майк звонил утром. Спрашивал, здесь ли ты.       Весь мир Уилла дрожит, сжимаясь в один огромный тугой узел под солнечным сплетением.       Что ещё? Что он сказал? Не выдал ли чего? Как отмазался? Как звучал? Был ли расстроен?       — И всё?       — Ну… да, получается.       — Что ты сказал? — над головой тикают латунные часы, за дверью раздаётся топот соседа. Уилл садится, прислоняясь к подлокотнику. — Что именно ты сказал?       — Что ты в порядке, — в голосе Джонатана редкая, сдержанная ярость. Если он так же разговаривал по телефону, то чёрт, Майк точно понял, что Джонатан в курсе всего, и… — И всё. Сказал, что ты в порядке и что, скорее всего, скоро позвонишь, но сейчас спишь и тебе нужно разобраться с делами.       Откровенный ужас, должно быть, проступил на лице Уилла, потому что Джонатан продолжает:       — Клянусь, я был максимально осторожен. Ничего… не сказал.       — Но он не дурак. Он поймёт, что я примчался сюда сразу после того, как—        Блять.       — Наверное. Он звучал довольно взвинчено. Типа, совсем не нормально.       Мысль о том, что Майк так расстроился после того, как Уилл ушёл, должна приносить удовольствие — и приносит, совсем немного — но Уилл всё равно беспокоится за него.       — И всё?       — Да… — Джонатан проводит ладонью по лицу. — Можно я скажу кое-что?       Уилл подтягивает колени к груди, обхватывая их руками. Потом кивает.       — Хорошо. Я думаю, тебе не стоит ехать в Хоукинс, пока ты не будешь готов. Тебе нужно время для себя. Съезди к маме. Она по тебе скучает. Хоппер тоже.       — Ты им звонил?       — Нет, на самом деле нет. Но она звонит мне столько же, сколько тебе, и конечно же, половина наших разговоров вращается вокруг того, как у тебя дела.       В его голосе нет горечи, но Уилл знает, что она в нём есть. С того самого дня, как он пропал, в маминой голове Джонатан всегда оставался на втором плане. Это несправедливо. И Джонатан никогда, никогда не был с ним груб из-за этого, хотя Уилл думает, что он имел полное право.       Но в последнее время между Джонатаном и мамой всё начало налаживаться.       — Ладно, — только и говорит Уилл.       Джонатан поднимается, идёт через всю студию к крошечной кухне и возвращается с дымящейся кружкой. Кофе чёрный как ночь и такой кислый, что щиплет нос даже на расстоянии.       — Оставайся сколько хочешь. Но правда, я думаю, тебе стоит уехать отсюда как можно подальше. Хотя бы ненадолго.

—

      Уилл возвращается в квартиру лишь один раз, чтобы забрать свой финальный арт-проект. Он специально подгадывает время под экзамен, на который знает, что Майк обязан явиться в понедельник.       Он не помнит, как оказывается внутри; всё происходит на одном гигантском задержанном вдохе, ведь он не может вынести даже слабый запах одеколона Майка, или то, что он мог приготовить себе на завтрак, или—       Он успевает выскочить с проектом. Не доделывает его — просто сдаёт, говоря преподавателю, что согласен на снижение оценки за то, что пропустит критику в конце недели.       Приходит на свои экзамены. Сдаёт их. Благодарит все высшие силы за то, что большинство из них совпало с экзаменами Майка, и к полудню вторника Уилл наконец оказывается свободен.       Он звонит Макс и говорит, что не приедет в Хоукинс. По крайней мере, не сразу.       Джонатан организует ему машину, и они прощаются объятиями, от которых ребра трещат одинаково сильно у обоих.       Мама, хоть и Уилл звонил ей накануне тем же вечером, встречает его взглядом испуганной лани, едва он выходит из машины, словно не верит, что он действительно здесь. Она выбегает с крыльца их с Хоппером двухэтажного коттеджа, который кое-как скрывают редкие деревья. Между ними и соседским участком стоит гниющий сарайчик с инструментами, а во дворе ржавеет старый трейлер от прежних хозяев.       Это не особняк на берегу, но до воды недалеко. Воздух отдаёт солью и йодом.       — Уилл!       Та же одежда. Та же стрижка. Та же мама. Уилл сворачивается в её объятиях, как помятое оригами, и глубоко вдыхает. Вся боль последних дней мгновенно утекает в руках матери.       Она не засыпает его вопросами. Кажется, даже боится спрашивать, хотя он ничем не даёт повода для этого. Они тянут время за домашними делами, пока Хоппер не возвращается поздно вечером. Готовят простой ужин: спагетти с луком, сосисками и всем остальным, что попадётся под руку. На гарнир берут горошек из микроволновки.       Вкус детства Уилла.       Проходит следующий день.       Джонатан звонит и просит передать Уиллу трубку. Говорит, что вчера вечером Майк приходил к нему домой, и Джонатан сказал ему пока оставить Уилла в покое.       И всё. Никаких подробностей, от которых можно было бы занервничать, но Уилл всё равно хочет на него наорать. Хоть он сам и не хочет видеть Майка, в груди бурлят нелепые потоки зависти: Джонатан видел его вчера, а Уилл — нет, с той самой ночи.       Ещё один день проходит в мечтах о том, как Майк появляется здесь, в Монтоке, и выдаёт Уиллу большую речь обо всём, что пошло не так.       Майк не появляется.       Проходит неделя.       Уилл гуляет по пляжу. Слушает волны. Постоянно потеет сквозь две футболки, которые он взял с собой, поэтому приходится всё время их стирать.       Где-то между стирками Уилл признаёт, что, возможно, у него есть несколько проблем.       Самая главная — он плохо к себе относится.       Уилл знал, что не должен был поддаваться Майку. Мог сказать «нет» в любой момент, но говорил «да» снова и снова. Не потому что слабый — нет, это неверный подход так думать.       Уилл говорил Майку «да», потому что хотел его. Всегда хотел. И когда Майк сам себя предложил, Уилл почти не колебался — столько лет он голодал и всегда себе отказывал. В темноте между мерцающими огнями Нью-Йорка, где остались только они вдвоём и бесконечное горе… Как только перед ним возникла возможность хоть как-то заполучить Майка, выбор стоял между тем, чтобы сдаться голоду или погибнуть под натиском всей его жизни; он не справлялся с горем, тягой, тайнами, с подавлением собственного желания, когда прямо перед ним стоял живой мокрый сон, обещающий хоть что-то хорошее, хоть какую-то передышку от призрачного дома, в котором он бродил.       Уилл хорошо знаком с голодом. Поэтому сорвался так быстро и позволил себе попробовать.       Больше он так не может.       Проходит дата, когда они вместе с Майком должны были бы поехать в Хоукинс.       На углу крыльца висит паутина. Мама, наверное, ещё не заметила; Хоппер точно никогда не заметит, и Уилл оставляет её. Паук никому не помешает.       Он покупает новый скетчбук только для того, чтобы нарисовать, как паутина переливается утренней росой, ловя первые лучи рассвета в своём тонком, искусном плетении.       Рисует пейзажи. На следующий день делает быстрые наброски туристов на пляже и богатых владельцев летних домов, а затем — маяк, напоминающий ему о черноволосом мальчике с выразительным лицом, который живёт в его снах почти всю жизнь.       — Милый.       Он вздрагивает, отрываясь от последнего рисунка. Мама стоит в нескольких шагах, залитая тёплым светом крыльца. Спина ноет из-за того, что с полудня он сгорбился на шаткой скамейке с выцветшей от солнца подушкой, которая, наверное, пережила слишком много ураганов. Закат уже несколько часов как ушёл за горизонт, сверчки поют из высокой травы неподалёку.       — Привет.       Она улыбается, и словно годы исчезают с её лица. Мягко кивнув в сторону двери, говорит:       — Тебя к телефону.        Уилл чуть не роняет карандаш, но ловит его, с трудом удерживая в кулаке.       — К-кто?       — Вежливая, но очень злая девушка, требующая объяснить, почему ты не звонишь.       Внутри дома Уилл сворачивается в кресле, прижимая трубку к уху.       Голос Макс лишь немного резче обычного.       — Знаешь, когда ты сказал, что не приедешь, я почти не поверила, но потом этот тупица заявил, что приедет без тебя.        Значит, Майк правда поехал.       — Я ещё могу приехать.        — Когда? Без тебя такой отстой.       Уилл почти улыбается.       — Не знаю. Скоро.       Макс вздыхает.       — Ты ведёшь себя странно. Я переживаю. Лукас тоже. Он просто слишком зажат, чтобы сказать это по телефону, но я уверена, что он скажет всё лично, типа, положит руку тебе на плечо или что-то в этом духе.       Уилл выдыхает смешок.       — От него другого и не жду.       В этот момент Хоппер врывается в дом. Мама зовёт его из кухни, пока он ругается:       — Эти хреновы студенты разносят всё к чертям! Местные звонят целый день из-за вечеринок на пляже, и становится только хуже—       Уилл перестаёт его слушать.        С другого конца линии слышится шорох.       — Слушай, я не знаю, что происходит, но знаю, что это связано с Майком.       — Эм, я не—       — Даже не пытайся мне лапшу вешать. Он тут, как бы.       Уилл сильнее сжимает трубку.       — Погоди, он уже приехал? Он же должен был где-то заночевать.       — Ага, приехал час назад. Я дождалась, пока он пойдёт в душ, потому что он любопытный придурок.       — М-м…       Это прозвучало совсем не нормально. Голос Уилла ломается.        — О да. Он выглядит так, как будто умер, а потом его кто-то выкопал и воскресил. Ни о чём не говорит. Ни слова о том, почему тебя с ним нет. Сказал только, что ты у мамы, что собственно и так ясно, и всё.       Он не знает, что может сказать. Что должен сказать. Только правда её устроит, но Макс, наверное, пойдёт ему навстречу — она отлично чует, когда ситуация по-настоящему хреновая. Макс терпеливо ждёт, пока Уилл наконец произносит:       — Мы… поссорились.       — Твоё красноречие поражает.       Мама отвлечена в прачечной на другом конце кухни, в то время как на плите закипает вода. Хоппер суетится в спальне за углом. Уилл крутит на пальце торчащую с подлокотника кресла нитку.       — Ну, я не могу сказать большего, не рассказав при этом всего.        — Значит, ты отдалился.       Это утверждение, не вопрос.       — Прости.       — На месяцы.        — Знаю. Прости.       — И это из-за Майка.       — Не… не всё из-за Майка.       — Что он сделал? Я знаю, что это не может быть твоей виной.       — Нет, ладно, давай не будем во всё это вдаваться. Неважно, что произошло, это между мной и ним, а вам стоит хорошо провести время вместе—       — Без тебя всё совсем не то. Я не давлю, но мы все хотим, чтобы ты был здесь.       Уилл медленно выдыхает, пытаясь прогнать жжение за глазами. Он так хочет ей рассказать. Так сильно хочет. Но не может. Просто ещё глубже проваливается в кресло.       — Если я приеду, всё полетит к чертям. Это будет неизбежно, ужасно и всё испортит.       — Господи, всё настолько плохо?       — Хуже.       Мерное дыхание Макс убаюкивает его, принося покой с каждой проходящей секундой. На фоне Лукас и Дастин о чём‑то возбуждённо спорят.       — То, что тебя не будет, тоже всё испортит. Думаю, все бы согласились.       — Макс—       — Это правда. Принимай.       — Боже, хорошо.       — Так что лучше тащи свою задницу сюда. Я прослежу, чтобы Майк не устроил нам депрессию в стиле Иа-Иа.       — Нет, ничего ему не говори—       — Поздно, он уже вышел из душа.       — Макс! — Уилл почти рявкает.— Я серьёзно. Я приеду, когда сам решу. Пожалуйста, не надо.       — Ладно, — говорит она окончательно, но с лёгкой настороженностью. — Скажу Лукасу, что ты приедешь. Он конечно разболтает за полсекунды, но от него это будет звучать лучше.       Уилл с огромной неохотой отвечает:       — Ладно.       Молчание. Мама стоит у плиты.       — Ты точно не хочешь поговорить об этом?       — Не могу.       Когда минуту спустя они прощаются, по голосу Макс слышно, как хорошо она понимает, насколько Уилл серьёзен. Это приносит немного облегчения, но одновременно разворачивает ту самую чёрную дыру так широко, что он вот-вот в неё сорвется. Потому что если она знает, и он приедет, и Майк будет там — да, всё действительно полетит к чертям, как он и сказал.       Уже и так тяжело держать всё в секрете, когда мама вьётся вокруг него, словно он птенец, только что выпавший из гнезда, и одним своим присутствием умоляет рассказать ей, что его гложет.       Покой мог продлиться недолго.       За ужином, под ярко-жёлтым плетёным абажуром, Хоппер хмыкает, вытирает рот салфеткой и одним ударом молота разносит нервы Уилла в клочья:       — Ну так что там Майк натворил?       Вилка Уилла с пронзительным скрежетом царапает тарелку.        — Что?       Мама замирает с набитым ртом, взгляд мечется между ними.       — По телефону ты сказал, что всё не только из-за Майка, что это между вами двумя. Просто интересно, — Хоппер говорит небрежно, но в глазах у него хищный блеск, вынюхивающий проблему.       — Не знал, что ты подслушивал.       Уилл заставляет плечи опуститься, они сами поползли к ушам от слов Хоппера.       — Я был в спальне. Услышал ваш разговор. Немного забеспокоился.       — Подслушал.        — Нет, подслушивать это, когда поднимаешь вторую трубку наверху—        — Можно не надо? — вмешивается мама.       — Не знаю, Джойс. Я просто волнуюсь.       — Да, я тоже, но он не обязан всё нам рассказывать, если не хочет.       — Ну, он приезжает после того, как мы месяцами не общались—       — Он имеет полное право держать всё при себе—        — Что-то не так, и я просто пытаюсь разобраться—       — Я вообще-то тут, — они переводят глаза на Уилла. — На самом деле никому не нужно знать, что произошло. Я расстроен. Мне нужно было пространство. Я приехал в гости и было хорошо, но я собираюсь ехать в Хоукинс, как и планировалось весь семестр, и буду весело проводить время с друзьями. Этого достаточно?       Они продолжают молча смотреть. Уилл вдруг чувствует себя очень маленьким и очень грубым.       — Я… простите. Я знаю, что нарушил ваши планы, и я правда благодарен, что вы меня пустили.       — Милый, — говорит мама. — Это твой дом тоже. В любое время, когда тебе нужно. Не извиняйся.       Тёплая сухая ладонь ложится поверх его сжатого кулака на салфетке. Кожа у неё более шершавая, чем он помнил. На пальце поблескивает кольцо.        Хоппер откашливается.       — Она права. Никогда не думай, что тебе здесь не рады, просто потому что ты скоро станешь большой шишкой в городе.       Уилл лежит без сна той ночью, представляя звуки города. Он скучает по нему — по небоскрёбам, по ощущению, что там он не в своей тарелке, хотя знает, что это всё в голове, что на самом деле он для городской жизни и создан. Здесь, в маленьком городке, он не чувствует себя чужим, но в душе сидит упрямое чувство: маленький город — не то место, где ему суждено быть.       Перед тем как уснуть, он наконец позволяет себе подумать об этом — о той мысли, что подкрадывалась к нему с самого приезда в Монток и которую он до сих пор гнал от себя. Но теперь, когда Майк внезапно начинает двигаться по доске, Уилл сдаётся и признаёт её. Майк проехал весь путь до Хоукинса. Он там, в том самом доме, где прошло всё его детство. Майк снова ощущается реальным. Достаточно реальным, чтобы Уилл подумал:       Майк мог позвонить. Он знает, где Уилл, но не звонит. Мог бы, но не стал.        Потому что так уж всё сложилось. И, наверное, так будет между ними всегда.       Поэтому Уилл поедет в Хоукинс и скажет Майку, что им пора поставить точку. Не важно, придётся ли ему выложить все свои чувства, чтобы Майк наконец-то всё понял, или они дотянут до крупной ссоры, после которой останется только расторгнуть аренду — Уилл пока не знает.       Но он знает, что сможет сделать это, потому что так больше продолжаться не может.       Прозрение, острым резцом вонзившееся прямо в сердце.       Он покупает билет в один конец до Индианы.       К моменту посадки самолёта он опоздает почти на три дня. До дома Уилеров он доберётся ещё позже. По словам Макс, родители Майка утром уехали — повезли Холли в летний лагерь.       Перед тем как отпустить его в аэропорт, мама обнимает его так крепко, будто хочет выжать из него всю жизнь, и говорит:       — Пожалуйста, не уезжай, если не чувствуешь, что готов. Мы будем ждать тебя здесь.       Ещё один выбор. Он может остаться и утопать в жалости к себе, пропустив, возможно, последний раз, когда они все вместе соберутся в Хоукинсе, или поехать и рискнуть выгореть, как угасающая звезда, но зато встретиться с Майком лицом к лицу.       Больше никакого избегания.       Он зарывается лицом в её волосы.       — Я буду в порядке. К тому же, я не хочу всё пропустить.       Проходить на посадку ощущается как занимать место на собственных похоронах. Но он выдержит это. Уилл хочет всё исправить, если Майк тоже этого хочет. А если нет — он посмотрит ему прямо в глаза и отпустит навсегда.

—

      Уилл ненавидит летать. Первые пять минут он старается убедить себя, что ему нравится. Безуспешно. Определённо точно ненавидит.       Но это ничто по сравнению с тем, как он ненавидит стоять сейчас перед входной дверью Уилеров. Он мог зайти через боковую дверь. Мог обойти сзади, спустившись по холму к двери подвала. Скорее всего, они все там.       Машина Майка припаркована за машиной Лукаса на длинной подъездной дорожке.       Он готов. Он сможет.       Сколько он уже стоит здесь?       Его взгляд прикован к двери, к её облупившейся краске и мелким трещинкам, проступающим от погоды.       Если дом Майка — книга, Уилл может прочесть в ней всю свою жизнь по главам.       Запах ковра, о который он столько раз обдирал коленки, играя с игрушками много лет назад. Скрип лестницы, когда он мчался вверх на четвереньках — энергия била через край, и это делало его быстрее; ему нужно было быть быстрее, ведь Майк уже хихикает совсем близко, гонится, наступая на пятки, и грудь Уилла разрывается от дикого, безудержного счастья. Звуки спящего дома — шорох и тихое сопение тех ночей, когда во время ночёвок он никак не мог устроиться поудобнее.       Как он признался Майку в ту самую ночь, что на кубике выпала семёрка, а затем его забрали в Изнанку. Как целое лето после одержимости, он провёл в его подвале — мокрый от пота, мечтая, чтобы кондиционер работал чуточку лучше, но никогда не жалуясь, ведь жара означала, что он снова стал самим собой.       Как вернувшись из Леноры, он жил здесь, в этом доме, задыхаясь от собственного желания; полтора года схождения с ума от вины, тоски и сомнений — потому что Майк был везде. Во всём. В каждом утре и каждой ночи. В каждом «привет» при пробуждении и каждом «спокойной ночи» перед сном.       Уилл никогда не поймёт, как он вообще мог думать, что переживёт совместную жизнь с ним в квартире в Нью-Йорке. На самом деле он и не думал, что переживёт. Часть него хотела, чтобы всё пошло наперекосяк. Тогда бы он наконец получил настоящее отвержение, и смог бы закрыть эту главу навсегда, зная, что они всё равно останутся друзьями.       Но быть так близко — находиться в этой затягивающей середине, когда Майк достаточно близко, чтобы прикоснуться, но никогда не позволять себе этого… Уилл молчал и про себя удивлялся, когда Майк сам завёл разговор о том, чтобы съехаться. Он зарыл эту мысль вместе с остальными тайнами и подавил в себе ту мерзкую часть, которая хотела ухмыльнуться. Бросить Майку долгий взгляд. Покормить зверя внутри себя. Поухаживать за синяком, которым была его любовь к нему.       После этого и всего, что между ними было — забавно, что при мысли о доме в голове возникает только подвал Майка.       Только теперь всё взрывается у них обоих прямо в лицо.       Ручка входной двери дёргается с той стороны, и Уилл успевает осознать это менее чем за секунду, прежде чем дверь распахивается.       — Слава Богу, мы думали, ты умер, — Дастин с широкой улыбкой влетает в Уилла, обхватывая его руками, и Уилл прижимает его к себе. — Ребята! Он здесь! — кричит Дастин ему прямо в ухо.       Уилл отшатывается.       — Чувак.       Он едва переступает порог, как Макс бросается на него. Обычно она не любит обниматься, но с тех пор, как они не виделись, прошла целая вечность.       — Я скучала.        — Я тоже.       Макс отстраняется с умоляющим взглядом.       — Ты пугал меня.        За её спиной появляется Лукас.       — Я почти поверил, что ты вампир и просто притворяешься собой какое-то время. Подозрительно тихий.       — Слишком был занят поеданием канализационных крыс.       Лукас сжимает его в крепких объятиях.       Часть той чёрной дыры внутри Уилла разворачивается вспять, и из пустоты начинает появляться нечто.       Хорошо быть с ними. Он должен был приехать раньше. Только вот—        Уилл чувствует его раньше, чем видит.       Это длится уже месяцы — то, как он ощущает Майка в пространстве. То, как его тело рассекает молекулы между ними, заряжая самый быстрый и точный путь к прикосновению. Уилл думает, что это последствия того, что он знает тело Майка, а Майк знает его — снаружи и внутри. Теперь он измеряет расстояние между ними так же естественно, как определяет время по положению солнца в небе.       Кровь вспыхивает от запаха его дешёвого дезодоранта и кожи, от вибрации голосовых связок, от воздуха, входящего и выходящего из его груди.       Живой. Живой. Живой — и так близко.       Уилл старается вести себя нормально, когда Майк появляется в просвете между перилами на повороте лестницы. Он замирает у ступеней — неподвижный, размытый силуэт на краю бокового зрения, прямо за спиной Лукаса, который всё так же болтает без умолку с Дастином.       Он просто… стоит.       Под глазами залегли тёмные следы бессонницы. Лицо осунувшееся, скулы острее и резче, чем обычно, полные глубоких теней. Челюсть то сжимается, то расслабляется.       Майк смотрит на него так, будто уже несколько дней живёт без лёгких, и они спрятаны где-то у Уилла, тщетно борются, пытаясь выполнять свою простую работу: вдох и выдох. Ему лишь нужно забрать их, и он снова сможет дышать.       Ужасно. Вот, как он выглядит.        Все затихают.       Красные, потрескавшиеся губы размыкаются, жадно ловя первые слова, которые они произносят друг другу почти за две недели — с той самой ночи, когда их тела были одним целым.        — Как в Монтоке?        — Терапевтично.        Слово пересекает расстояние и хлещет Майка по лицу.       Макс, Лукас и Дастин переминаются с ноги на ногу, носки шуршат по полу в прихожей.       — Это хорошо, — говорит Майк, неловко заправляя прядь волос за ухо. — Рад за тебя.       Внизу тихо гудит телевизор с каким‑то фильмом на фоне.       — Чёрт, ребят, вы тоже это чувствуете? — театрально вздрагивает Дастин. — Этот ледяной ветер… Б‑р‑р, — Лукас бьёт его по руке. — Что, только я? Ладно, круто.       Макс хлопает входной дверью.       — Вы двое, — она поочерёдно тычет пальцем в Уилла, потом в Майка. — Не портите эту поездку своей хернёй. И так тяжело сюда вернуться, так что давайте хотя бы попробуем получить от этого удовольствие. Потому что я не вижу, чтобы мы когда-нибудь ещё добровольно согласились сюда приехать, когда у нас есть куча других мест, где можно провести время без ретравматизации.       — Поддерживаю, — говорит Лукас. — Красиво сказано.       — Заткнись.       — Извини.       — Меня устраивает, — говорит Уилл. — Без херни.        — Вот и прекрасно, — говорит Дастин. — А теперь вперёд. Никаких светских разговоров. Я хочу знать всё, что происходило в ваших жизнях, прежде чем мы станем очень пьяными и грустными. Уилл, будь добр, — он жестом указывает мимо Майка, приглашая спуститься вниз.       Но Майк стоит прямо на его пути, преграждая путь на кухню.       — Куда мне положить вещи?        Уилл поднимает свою небольшую сумку — ту самую, которую паковал в ту ночь, когда бежал из их квартиры. Дайте ему любую комнату. Любую. Только бы у него появился предлог уйти, перевести дух в одиночестве, а потом вернуться.       — Вниз, — говорит Дастин. Как Уилл каждый раз мысленно проклинает себя? — Вам, ребята, повезло, что мама сегодня выпустила меня из-под надзора. Вы моё единственное оправдание.        И вот здесь он должен был бы продолжить свой подшучивающий тон и улыбку, пройти мимо Майка, свернуть за угол и спуститься вниз.       Но Уилл понимает, что ему нужно сделать огромный вдох, чтобы хоть как-то сдвинуться с места.       Он делает несколько шагов.       Майк всё ещё стоит на его чёртовом пути. Уилл смотрит на его кроссовки и ждёт, когда он отойдёт в сторону, но тот будто врос в пол.       Он приятно пахнет. Сном и тёплой кожей. Как будто сегодня ещё не мылся. Чуть вспотевший.        Уилл чувствует, как рот наполняется слюной одновременно с тем, как в глазах начинает щипать.       — Ты что, блять, мостовой тролль? — Макс подходит сбоку и машет рукой перед лицом Майка. — Двигайся, придурок, — и толкает его плечом, проходя в кухню.       Уилл следует за ней, как по течению, затаив дыхание.       Подвал, как ни удивительно и как ни грустно, остался точно таким же, каким они его покинули. От приоткрытой двери ванной тянется слабый, но достаточно въедливый, чтобы впитаться в ковёр, запах плесени. На столе стоят нераспечатанные бутылки с алкоголем и чипсы.       Уилл слышит шёпот Лукаса у верха лестницы.        — Ты ведёшь себя странно. Прекрати.        Уилл кидает свою сумку в угол. Сердце болезненно сжимается при виде пустого места на книжной полке — там, где раньше стояли их общие с Майком папки. Теперь они обе находятся в их квартире.       — Я не веду, — шепчет Майк.       Макс плюхается на диван.       — Ведёшь, — говорит Дастин, спускаясь по ступенькам. — Ладно, народ, погнали?       — Пи-и-ицца! — улыбается Лукас.       И будто они снова дети. Время между прошлым и настоящим исчезло. Они снова надевают старые версии себя, как тесные пальто, давно жмущие в плечах. Уилл сидит между Макс и Дастином. Лукас на полу. Майк в кресле сбоку.       Когда язык Уилла наконец перестаёт ощущаться как бетонная плита, он находит в себе голос и нужные слова — ровно настолько, чтобы хотя бы формально участвовать в разговоре. Они уже всё обсудили без него, но «самые сочные подробности» приберегли специально к его приезду.       Майк тоже получил намёк. Его тексты? О-о, это тайна за семью печатями. Даже Уилл не в курсе? — спрашивает Лукас, и Уилл качает головой. Ничегошеньки не слышал.       Что они будут делать завтра?        Они точно не смогут выдержать такого перерыва между встречами. В следующий раз все поедут к Макс и Лукасу.       Стив встречается с Нэнси, Джонатаном и Робин чуть ли не каждый месяц. Какого чёрта они так не могут?        Уилл, ненавижу, что ты заменил меня этой таинственной девушкой.       Господи, я бы никогда тебя не заменил.       Она на самом деле крутая, — вмешивается Майк. — Вы бы поладили.       Они обсуждают спонтанную кампанию D&D, но быстро отказываются от этой идеи.        Может, все они слишком отчаянно хотят почувствовать, что времени не прошло вовсе. Что даже после всего, что произошло, они могут вставить новые воспоминания в те пробелы, которые у них отняли в детстве.       Может, поэтому всё кажется таким неправильным.       А ещё потому что Майк прожигает взглядом его щеку, как чёртов Терминатор, отчего кожа начинает гореть, а сердце безостановочно колотиться.       Как только привозят пиццу, Уилл вызывается открыть дверь — первый глоток прохладного воздуха, прежде чем снова окунуться под огонь глаз Майка.       Горячие куски пиццы разлетаются со всех сторон. Уилл хватает свой и усаживается на полу, скрестив ноги. Майк берёт последний кусок и медленно появляется за его спиной, садясь совсем рядом.       Уилл больше не может откусить ни кусочка. Он впивается глазами в знакомый волнистый рисунок дерева под толстым, исцарапанным лаком стола.       Звуки жевания и глотания становятся громче. Дастин рассказывает короткую историю про девушку из своего университета — ничего такого, что требовало бы ответа. Просто заполнить пустоту.       Почему он сел рядом?       Почему сейчас, после всего?       Почему не позвонил?       Почему теперь, когда знает, чего Уилл хочет, а чего нет? Когда знает, что Уилл думает обо всём этом — о том, что между ними было, об Оди, о нём самом?       Нужно было оставить телевизор включённым. С тишиной приходят призраки.       Да, будто они снова дети. Только вот ничего уже не так, как раньше, и Уилл почти скучает по угрозе апокалипсиса — ведь по крайней мере тогда у него всё ещё были они, и единственное, что было сломано — это он сам.       Чёрная дыра беззвучно раскрывается над коробками с пиццей, тянется к четырём углам стола, поглощая свет в бесконечную тьму. Любое резкое движение — и она разверзнётся ещё шире, и все просто соскользнут в её пасть.       Если провалятся разом, может, тогда закроется та брешь в пространстве-времени, которую оставила после себя Оди.       Тепло обдаёт его бедро, и все мысли Уилла, прихрамывая, возвращаются обратно в тело. Колено Майка касается его, прижимается сильнее. Пульс бьётся внутри, как пушка — взрывается до кончиков пальцев, гремя в горле. Это прикосновение удерживает его в настоящем и одновременно пугает. Уилл чуть сдвигается, оставляя между ними тонкую полосу расстояния, и движение становится слышимым. Три пары глаз тут же ловят его.       — Так… — тянет Лукас. — Кто-нибудь ещё чувствует себя супер депрессивно?       Хор кивков и согласных бормотаний.       — Нам нужно отвлечься, — говорит Макс.       — Поиграем? Напьёмся? — добавляет Дастин.       — Да, — говорит Лукас. — Или можем обсудить, какого чёрта у вас происходит.       Неважно. Пульс Уилла перестаёт существовать вовсе.       Майк замирает полностью.       — Боже… — выдыхает Макс.       — Нет, подождите, это отличная идея, — говорит Дастин.       — Это не наше дело!       — Они делают это нашим делом.       — Ага, — говорит Лукас. — Они пропадали все эти месяцы, потом появились, а теперь будто снова пропали. Чертовски сложно не строить догадки—       На лице Макс отражается ужас, когда она видит, как Уилл отключается. Она бросает взгляд на его главный источник проблем прямо сейчас. Обратно к Уиллу. Снова к Майку.       Макс открывает рот, наверное, чтобы разнести Лукаса и Дастина по косточкам, но Майк опережает:       — Эй. Эй! — все затихают. — Давайте без этого. Это между нами. Это… личное.       Дыхание Майка касается шеи Уилла — он смотрит прямо на него, говоря это.       Он уже слишком близко. Когда он успел подвинуться?       — Мы разберёмся, — говорит Уилл, обращаясь только к Макс. В основном потому, что смотреть на реакцию остальных невыносимо, и ему важно успокоить хотя бы её.       Они делают вид, что отпускают тему, пока расставляют игры и открывают бутылки. Уилл держится подальше от крепкого алкоголя.       Майк кружит за ним, всё время держась рядом, словно прирос к Уиллу и стал его тенью. Где бы ни оказался Уилл, Майк оказывается неподалёку. Когда Уилл наклоняется в одну сторону, Майк уже собирается последовать за ним, но вовремя себя одёргивает.       Как же дерьмово он справляется с тем, чтобы держать всё в тайне.       Чёрная дыра расширяется. Уилл уже готов нырнуть в неё сам.       Хуже всего то, что сейчас ему больше всего хочется просто лечь и уснуть, как в те ночи, когда Майк украдкой приходил в его комнату и прижимал к себе, успевая поймать ночные кошмары, прежде чем они проникнут в его сны.       Только Майк сейчас здесь, и между ними целая пропасть, и Уилл должен был спать в подвале, но они все тут, и он не может просто забиться в угол—       Уилла сейчас стошнит.       Господи, он чувствует себя двенадцатилетним.       — Мне нужно воды, — хрипло говорит он, и все наблюдают, как он встаёт и тяжело идёт по лестнице, шаг за шагом чувствуя, как температура падает, когда он оказывается на первом этаже.       Он берёт стакан, наполняет его водой из-под крана и выпивает залпом. Затем наливает снова.       Желудок падает обратно в подвал, когда по лестнице раздаются шаги.       Уилл мог бы лежать на смертном одре через семьдесят лет и всё равно бы распознал этот звук. Он надеется, что Макс спасёт его и окликнет Майка, но шаги достигают верхушки лестницы и останавливаются.       Спасения от Макс не будет.       Майк поворачивает за угол на кухню, словно привидение.       Уилл продолжает стоять к нему спиной.        — Не сейчас.       Но Майк… медленно приближается к нему, разрезая воздух. Вспышка жара по молекулам между ними, пробегающая вдоль спины Уилла. Тот самый путь.       Уилл закрывает глаза.       — Ты осознаёшь, насколько очевидно себя ведёшь?        — Нет.        И одного лишь слова, сказанного только ему, без посторонних глаз, хватает, чтобы жар был убит холодом, и по позвоночнику вверх поползли ледяные когти.       Уилл думал, что приедет — и да, для всех это будет выглядеть так, будто Майк сделал что-то ужасное: обидел его, или наоборот, или и то, и другое сразу. И всё это правда. Они ранили друг друга. Но ещё правда в том, насколько им физически комфортно вместе, ведь Майк не в силах от него оторваться. Любой, кто не слеп на оба глаза, сразу заметит, что их отношения изменились.       Майк едва дышит, приближаясь. Хочет сказать что-то. Коснуться.       Уилл резко оборачивается — край столешницы врезается ему в поясницу, когда он опирается на неё.       В шестнадцать лет Уилл видел во снах именно такой взгляд, каким Майк смотрит на него сейчас. Обращался с этими снами как с волшебными ракетами, способными унести его в далёкие астральные дали, и поддерживал их в идеальном состоянии, мысленно прокручивая то самое выражение на лице Майка тысячу раз в день, чтобы каждую ночь снова занимать место пилота и взлетать.       Но в тех снах Майк всегда приглашал его на свидание, потом хотел вместе посмотреть фильм дома и говорил какую-нибудь глупость вроде того, что Уилл его любимый десерт, и только тогда появлялся этот взгляд.       А сейчас? Уилл только корчится.       — Ты игнорируешь меня.       — Я только приехал, Майк. Я не… нет, знаешь что? — Уилл скрещивает руки. — Мы не можем делать это сейчас.        — Я имел в виду до этого. Последние две недели.       Майк — любовь всей его жизни и мастер находить в Уилле ту самую точку, куда достаточно коснуться пальцем, чтобы вызвать самый ослепительный, мгновенно вспыхивающий гнев.       — Последние две недели. Ты имеешь в виду, когда ты не звонил мне.       — Я звонил тебе. И пришёл за тобой, но тебя уже не было.       — Ты знал, где я. У тебя есть номер мамы.       — Зачем бы я звонил, если Джонатан сказал оставить тебя в покое? Я так понял, это твое послание мне через него, чтобы я отъебался! Я не знал, что делать.       Уилл обдумывает это. Майк прав. Горечь, накопившаяся из-за того, что Майк не воплотил его мечту — не позвонил и не приехал в Монток, — постепенно исчезает. Несправедливо требовать от него соответствия ожиданиям, которых он сам не стал бы предъявлять своему парню, и уж тем более тем, о которых он никогда не упоминал.       — Да ладно, Майк. Я не просил Джонатана что-либо говорить.        — Тогда ты мог позвонить. Дать знать, что с тобой всё в порядке.       Удерживать гнев — как гнуть железо голыми руками.        — Зачем мне звонить? Я же… мы же—        Он даже не может это сказать. Не позволял себе думать об этом с той ночи. Слишком боялся вспоминать, насколько уязвимым он был. Насколько легко всё ощущалось, вопреки всей тревоге, что копилась до этого. Насколько хорошо было быть сверху Майка, слышать его, быть под ним, чувствовать, как он двигается—        Щёки пульсируют жаром.       Майк розовеет.       Они оба думают об этом.       — Прекрати.        — Я…       Майк хочет сказать больше, но Уилл не даёт.       — Это плохая идея. Они ждут внизу, — Майк всё же делает шаг в кухню. Уилл отодвигается, задевая бедром посудомойку. — Стой. Вот об этом я и говорю.       Майк не останавливается. Он загоняет Уилла в угол столешницы. Уилл мог бы обойти кухонный остров и уйти, но не делает этого. Он не хочет убегать или заставлять Майка позволить ему это. Но Майк принёс с собой жар подвала, и Уилл не в силах лавировать между огнём желания и льдом ужаса.       Если Майк подойдёт ещё ближе, Уилл врежет ему коленом по яйцам.       — Мы не можем продолжать делать это, — говорит Уилл, обвивая себя руками.        — Делать что?        — Не разговаривать, а потом… — Уилл кивает на него. — Ты делаешь это специально, чтобы я нервничал.       Майк нависает над ним. Не слишком, но достаточно, чтобы разорвать ту пустоту внутри Уилла и заставить её выплеснуть мурашки по коже.       — Что? А ты типа нет? — огрызается Майк. — Я вполне уверен, что всё всегда было обоюдно.       — Я не это имел в виду, — Уилл сжимается так сильно, что рёбра трещат. Молится, что это встряхнёт сердце и заставить биться медленнее. — Мы никогда не говорили об этом. О том, что мы делали. Каждый раз, когда мы были близки к разговору, один из нас… «нет лёгкого способа это сказать»… Мы избегаем это. Подавляем и притворяемся, что всё нормально, но это не нормально. Ничего из этого не нормально. Нам нужно поговорить.       Майк изучает его лицо. Взгляд задерживается на губах Уилла.       — Но не сейчас?       В уголке его губ блестит жир от пиццы. Белки глаз усеяны крошечными красными змейками.       Уиллу больно. Он скучает по близости. Скучает по тому рвущему душу ощущению, когда желаемое так близко, но нельзя. Запрещено. Вся их близость даже не настоящая.       — Ты снова это делаешь, — говорит Уилл, но голос растворяется в тумане.       Майк вздрагивает. Выходит из транса.       — Хорошо. Я понял тебя.        — Хорошо, — Уилл опускает руки и упирается в столешницу по бокам. — Тогда давай—        — Прости.        Уилл вздыхает.       — Ладно, давай просто—        — Нет. Прости меня. За всё.       Этого не произойдёт.        — Почему ты меня не слушаешь? Не. Сейчас.       — Почему ты решаешь всё за нас? Я больше не могу так. Притворяться.       — Ну, потерпишь. Ты большой мальчик, так веди себя соответственно.        Уилл на грани бешенства. Сам себя не в силах контролировать и ждёт, что губа Майка искривится, руки сожмутся в кулаки и начнётся драка.       Но Майк лишь увядает.       — Я не видел тебя. Не знал, всё ли с тобой в порядке. Не знал, не разрушил ли я всё, — пальцы теребят футболку Уилла, и он хватает Майка за запястье, чтобы остановить. — Я до сих пор не знаю. Пожалуйста, давай поговорим? Пожалуйста.       Чёрт. Это происходит.       С лестницы доносятся шаги.        Мышцы Уилла каменеют. Он смотрит на потрёпанный воротник рубашки Майка, крича самому себе двигаться. Весь тусклый свет покидает Майка в тот момент, когда шаги достигают верха лестницы. Они стоят слишком близко, слишком не по-дружески. Рука Майка почти касается бедра Уилла, и он не сдвигается с места даже после толчка в грудь, и Уилл…        В панике.        Шаги сворачивают за угол.       Резкий вдох.       Макс. Уилл не может её увидеть — слишком мешает тело Майка.       — Мы сейчас кое-чем заняты.       — Майк. — шипит Уилл.       — Я… вижу.        Майк не двигается. Подозрительно, что он не двигается. Он должен, но не делает этого, и поэтому Макс не может разглядеть густой румянец на щеках Уилла.       — Закончим через минуту, — говорит Майк.       — Уилл—        Глаза Майка вспыхивают. Он вот-вот развернётся и скажет ей что-то ужасное.       Уилл пытается держать голос ровным:       — Макс, пожалуйста, мы скоро спустимся.       Он имеет в виду: «я справлюсь с этим».       Потому что справится.        Пауза. Пять секунд. Десять.       — У тебя пять минут, пока я не вернусь и не оттащу от тебя этого бешеного пса. Пять.       Её шаги удаляются, тяжело топая вниз по лестнице с такой силой, будто она способна переломать все ступеньки.       — Врёт. До этого сказала, что даст мне пять минут, а не прошло даже трёх—       Уилл снова толкает Майка в грудь. Сильно. Майк не ожидает, спотыкается и врезается спиной в тумбу, успевая опереться ладонями о столешницу. Как всегда, Майк отвечает ему на всех уровнях, включая эту едкую, импульсивную жестокость, потому что для Уилла он самый болезненно подходящий кусочек пазла.       Уилл видит, как его черты рассекает мёртвое выражение лица, которое он видел на нём только тогда, когда кто-то из его любимых страдает.        Только теперь это Уилл причиняет ему боль. Уилл, отталкивающий его.       Он поднимает руку, и, наверное, именно надлом в его голосе заставляет Майка остановиться и больше не приближаться.        — Никогда больше так не делай. — в груди Уилла бушует ураган. — Никогда. Я не принадлежу тебе. И ты знаешь, как сильно я ненавижу это из-за… из-за моего отца, и—        Всё напряжение в Майке мгновенно испаряется.         — Я просто… — Майк успокаивающе поднимает руки. — Прости, я не подумал—        — Мы не можем продолжать это. Мы в одном шаге от того, чтобы подраться.       — Поэтому я и хочу поговорить. Я не могу есть. Не могу спать. Не могу думать. Я чувствую, что разваливаюсь на части.       — Тогда говори, Майк. Именно этого ты и хотел, да? Осталось меньше пяти минут. Скажи, что ты хочешь сказать. Выдай одну из своих больших речей в стиле Майка Уилера. Расскажи всё, что держал в себе. Готов сейчас? Может, что-то вдохновило тебя выложить все свои настоящие чувства? Однажды я сделал это для тебя. В фургоне. А потом ты спас Оди.        Майк морщится, когда Уилл произносит её имя. Сожаление душит его за горло.         В этом и заключается часть его проблемы. То, о чём Уиллу нужно говорить, ужасно. Такие вещи не должны обсуждаться на кухне Майка, но, похоже, он совершенно не может контролировать свой язык. Буря бьётся о заднюю стенку зубов.       — Ты помнишь, что сказал ей, когда Генри взял над ней верх?        Взгляд Майка мутнеет. Тихо, почти шёпотом, он отвечает:       — Я наконец сказал ей, что люблю её.       — Что ещё?       — Я… вдохновился тем, о чём мы с тобой говорили, картиной, и сказал—       — Ты сказал ей, что твоя жизнь началась, когда ты нашёл её в лесу.       — …Да.       — Когда меня забрали.       Туман рассеивается. Майк смотрит на него, как на чужого.       — Как… как это справедливо?       — Это не про справедливость. Это про то, что ты имел в виду свои слова, — Уилл тычет пальцем ему в грудь. — Ты имел это в виду. Как и тогда, когда сказал, что чувствуешь, что предаёшь её.       — Это не значит, что я хотел, чтобы ты исчез! Ни тогда, ни в ту ночь, когда мы были вместе.       — Но ты не понимаешь. Это как то, что я сказал тебе до того, как мы занялись сексом, — комната вдруг затаивается, будто прислушивается. Майк подаётся вперёд, и Уилл опускает голос ещё ниже, почти до шёпота. — Я сказал тебе, что не хочу, чтобы ты использовал меня. Сказал это тебе прямо в лицо, а ты ответил, что хочешь сделать это, потому что я это я.       — Это правда.        — Но и то, что я сказал потом тоже правда. Я не хочу быть запасным вариантом, потому что её больше нет. Я хочу быть чьим-то первым выбором.       Тишина оживает.       — И что ты хочешь, чтобы я сказал? Прости, что мы не начали это годы назад? Прости, что я был с Оди, — его голос ломается. — а не с тобой? Это то, что ты хочешь услышать?       Уилл игнорирует давление за глазами.       — Нет, я хочу… Почему ты всё разрушаешь вот так?       — Я всё разрушаю? А ты никогда не думал, что я говорил правду? Что с тобой это было по-другому? И это ты сравнил себя с ней.       Уилл хочет закричать.       — Тогда почему?       — Почему что?       — Скажи, почему ты не хочешь встречаться.       — Я… я не говорил этого. Я даже не знал, что ты этого хочешь. Ты сказал, что я был для тебя просто симпатией. Я не успеваю за тобой. То ты в порядке с тем, что у нас есть, то вдруг сравниваешь себя с Оди, и я в полном недоумении. Мне тяжело говорить о ней вот так, из ниоткуда.       — Мне тоже тяжело.        — Тогда зачем ты её упоминаешь?       — Ты шутишь?       — Нет?       Сердце Уилла падает, падает, падает — прямо в пустоту внутри.       Шёпот несёт в себе крик.       — Майк, я тоже её люблю! И я так сильно по ней скучаю. И я чувствую себя так, будто… будто я просто твоё отвлечение от неё. Будто краду то, что никогда не должно было быть моим. Но это глупо, потому что у меня даже нет тебя. Поэтому всё так тяжело. Ты думаешь, я не раздавлен тем, что её нет? Что я не разрываю себя на части от стыда, что у тебя могла быть целая жизнь с ней, если бы ты захотел, а теперь твоя жизнь со мной? И посмотри, до чего всё дошло — мы оба закрылись! А я не хочу быть тем, кто заставляет тебя закрываться.       — Ты не заставляешь. Никогда, — Майк колеблется между болью и страхом. — Всё совсем наоборот. Я не знаю, что бы случилось, если бы тебя не оказалось дома в ту ночь, когда я вернулся из Хоукинса. Ты был единственным, о ком я мог думать. Я не находил себе места. Мне нужно было увидеть тебя.       Вся суть ясна.        — Значит, ты использовал меня. Как отвлечение.       — Это… это не так просто.       — Хорошо, — Уилл кивает, давая понять, что хочет, чтобы он продолжал.       Но единственным ответом было жужжание флуоресцентной лампы.       — Видишь?        Следующие слова выдираются из горла Уилла, будто их рвут когтями.       — Ты знаешь, каково это? Расти таким? Фриком. Геем. Сосудом. Тем летом, когда ты сказал, что это не твоя вина, что я не… что мне не нравятся девочки. Всё, чего я хотел… я хотел быть как вы. У вас у всех были девушки, и я хотел держаться с кем-то за руку, целоваться, хотел всего этого так же сильно. И это нормально, что я не мог этого иметь. Потому что когда я думал об этом или мечтал, всё, что я чувствовал, это его прикосновения. Генри. То, что он сделал со мной, когда я был ребёнком. То, что он сделал со мной снова, когда держал в своей голове. Он был везде внутри меня, — Уилл борется с первой волной рвотного позыва, язык спотыкается, но он торопится быстрее. — И мне было нормально жить с этим, и даже тогда… ты был рядом. Я хотел тебя, даже когда ты был её. И я думал, что смогу тебя отпустить. Я хотел тебя отпустить. Отпустил, в основном. Но ты… ты ворвался снова, и это так больно, что, кажется, часть меня сломана навсегда.       Мокрые глаза Майка приковывают Уилла к месту так сильно, что он дрожит. Лицо Майка искажено злостью. Страхом.       — Ты не имел это в виду.       Это правда, но одновременно нет. Уилл просто устал. С него хватит. Он пуст — мешок крови, костей и мяса, сшитый только яростью.       — Ничего из этого не должно было произойти.       Рука Майка поднимается к шее Уилла, но застывает в миллиметре от кожи. Пальцы излучают тепло, в которое Уилл так хочет уткнуться. Подушечки этих пальцев уже изучили его тело, крепко держали, пока холод уходил. Вытирали слёзы так нежно, что Уилл думал: если притворяться достаточно долго — это станет правдой.       Уилл запомнил каждое прикосновение Майка. Как легко оно его находит.       Сейчас оно колеблется.        Если Уилл не положит этому конец прямо сейчас, он будет вынашивать своё безумие изнутри, пока оно не сожрёт его целиком. Может, их обоих.        — Я всё ещё стою на том, что сказал в ту ночь. Я не могу трахаться с тобой, пока ты не насытишься, а потом смотреть, как ты живёшь дальше, как будто всё нормально. Я хочу быть любимым. Я заслуживаю этого. Поэтому мне нужно быть подальше от тебя, иначе я не смогу двигаться дальше, Майк. Это нездорово. Раньше я мог бы. Мог быть нормальным с тобой. Просто друзьями. Но потом ты… потом мы—       — Я не хочу, чтобы ты двигался дальше.       На глазах собираются слёзы.        — Нет. Это нечестно. Ты просто жесток.       — В чём жестокость? — шепчет он с такой нежностью, что Уилл почти прощает то, как Майк снова вторгается в его пространство, словно оно принадлежит ему. — Я просто хочу… хочу, чтобы это были мы. Как было всегда. Майк Храбрый и Уилл Мудрый. Я не знаю, как это будет выглядеть, но я приму любой вариант, если это значит, что это мы и мы остаёмся вместе.        Сердце спотыкается. Ритм рваный.       Мы остаёмся вместе.       Это звучит как фантазия — та самая, которую Уилл тайно представлял последние месяцы. Недостижимая. Лишённая всякого фундамента и ясности.        — А если бы я захотел встречаться? Ты был бы со мной, потому что правда этого хочешь или потому что отчаянно хочешь… удержать меня?       — Я бы сделал это.        Странное чувство закипает в животе Уилла.       — Почему?       — Потому что это мы.       Слеза срывается, обжигая щёку. Уилл яростно вытирает её.       — Ты знаешь, какая это будет жизнь? Один сплошной секрет. Мы никогда не будем нормальными. Никогда.       — Я сделаю это ради тебя.       Это пронзает Уилла насквозь.        — А когда ты устанешь прятаться? Когда захочешь жену?       — Тогда мы не будем прятаться. И я не захочу, потому что буду с тобой.       — Почему?       Рот Майка открывается, закрывается.       Просто скажи это. Скажи хоть что-нибудь.       Вдох — резкий выдох.       Есть разочарование, а есть пожизненное опустошение, которое Майк Уилер обеспечивает своим умением не давать надежду, но и не отпускать до конца.       Уилл горько усмехается:       — Именно. Я не собираюсь быть рядом, надеясь почувствовать любовь от того, что ты никогда не скажешь.        Он отталкивает Майка и уходит в сторону, обходя кухню.       Рука сжимает его плечо.       — Подожди, — хрипло говорит Майк. — Я пытаюсь найти правильные слова.       — Господи, — ладонь Уилла находит руку Майка на своём предплечье, пытаясь отцепить её, но Майк переплетает их пальцы так сильно, что суставы Уилла скрипят. Уилл вырывается. — Нет. С меня хватит. Просто поговори со мной. Тебе всегда есть что сказать—       — Не об этом.       Уилл на волне чего-то праведного, стоит во весь рост с яростью такой силы, что кажется, будто ему снова шестнадцать, и сверхъестественное сознание прорывается через коллективный разум, вонзая нити в тёмного колдуна, как кукловод.       В нём весь огонь угасающей звезды, и именно это заставляет его говорить.        — Хочешь знать, как легко сказать то, что имеешь в виду? Сказать настоящую причину? Как насчёт этого? Ты никогда не был моей симпатией. Я соврал, чтобы скрыть, насколько много ты для меня значишь. Насколько много всегда значил. Я люблю тебя. Я люблю тебя так долго, что ты, наверное, часть меня больше, чем я сам, — голос срывается от слёз. Уилл не может смотреть на реакцию Майка, поэтому смотрит на его горло, где пульс бьётся в ямке так, будто вот-вот вырвется. — Поэтому это убивало меня. Я любил тебя в ту ночь, когда ты вернулся в нашу квартиру и начал всё это. Любил каждую ночь после. И когда ты закрывался каждый раз, когда я пытался спросить почему — почему ты это делаешь, почему подыгрываешь, почему трогаешь меня — я просто начал притворяться. Это была крошечная часть всего того, чего я когда-либо хотел. Я больше не хочу крошки. Я хочу всё. Теперь я знаю. И когда я пойду дальше, я буду искать тебя в каждом парне, которого встречу. Буду сравнивать их глаза с твоими. Их форму носа. Зубы. Голос по утрам. Как свет падает на волосы. Как они касаются меня. Как—       — Когда? — Майк стоит вплотную, нависая над ним, и Уилл всё-таки решается поднять глаза.       Взгляд Майка пылает чем-то, чему Уилл не знает имени.       — Что?       — Ты сказал, когда ты пойдёшь дальше.        Неверящий смешок царапает грудь. Уилл выпускает его так, будто плюёт Майку в лицо.       — И это всё, что ты услышал? Я не выношу тебя. Господи, я мог бы просто…       Яд разъедает его до костей, вынуждая кулаки действовать. Но он сдерживается, потому что хочет быть хорошим. Хочет быть добрым. Не хочет причинять Майку боль, сколько бы Майк ни причинял ему.       — Я не знаю, как мне быть таким, как ты.       Он невыносим. Отказывается даже признавать, что Уилл только что сказал, что любит его.       Уилл берёт себя в руки с глубоким вдохом.       — Как я?       Майк дрожит.       — Не бояться.        — Если ты думаешь, что я не боюсь, значит, ты меня не знаешь. Я всегда боюсь. Я боюсь прямо сейчас.       Голос Майка истончается:       — Я не понимаю. Я больше не узнаю себя. Не узнаю себя уже так давно. Смотрю в зеркало, но я не вижу себя в отражении. Поэтому… я просто действую. Не думаю. Не могу думать. А ты… ты кажешься таким уверенным в том, кто ты.       Уилл начинает трескаться.       — Я не могу быть твоим зеркалом. Ты должен сам выбрать, кем быть. Я не сделаю это за тебя.       — Нет, я знаю. Мне просто нужно… блять… мне нужно сказать то, что мне нужно сказать, но это так тяжело—       — Тогда скажи, Майк. Или не говори. Тебе не обязательно говорить то, что ты не хочешь, или бояться моей реакции. Ты что, не понимаешь? Мы продолжаем ранить друг друга. Снова и снова. Я ненавижу это. Я больше не хочу так.        Лицо Майка краснеет, на лбу вздувается вена.        — Я просто хочу снова уметь дышать. Я уже много лет не делал полного вдоха, — он вжимает ладони в лицо. — Я не могу. Я чувствую себя таким… таким сумасшедшим всё время.        Сумасшедшим.       Слово расходится рябью вдоль моста через время.       Голос маленького мальчика отдаётся эхом по этому мосту. В одно мгновение Уилл уже сидит на диване в подвале у Майка, но не в настоящем времени с Макс, Лукасом и Дастином.       Пёстрая радуга конфет рассыпана по тёмно-синему ковру и столику. Рядом Майк, сгорбившись в костюме Охотников за привидениями, с детской пухлостью округляющей его щёки.       — Я тоже, — говорит Уилл, словно он всё ещё тот ребёнок на диване.       Щёки Майка теперь острые. Он потерял те неловкие черты лица, хотя Уилл всегда считал, что он выглядел уникально ещё до того, как его лицо полностью сформировалось.       Лицо Майка — музей, в котором Уилл может блуждать часами. Кажется, он тоже вспоминает тот Хэллоуин.       — Если мы оба сойдём с ума, — шепчет Майк. — сойдём с ума вместе, да?       Подвал исчезает.       В этот момент Уилл понимает, что он никогда полностью не оправится от любви к Майку. Не тогда, когда те же слова снова срываются с его губ и кажется, словно они принадлежат не ему, а Майку.       — Да. Сойдём с ума вместе.       Этой символической руки, которую они оба протягивают друг другу, недостаточно, но Уилл позволяет всей накопленной боли и гневу остыть.       Быть честным всегда тяжело. Для Майка, всегда такого чересчур честного, наверное, невыносимо чувствовать, что сейчас он не способен сказать то, что имеет в виду или найти правильные слова.       Уилл сказал всё, что ему было нужно перед финальной битвой. Только что он рассказал Майку ещё больше правды. Всю.       Но Майк? Может, для него сказать правду страшнее битвы с межпространственными тварями.       Вина колотится в рёбрах Уилла, сжимая горло мёртвой хваткой.       — Я знаю, что это страшно. Мне не нужно, чтобы ты говорил что-то о себе, но… отрицать нас? Это не работает. Ты должен сказать мне правду.       Губа Майка дрожит.       — Не обязательно здесь и сейчас. Но в итоге тебе придётся поговорить со мной, иначе я просто… не смогу, — плечи Уилла опускаются. — Я устал злиться. Устал драться за то, чтобы ты сказал мне правду. Всё нормально, если это ранит меня. Я не буду тебя осуждать.       Они молчат. Уилл теребит руки. Сжимает и разжимает пальцы ног. Всё это время Майк шумно сглатывает.       Может, просто не время. Уилл может дать ему это.       Он кивает и разворачивается.       Едва успевает сделать два шага, как голос Майка хватает его, будто верёвка.       — Оди.       Майк произносит это так, словно ему физически больно. Её имя — лезвие, но Уилл стискивает зубы, пропуская крошечные порезы по всей коже.        Он обходит и встаёт на пути Уилла, но теперь это ощущается как просьба, а не преграда.       — Я любил её. Но к концу я уже не знал, как именно я её любил. Как друга или как девушку. Любил-любил ли я её, или мы просто были какими-то родственными душами, или вроде того. Было трудно понять, где любовь-любовь, а где нет. Но я знаю… я не любил её так, как… нет, я имею в виду… к тебе я чувствую иначе. Больше. Я чувствую к тебе больше. И я ненавижу, что я не ненавижу себя за это, ведь что бы ни было между мной и Оди, мы так и не смогли это закончить. Я ненавижу себя так, блять, сильно, потому что чувствую, что должен испытывать вину, но чувствую облегчение.       Внутри Уилла вспыхивает сверхновая.       Голос Майка ныряет в неё.       — Поэтому от этого ещё больнее. Я не смог спасти её. А теперь я теряю тебя, и я не могу… этого не может произойти. Я хочу тебя навсегда. Если это значит, что ты пойдёшь дальше… — Уилл видит, как горло Майка судорожно сглатывает, перемалывая слова, и наружу вырываются только рваные звуки. — Я бы хотел сказать, что отпущу тебя, но это ложь.       Чересчур честный.        — Я не понимал этого, пока не посмотрел на тебя той ночью. Меня как будто накрыло. Да, я знаю, это не оправдание, но это так же был… просто ты. До меня дошло. От тебя так трудно оторвать взгляд. Я всегда так думал, но в какой-то момент всё изменилось, и я не хотел себе в этом признаваться. А в ту ночь я не смог остановиться. Ты был единственным, о ком я думал. Я хотел тебя так сильно, что, когда наконец поцеловал, всё затихло. Так что да. Я не могу врать и говорить, что отпущу тебя, потому что просто, блять, не хочу. Я даже не могу думать о тебе с кем-то другим. Каждый раз, когда ты куда-то идёшь, когда рассказываешь о новом человеке, я думаю, всё. Вот оно. Я ему больше не нужен. И я начинаю так сильно злиться, что мог бы тебя съесть. Как будто я ужасно голоден, но сам не знаю, хочу ли я тебя или ненавижу. И поэтому… всё это и случилось.       Секунда — и Майк плачет.       — Я не понял тогда. То, что ты сказал в Squawk. То есть, вроде понял. Ты объяснил. Про то, что мы одинаковые, но разные, и ты боишься, что мы подумаем, что ты другой. И… когда ты не поехал со мной домой, я так сильно разозлился и толком не понимал, почему. Думал, просто злюсь. Потом думал, что злюсь на тебя, и прости меня за это. Но, кажется, я злился на себя. Я так легко переложил это на тебя, потому что думал, что ты не прав… насчёт того, что я не такой, как ты. А потом я разозлился на тебя по новой, потому что думал, что захотел тебя слишком поздно и ты меня больше не хочешь.       — И, наверное, я мог бы жить с этим, но потом ты начал просто угасать, а я не делал ничего, чтобы это остановить. И это на мне. Так же, как и секс. Всё на мне. Я брал его, потому что боялся, что не получу снова, и это было так хорошо — делать это с тобой, будто я всегда был предназначен для этого, и я никогда не хочу останавливаться, и я просто хочу быть с тобой. Всё это — всё на мне. И если бы я понял раньше, если бы не был таким чёртовым идиотом, если бы Оди не сделала то, что сделала, может, я бы разобрался… — Майк давится, качает головой. — Я ошибся. Мне не нужно, чтобы ты нуждался во мне. То есть нужно, но на самом деле… мне нужен ты. И всё. Это правда.       Уилл не двигается. Даже думать не смеет. Слишком много всего сразу.       Правда. Майк сделал то, что хотел Уилл. Теперь он знает.       — Ты ничего не говоришь.       — Я перевариваю.       Измождённый, через плотно сжатую челюсть, Майк говорит так, будто его слова могут оставить на коже Уилла синяки.       — Тебе нужно побыть одному?       — Не знаю, — честно отвечает Уилл. — Думаю, нет.       Майк кивает.       — Я… я не понимал раньше, почему ты был так расстроен. То есть, может, понимал, но не хотел видеть картину целиком. Прости, — Майк берёт Уилла за запястье и прижимает их соединённые руки к своей груди. — Как будто я ходил, зажав уши. Ничего не слышу. Даже себя. Просто говорю что попало и боюсь слушать, потому что мне стыдно за что-то, и я не могу понять за что. Может, за себя? Но не за тебя.       — Ох.       — Прости, если я всё испортил. Просто… просто не уходи.       Возможно, они так и не оправятся от прошлого, но Уилл выбрал для себя путь вперёд в Нью-Йорке. После месяцев, проведённых позади него, спотыкаясь, Майк теперь старается идти рядом. Он мог выбрать миллион других дорог, но выбрал эту и просит Уилла остаться.       Он сделал то, о чём Уилл просил.        Уилл задерживает пальцы в ложбинке у горла Майка, словно касается его впервые.       — Я не могу снова потерять тебя, — дыхание Майка сбивается. В крови Уилла звенит тревога.       Снизу, едва слышно, взволнованные голоса перебивают друг друга.       — Не потеряешь… Майк, дыши глубже, — он проводит пальцем по его шее, затем обхватывает ладонью челюсть. — Прости, что давил на тебя.       — Нет. Это я должен… прости. Прости. Я должен был сказать. Я должен был… — он обмякает у шеи Уилла, срывается на всхлипы и плачет.       Уилл прижимает Майка к себе, обвивая руками затылок.       Господи, он так облажался.       Макс поворачивает за угол на кухню. Уилл встречает её взгляд через дрожащие плечи Майка, который плачет почти беззвучно. Почти. Уилл никогда не слышал, чтобы он так плакал. Как будто вся боль последних лет вырывается из него.       Весь дом затихает.       Руки Майка лихорадочно цепляются за футболку Уилла — сначала на спине, затем на талии. Всё это слишком интимно. Майк здесь. Честный. Прижавшийся к нему.       Уилл замирает, когда Лукас и Дастин появляются в дверном проёме прямо за Макс. Их лица полны тревоги, готовые вот-вот спросить, что случилось, но голос Майка обрывает их вопрос.       — Прости меня. Пожалуйста. Прости.       Теперь это известный факт: когда Майк умоляет, он делает это так сломлено.       Макс отводит взгляд и разворачивается. Остальные следуют за ней.        Уилл мысленно отмечает, что позже обязательно поблагодарит их за уединение, прежде чем крепко обнять Майка.        Что они творили друг с другом?       Почему это было так тяжело?       Это должно стать точкой невозврата. Они больше не могут мучить друг друга.       Уиллу нужен Майк. А Майк… Уилл почти уверен, что Майк только что сказал, что влюблён в него.       Это и есть любовь?       Суровая. Собственническая. Пугающая.       Как острые зубы, в крови от всех взаимных укусов. Укусы, чтобы пометить. Укусы, чтобы ранить. Укусы, потому что так жаждут вкусить.       Раньше они были такими мягкими друг с другом. Кажется, это их естественный порыв. Они смогут быть такими снова. Уилл не примет ничего меньше. Он клянётся себе, что они придут к этому вместе.       — Я не уйду.       Уилл повторяет это до тех пор, пока Майк не успокаивается, а затем отстраняется, чтобы посмотреть на него.       — Обещаешь?       Это выходит из Уилла, словно заклинание, вызванное врождённым чувством уверенности.       — Обещаю. Мы справимся.        Глаза опухшие и красные. Слёзы стекают по губам. Майк медленно наклоняется к Уиллу, давая всё время на свете, чтобы он мог увернуться.       Первое прикосновение губ — нежное. Вопрос, скрытый в мягком, как лепесток, дыхании. И вдруг — всепоглощающее.       Пальцы Уилла путаются в тёплых волосах Майка, притягивая его как можно ближе. Майк наклоняет его назад, борясь с поцелуем из-за слёз сковывающих его дыхание.       — Кто-нибудь может увидеть, — говорит Уилл в какой-то момент.       Руки Майка ложатся на щёки Уилла.        — Плевать.        И его губы снова на нём.       Уилл мог бы прямо сейчас потерять сознание — и это было бы совершенно нормально. Он чувствует себя так, будто только что умер, воскрес и пробежал сотню миль подряд.       Впервые они целуются без мыслей о том, куда это приведёт. Поцелуй ради чистого облегчения.       Возможно, Уилл плачет от этого осознания. А может, это сопли Майка. Тоже вариант.       Шаги снова поднимаются по лестнице, слишком громкие, чтобы быть чем-то иным, кроме предупреждения.       Они отстраняются друг от друга, но медленно, словно оба слишком измотаны, чтобы заботиться о приличной дистанции.       Чёрт с ним, их уже поймали. Дважды.       На этот раз Лукас один. Даже если он и замечает их влажные губы и близость, никак не реагирует.       — «Принцесса‑невеста», — объясняет он своё появление, поджимая губы и кивая в какой‑то воображаемый ритм, будто пытается развеять неловкость. — Если хотите, присоединяйтесь.       Уилл старается не думать о том, как горят его щеки, поднимая бровь на Майка, который, хоть и перестал плакать, всё ещё выглядит ошарашенным.       Можем пойти, или можем пойти спать — говорит его взгляд.        Плечи Майка дёргаются в ответ.       Нереально — уходить из кухни так, словно его жизнь только что не перевернулась с ног на голову.       Он приехал в Хоукинс, ожидая похоронить свою дружбу с Майком, хотя бы частично. Теперь они снова спускаются по лестнице в его подвал, после, пожалуй, самого изнуряющего разговора за всю эпоху.       Их друзья как-то странно молчат. Комната набита вопросами, которые все уважительно держат при себе. Фильм уже идёт, но диван полностью занят. Уиллу, собственно, всё равно. Майк берёт стёганые одеяла из коробок за лестницей — огромные, пыльные, с которыми Уилл спал больше раз, чем может сосчитать. Они укутываются в одеяла и валятся на пол мягкими пушистыми комками.       Странно. Почти год Уилл бегал по кругу в той квартире, как в мышеловке. Небо падало, врезаясь в Нью-Йорк, рассыпая бетонные обломки ударными волнами, несущимися к нему. Теперь вдруг небо снова стало просто небом. Ничего не падает.       Уилл всё ещё в ловушке, но тяжесть ушла.       Потому что теперь он знает. А если знает, значит, видит всю доску. Все фигуры. Он может только надеяться, что Майк сделает правильные ходы для себя. Правильные ли они для Уилла, для них обоих — ответа пока нет.        Но им не нужно двигаться прямо сейчас. Им нужно оставаться под этими грудами одеял, пахнущими точно так же, как в восемь лет, когда ворочаешься ночью и натыкаешься на фигурку, впившуюся в живот.       Наверное, Уилл мог бы спать вечно, но засыпает последним.        Фильм закончился ещё час назад, а может, и больше.        Ресницы Майка настолько тёмные, что он может разглядеть их даже в полумраке; длинные, чёрные, над опухшими веками. Где-то в груди Уилла, рядом с душой, зияет чёрная дыра, и чем дольше он смотрит на своего лучшего друга, тем меньше она становится.       Они справятся.       Они пойдут дальше вместе.       Прежде чем Уилл погружается в сон, его рука выбирается из-под одеяла и находит руку Майка, уже протянутую к Уиллу, даже во сне.       Мизинец Уилла обвивает мизинец Майка.       Мизинец Майка отвечает тем же.

—

      Он мысленно извиняется перед миссис Уилер, высыпает остатки кофейной гущи в фильтр и нажимает на кнопку.        Рассвет пробивается сквозь небо.       Он спал часа три. Может, четыре.       Мягкий фиолетовый свет рассеивается через окно над раковиной, добавляя кухне румянца. Уилл прислонился к кофеварке, слушая, как чёрная жидкость капает в пустой кофейник и медленно заполняет его.       Лестница в подвал тихо скрипит, и Макс, скрестив руки, выходит на цыпочках из тени.       — Как мило с твоей стороны, — шепчет она, кивая на кофейник.        Уилл пожимает плечами.       — Кто-то должен был.        — Они ещё долго проспят.        — Знаю.        Уилл бросает взгляд в окно; фиолетовый тает в глубоком синем, растекаясь по цветовому кругу до жёлтого сияния на горизонте. Уилл хотел бы нарисовать солнце. Скоро. Когда снова сможет рисовать.       — Я больше не мог спать.       — М-м. Это как-то связано с тем, что за хрень вчера случилась?       Он позволяет себе несколько секунд не смотреть на её острый, как нож, взгляд.       — Да.       — Я сказала, что дам вам пять минут. Дала пятнадцать.       — Что ж, спасибо. Думаю, лишнее время реально нас куда-то вывело.       — Куда-то типа Уилера, рыдающего в твоих руках?        — Да. Куда-то туда.       — Вы двое… — она замолкает, щурится, подбирая слова, и Уилл чувствует, как она старается быть осторожной, но всё равно напрягается в ожидании. — …в порядке?       — Прямо сейчас? Мы в порядке больше, чем были с тех пор, как съехались.       — А ты в порядке?       Уилл задумывается.        — Пока нет. То есть, да. Думаю, да. Буду.       — Звучит совсем неубедительно.       Он улыбается.       — Но я серьёзно.       — Знаю, что серьёзно.       Кофейник наполовину полон. Солнечный свет рассеивается по кухне.        — И как долго вы уже… — Макс делает паузу. — …занимаетесь сексом?       Уилл застывает.       — Эм—        — Прости, я что, не должна была это заметить? — Макс тяжело вздыхает. — Майк выглядит так, как будто его бросили. Ты не появляешься, потому что тебе нужно побыть одному, и уезжаешь к маме. А потом приезжаешь, и он начинает пускать слюни при одном твоём виде, липнет к тебе, а уже через пару часов умоляет простить?       — Ну, если ставить вопрос так…       — Он тебя обидел? По-настоящему обидел?       — Что? — Уилл морщится. — Нет. Почему все так думают?       — Наверное, из-за всего перечисленного. Плюс ты выглядишь так, будто одной ногой в могиле. Поверь мне, я там была.       — Да, но Майк никогда бы… — Уилл обрывает себя. — Это между нами. Мы оба были ужасны по отношению друг к другу. Я просто надеюсь, что больше не будем.       Макс пристально всматривается, а затем поднимает брови.       — Поняла. Больше не лезу. Просто знай, что я всегда рядом, если понадоблюсь.       — Знаю, — Уилл делает шаг к ней, раскрывая руки. — Знаю. Спасибо.       Объятия Макс всегда короткие, поэтому Уилл наслаждается этими тихими секундами, прижимаясь к ней сильнее.

— 

      Майк, когда Уилл будит его лёгким толчком, оглядывается растерянно, будто совсем не понимает, где находится, пока взгляд не падает на Уилла.       — Доброе утро, — говорит он голосом, похожим на скрежет камня о камень.        Последствия вчерашнего.        — Полдень, — поправляет Уилл.       Дастин просыпается с криком, когда Макс шлёпает его подушкой по лицу.       У них нет времени оглядываться на прошлую ночь. Все сонные и вялые, и самое явное проявление привязанности Майка, которое замечает Уилл, — это то, как его глаза непрерывно следуют за ним, куда бы он ни пошёл. Это не похоже на маленькие обжигающие огоньки, разбросанные по всей коже, а скорее на ласковую, постоянную ладонь на пояснице. Всегда рядом.       Уилл снова вспоминает, насколько в Хоукинсе нечем заняться, кроме как болтаться без дела.        В основном они ездят, втиснувшись в машину Майка: Дастин спереди, Уилл прижат к Макс, а она опирается на Лукаса. Уилл даже благодарен за эту дистанцию между ними — есть время переварить всё, что произошло, и осознать, как сильно изменились его планы с тех пор, как он уехал из Монтока.        Уилл готов вернуться в их квартиру. Он хочет вернуться с Майком. Хочет всё понять.       Хочет сделать это вместе. Посмотреть, получится ли у них.        День проходит в смехе, молчании и разговорах. Майк снова начинает вести себя как Майк, а не как тот измученный человек, которого Уилл едва узнавал весь последний год. Почти ощущается нормально. Новая нормальность. Только с кучей дыр.        Они расходятся рано; Дастин уезжает к маме, остальные возвращаются в дом Уилеров как раз перед тем, как мистер и миссис Уилер вернутся из короткой поездки, чтобы отвезти Холли.       Той ночью в подвале, когда они укладываются спать, тёплые пальцы скользят по запястью Уилла, пока он собирает одеяла.       — Мог бы подняться со мной, — говорит Майк.        Это первый раз, когда они говорят наедине после вчерашнего.       Лукас и Макс только что прокрались наверх в гостевую.        — И втиснуться в твою кровать?       — Или что-нибудь ещё.       Это окутывает Уилла, как туман. Пульс внезапно замедляется.       — Не думаю, что это хорошая идея.       — Почему нет?        Майк продвигается ближе. Знакомо.       Уилл сильнее сжимает одеяло.       — Потому что…       — Потому что почему?       Уилл привык к этому — к тону, которым Майк всегда добивается своего. Но он не может найти в себе раздражения. Только решимость.       — Это слишком. Я сейчас не доверяю себе рядом с тобой. Ещё есть о чём поговорить.       — О чём?       — О разных вещах. О границах. О том, о чём я слишком устал сегодня говорить.       — Ладно, тогда… поднимись со мной, — Майк наклоняется ближе, пространство между ними вибрирует. В голосе нежность. — Просто поспи в моей кровати. Пожалуйста. Я не могу уснуть без тебя и не хочу быть здесь, внизу.       Губы Уилла сжимаются в тонкую линию.       Стоит ли позволять? Доверяет ли он Майку, что тот будет просто спать? Да, доверяет. Но может ли он доверять себе после признания Майка в своих чувствах?       Есть что-то в том, чтобы так долго голодать, а теперь иметь возможность получить не только крошки, которые были до этого. Всё целиком.        Уилл привык ждать и не получать того, чего он хочет. Если он собирается получить желаемое — подождёт ещё дольше.       — Они узнают.        Одеяло служит барьером у их животов, пока Майк прижимается к нему сильнее и наклоняется ближе. Их дыхание сливается.       — Мои родители? Не узнают, — опьяняющий шёпот у самых губ.       — Узнают.       — Хорошо, пусть узнают.       Брови Уилла сходятся к переносице.       — Не думаю, что это будет хорошо.       — Возможно, не для них. А для меня, может, да.       Уилл усмехается.       — Какой будет заголовок, — он имитирует типичного диктора новостей. — Майк Уилер сбежал в Нью-Йорк с зомби-мальчиком, печально известным феей Хоукинса, и вернулся испорченным!       Это должно было разрядить мучительную серьёзность разговора, но Майк не ведётся.        — Может, я хочу, чтобы они знали.       — Ты правда имеешь это в виду?       Прикосновение губ Майка балансирует на грани осязаемости. Уилл вздрагивает и отстраняется, возвращая между ними дистанцию, но Майк проводит пальцами по его руке, поднимаясь к шее.       Он не может прочесть лицо Майка. У него появились новые выражения, которые Уилл ещё не изучил.       — Тебе не обязательно. Но если решишь сделать это, я не могу выбирать за тебя. Я уже сделал каминг-аут и когда-нибудь хочу гордиться этим, потому что горжусь тем, кто я такой. Я бы хотел, чтобы наши друзья знали. Но ты? Твои родители? Это решать только тебе.        Майк долго думает. Наконец говорит:       — Это были ты и я ещё до того, как я сам понял, кто я. Мы — это мы. Если родители застанут тебя в моей комнате, именно это я им и скажу.       Зрение мутнеет в пелене накативших слёз. Уилл моргает, прогоняя их. Перезапускает свои лёгкие.       — Хорошо.       — Хорошо.       Они осторожно поднимаются по лестнице, обходя самые скрипучие ступеньки. В доме мёртвая тишина. Только стук сердца Уилла и шорох носков, когда они идут по первому этажу в ванную чистить зубы.        Затем — комната Майка.       Дверь щёлкает за ними, и Уилл остаётся стоять к ней спиной, пока Майк шаркает в темноте. Лампу они не включают, чтобы не выдать себя, но лунного света хватает, чтобы Уилл заметил: всё осталось, как прежде. Любимые вещи Майка, конечно, в Нью-Йорке, но остальное? Точно так же, как в день их отъезда. Пахнет подростком, пылью вентиляций и свежим бельём.       Уилл уставился на кровать. Пальцы так и чешутся, чтобы наконец перенести себя из фантазии в реальность.       — Это странно, да? — почти беззвучно спрашивает Уилл.       — Нет, почему?       Майк подходит, цепляет рукой футболку Уилла и тянет глубже в комнату.       — Я… я просто думал о том, чтобы подняться сюда. Всё время.        — Ты имеешь в виду… не тогда, когда мы были детьми?       — Да.       На губах Майка заиграла лукавая ухмылка.       — И что ты думал делать, когда сюда поднимешься?        — Что угодно.        Майк откидывает одеяло и падает на простыни, притягивая за собой Уилла. Он плюхается с приглушённым вскриком. Они оба замирают, глаза расширяются от страха. Майк прижимает палец к губам, и Уилл не может сдержаться — смеётся, закрывая лицо рукой, чтобы заглушить это.       Он всё ещё улыбается, когда они устраиваются под одеялом, прижимаясь так близко, что Уилл в слабом свете может сосчитать все веснушки Майка — крошечные планеты на бледной, фарфоровой коже.       Взгляд Майка рисует узоры на его лице.       — Я очень хочу тебя поцеловать.        — Пожалуйста, не надо.       На долю секунды Уиллу кажется, что Майк проигнорирует его и сделает это в любом случае. Отчасти именно этого Уилл и хочет.       Но Майк говорит:       — Хорошо, в другой раз?       Щёки Уилла теплеют.       — Да, в другой раз.       Кажется, что в этом мгновении проходит целая вечность. Раньше они никогда не ложились в кровать вместе просто так, одновременно, без других целей, кроме сна. С кошмарами всё иначе: один ищет другого, и вопросов никто не задаёт.       Это совсем иное. Неизведанная территория. Всё, что у них теперь впереди.        — Знаешь, всё не исправилось само собой, — шепчет Уилл в ту маленькую ложбинку между их телами, словно ветер, завывающий с предостережением.       — Знаю, — веки Майка тяжелеют. — Но… я больше не чувствую, что мир в любой момент рухнет, потому что знаю, что буду бороться, чтобы сохранить тебя. Я… понимаю теперь.        А затем он засыпает так, словно только что не развесил все звёзды на небе, сказав Уиллу всё, что он когда-либо хотел услышать. 

—

      Быть в Хоукинсе — официально отстой. Иметь мозг — отстой, потому что воспоминания — отстой.       Но быть с партией исцеляет что-то в Уилле.        Это их последний день в городе, и они уже обещают друг другу встретиться снова до начала осеннего семестра, несмотря на работу, стажировки и личные проекты.       Накануне ночью они напились в подвале; всё вылилось в сдержанную истерику и страшно короткую велопрогулку Дастина, в ходе которой он рванул по улице на велосипеде Холли и грохнулся об асфальт.       Самое безумное происходит, когда они впятером идут по тропе высоко над карьером, пока в воде плещутся дети.       Макс и Лукас идут впереди, держась за руки.       Пальцы Майка задевают пальцы Уилла каждый раз, когда их руки оказываются рядом.       Ещё одно касание — и Майк меняет шаг, подстраиваясь под их руки.        Переплетает пальцы с Уиллом.        Хватка достаточно слабая, чтобы их руки в любой момент можно было разжать, не вызывая подозрений у случайных прохожих, но желудок Уилла пляшет прямо в горле, а Майк идёт, как чёртова стальная балка.       Чёрт возьми, они держатся за руки.       — Так… — говорит Дастин сзади, и они оборачиваются. — Вы поэтому пропадали?       Жест в сторону их рук.       Майк сжимает пальцы сильнее.       Уилл поднимает на него взгляд и смотрит, как он… решает.       — Это сложно.        — Да, — соглашается Уилл. — Сложно.       — Но пропадали мы в основном из-за депрессии.        — Ужасной безысходности.        Дастин дружелюбно хмурится. Его правая рука ободрана в хлам после велосипедной аварии, но в остальном цел.        — Да-да. Как будто это не ежедневная борьба, — Дастин делает паузу. — Но честно, я рад за вас, ребята. Только не пропадайте опять с радаров.        И на этом всё.       Только вот не совсем. Весь остальной день они слышат тонкие подколы от всех троих, но Майку, похоже, всё равно, так что Уилл не обращает внимания.       Позже Майк даже говорит:       — Это было не так страшно, как я думал.       И Уилл рад за него.       Всё это как будто не происходит на самом деле, но Уилл думает, что так иногда бывает. Возможно, ощущение нереальности со временем проходит.       В ту ночь Уилл сам поднимается в комнату Майка.        Он ждёт его в старых пижамных шортах и свободной майке. Только он и лунный свет.       Уилл понимает, что раньше не замечал этого, но видеть Майка здесь, старше и с таким количеством оголённой кожи, позволяет ему сравнить нынешнего Майка с тем, каким он был в выпускном классе. Всегда зачёсывая волосы на бок. С началом того далёкого, отрешённого взгляда, который захватывал его каждые несколько часов.       Сейчас он более стройный и уже не такой неуклюже-угловатый, как раньше. В Нью-Йорке Уилл разницы не замечал, но она есть.       Меньше мальчика, больше мужчины.       — Я хочу кое-что спросить, — шепчет Майк, частично погружённый в свои мысли.       Внутри всё сжимается.        С первой ночи здесь они не делали ничего, кроме как существовать в настоящем. Ни разговоров, ни поцелуев. Правда куча почти-целуев.       Уилл сходит с ума.       — Да.        Майк проводит ладонями по бёдрам. Уилл садится рядом, достаточно близко, чтобы ощущать тепло его тела.       — Я… я когда-нибудь принуждал тебя к чему-то?        Глаза Уилла расширяются.       — Что? Нет. Почему ты так думаешь?       — Я думал… может, мы ещё не поговорили о тех вещах, что нам нужно обсудить, потому что я… я не знаю.       Уилл съёживается.       — Нет, я просто хотел дать всему немного отстояться. Слишком много давления сразу, и кажется, ещё немного и мы взорвёмся. Весь прошлый год мы были на взводе. И это ещё мягко сказано.       — В ту ночь, когда ты плакал, что я сделал не так? — взгляд Майка тяжелеет. Уилл совсем растерян. — Кажется, я знаю, но хочу убедиться.       Сначала он не понимает, о какой ночи идёт речь. Уилл плакал много раз — просто не при нём и не из-за чего-то конкретного, что они делали вместе.       Но потом он вспоминает.       Уилл совсем не хочет об этом говорить. Но Майк смотрит на него так, будто ему нужно понять, и без этого он не сможет двигаться дальше, и Уилл жертвует комфортом последних дней.       Потому что Майк хочет убедиться, что случайно не причинит ему боль.       Он планирует больше не причинять ему боль.       Уилл проглатывает горечь.       — Это… это не связано с тобой или с тем, что мы делали. Мне нравилось то, что мы делали, но это было… то, что ты сказал… — он сжимает руки. — Я никогда толком не рассказывал о том, что происходило со мной в детстве. Вы знаете про то, как я выплюнул того Демогоргона, да, но… когда меня похитили, и Генри ещё не был таким мощным, как в конце, он…       Зубы смыкаются. Голова пустеет.       — Ты не должен рассказывать.       — Нет, ты спросил, и ты заслуживаешь знать. Просто мне трудно подобрать слова, чтобы объяснить это и не звучать как поехавший.        — Ты не поехавший.        Уилл впивается ногтем большого пальца в ладонь и ведёт им вдоль слабых линий кожи.       — Он всегда говорил со мной так, будто я его. И когда я был ребёнком, до того как мама и Хоппер нашли меня, у меня на лице была одна из тех лиан, да? Но это было… хуже. Она уходила глубже, — к горлу подступает рвотный позыв, но он подавляет его. — Вот и всё. Это и… то, как он всегда со мной разговаривал. Даже в конце. Даже когда я увидел, кем он был на самом деле, что с ним случилось и что с ним сделал Истязатель Разума. Есть вещи, которые он говорил мне, и я не могу отделить их от некоторых других. От всего мокрого, холодного. Грязного. В ту ночь просто собралась неудачная комбинация. Это  не твоя вина.       Хорошо. Он сделал это. Объяснил. Это примерно всё, на что он способен, потому что руки теперь дрожат.        Уилл с усилием поднимает глаза.       Ноздри Майка раздуваются. Он смотрит прямо перед собой.       Затем кивает. Переводит взгляд на Уилла, и задерживается на нём. На лице то же выражение, что было той ночью — будто внутри него что-то умирает.       — Я так и думал. Мне правда жаль.       — Это не твоя вина.       — Мне всё равно жаль.       — Не надо. Всё закончилось.       — Это не значит, что оно не преследует тебя. Вот за что мне жаль.       Уилл опускает голову.       — Да.       Они сидят так, пока дрожь в руках Уилла не стихает. За окном бесконечный стрекот насекомых, громкий и настойчивый, как это всегда бывает летом в Хоукинсе.       Когда тошнота уходит, Уилл чувствует себя более устойчивым, чем ожидал.       — Чёрт, прости. Я только что полностью испортил нам последнюю ночь здесь.       — Нет, всё нормально, правда.       — Я всё спланировал, а потом углубился в мысли, не мог выбросить их из головы, и в итоге не смог заткнуться—        — Что спланировал?       — Ничего, — Майк откидывается на кровать. — Неважно.       — Нет, важно, — Уилл повторяет за ним, ложась рядом. — Расскажи.       — Ни за что, обстоятельства изменились.       — Ну, я даю тебе шанс поменять их обратно.       Майк прищуривается, глядя в потолок, потом поворачивается к Уиллу, и прищур уже направлен на него.       — Границы.       — М-м?       — Условия.       — Ага.       — Детали этой схемы.       Уилл щурится в ответ.       — Теперь тебе просто нечего сказать.        Губы Майка дрогнули.       — Что будет, когда мы вернёмся домой?       — Не знаю, — говорит Уилл. — Будем жить дальше.       — Да, но мы начнём всё с чистого листа?       Хороший вопрос.       — Я бы так не сказал. Но если всё снова будет плохо, мы не можем делать то же самое, что делали раньше.       — То есть…       — Чинить всё физически. Не разговаривая.       Майк обдумывает это, лоб морщится под завитками волос.       — И… мы могли бы ходить на свидания?       Мозг Уилла щёлкает, сигналы дают сбой и проносятся по всему телу с отдачей выстрела. Где‑то вне себя, в пространстве, которого на самом деле нет, он чувствует сияние.       — Я бы очень-очень этого хотел.       Улыбка Майка такая мгновенная, будто сделать Уилла счастливым — его настоящая цель. Может, так оно и есть. Уиллу просто всё ещё трудно это осознать.       Комната мерцает робким теплом. Что-то дрожащее и вместе с тем вязкое оживает в пространстве между ними. Майк ведёт взглядом вниз по лицу Уилла.       — Я знаю, что ты скажешь, но я должен спросить, потому что мне кажется, я сдохну, если не спрошу.       Уилл уже знает, что Майк спросит. Знает, что скажет «да», потому что устал отказываться от себя. Устал хотеть его. Так достало это одиночество.       В какой-то момент этот хорошо знакомый голод слился с его горем. Не было конца ни одному, ни другому, только — я не могу это иметь— я не могу это исправить— я не могу—       Даже изучая тело Майка, пока Майк изучал его, Уилл днём и ночью думал о глазах цвета лесной земли — и в животе урчало. О длинных, тонких пальцах с обкусанными ногтями — и рот наполнялся слюной. О непослушных тёмных волосах, аромате кожи там, где шея встречается с плечом, сутулой осанке, кривоватых зубах, смехе с пухлых губ — настоящем, когда голос срывается и становится высоким, — и Уилл слабел от голода. Всё это въелось в него так глубоко, что ни за что не вытравить, даже когда он закрывал глаза.       Но именно его сострадание, готовность защищать и принимать всех, то, как он скорее умрёт, чем позволит кому-то отстать или потеряться — вот что в Майке заставляет Уилла по-настоящему изнывать. То, из-за чего в детстве пылали его щёки, когда он представлял, каково целовать Майка. То, что заставляло его гадать, не фрик ли он на самом деле и могут ли фрики умереть от желания.       Уилл знает, что именно голод запустил чёрную дыру внутри него, которая мутировала, поглощая всё подобие света в его жизни и смешиваясь с утратой. Становясь настолько бездонной, что Уилл до недавних дней думал, что никогда этого не переживёт.       Уилл хочет узнать, уйдёт ли его голод, если теперь, когда всё изменилось, он позволит себе иметь Майка. Утолит ли он своё желание. Может ли поцелуй поглотить. Может ли он когда-нибудь насытиться.       — Ты не знаешь, что я скажу, — шепчет Уилл, опустив ресницы. — Просто спроси.       Зрачки Майка расширяются в бездны.       — Поцелуй, — Майк моргает. — Я… э-э, я имею в виду, я хочу поцеловать тебя.       — Хочешь?       — Когда ты делаешь это, я буквально схожу с ума.       — Делаю что?       — Это. Когда ты как сирена, но… словами.       Уилл не может удержаться и самодовольно улыбается.       — Сирена, значит?       — Я реально начну умолять.       — Ладно.       — Ладно? Типа умолять?        — Я про поцелуй, но я не против и—        Майк мгновенно подаётся к нему, но в самый последний момент останавливается, не давая их губам встретиться.       Они смотрят друг на друга, понимая, что это означает на самом деле — порыв желания, когда всё уже стало другим.       Рука поднимается, палец медленно ведёт по волосам над бровью Уилла, вдоль виска, по раковине уха. Майк обхватывает его лицо и сокращает расстояние между ними. Они целовались уже бесчисленное количество раз, и Уилл должен был бы легко раствориться в этом, но Майк никогда не целовал его так.       Смакуя и разговаривая с ним каждым движением.       Что Майк говорил? Что он всегда действует инстинктивно?        Уиллу больше нравятся поцелуи, когда Майк точно понимает, что они значат. Сначала все нежно, но быстро накаляется, оставляя их обоих задыхающимися. Колено Майка ложится между ног, касается внутренней стороны бедра, и он всем телом прижимается к Уиллу сверху, придавливая его к кровати. Ногти царапают затылок, язык скользит за передними зубами, и Уилл быстро погружается в это блаженное безумие. Звуки губ, ласкающих друг друга, переплетаются с дрожащими полустонами, контрастируя с полной тишиной дома.       Майк целует уголок рта. Подбородок. Шею. Уилл уже выдыхает «да», прежде чем успевает подумать. Майк не глупый; опускается ниже, чем в прошлый раз полгода назад, и мокро целует изгиб плеча, посасывая кожу. Уилл хочет прижаться бёдрами к колену Майка, заставить его дотронуться туда, где он хочет больше всего, но не делает этого. Это комната Майка, в доме его семьи, родители спят за стеной, и Макс с Лукасом совсем рядом—       — Что не так? — лицо Майка появляется в поле зрения, губы распухшие и блестящие.       Уилл так сильно хочет.       — Нам нужно быть тихими.       — Знаю, — Майк обнажает зубы в подобии улыбки, но это ложное обещание. Скорее хищное, чем мальчишеское. Сигнал для Уилла, что Майк хочет раздвинуть границы, а не оставаться в их рамках. — Хочу заставить тебя кончить.       Уилл судорожно зажимает его рот рукой.        — Господи.       — Можно? — спрашивает Майк сквозь ладонь, потом наклоняется и целует Уилла в скулу, затем в подбородок.       — Мы в твоём доме. Твои родители здесь.       — Ага. Умеешь быть тихим, да? Я в тебя верю.        И начинает оставлять ещё один засос чуть ниже предыдущего.        О Боже мой.        Сердце Уилла стучит так бешено, что Майк должен чувствовать это.       — Ты с ума сошёл?        Их дрожащие голоса едва громче дыхания.       — Ещё нет. А ты?       — За то, что думаю сказать «да», пока твои родители здесь? Может быть.       На лице Майка сияет триумф.        — По шкале от одного до десяти, насколько ты склонен сказать «да»?       Глупый, самодовольный идиот.       — Где-то на двойку.       — А как мне выторговать пятёрку? — спрашивает он, слегка целуя Уилла в губы.       — Почему пять, а не десять?       — Сегодня я настроен реалистично. Да и пяти хватит, чтобы склонить тебя к «да».       Уилл ненавидит, что он прав.       — Ты так раздражаешь.       — Я не прав?       — Да.       — Нет, прав, — Уилл пытается скрыть прилив нежности на своём лице, но не выходит, и Майк хватается за это. — Ты любишь меня.       Сегодня они пробуют что-то новое, поэтому с учащённым сердцебиением Уилл выдыхает:       — Да, люблю.       И прежде чем Майк успевает произнести что-либо с этим изумлённым выражением лица, Уилл добавляет:       — Давай.       Он видит, как план Майка обретает настоящие очертания теперь, когда Уилл согласился. Видит, как каждый шаг логично вытекает из предыдущего, и первый из них сказать Уиллу:       — Ни звука.        Уилл прикусывают губу, готовясь к следующему — Майк откидывается назад, цепляет пальцы за пояс шорт Уилла и тянет их вниз. Это первая фрикция, которую испытывает Уилл, и дыхание застревает в груди. Он приподнимает бёдра и позволяет Майку снять с себя шорты и боксеры.       Следующий шаг Уилл не предвидит.       Майк опускается на колени.        — Подожди, тебе не нужно—       — Я хочу, — Уилл едва не слепнет от лунного света, освещающего покрасневшее лицо Майка между его ног. Рот так близко, что дыхание ощущается осязаемым. Майк сжимает его бедро. — Скажи, если будет плохо?       Плохо не может быть. Никогда.       — Остановись, если захочешь?       Майк кивает и начинает.        Уилл забывает обо всех шагах.        Его тело сжимается вокруг Майка, костяшки пальцев белеют, когда он почти рвёт покрывало, сжимая край кровати. Так мокро и так чертовски горячо. И абсолютное наслаждение, когда Майк перестаёт использовать только язык и пробует взять в рот всё. Он не помнит, как откинулся назад, или как пальцы вцепились в волосы Майка, но потом Майк начинает двигаться вверх-вниз, и снова вверх—       Вздох срывается в громкий стон.        В комнате словно раздаётся гром.        Они оба замирают.       — М-медленнее, пожалуйста… я не могу.       Ошибка. Теперь он смотрит на Майка с его членом во рту и Уилл снова испытывает голод. Майк замедляется. Скулы отбрасывают тени, которые сам Караваджо хотел бы запечатлеть на своей картине. Уилл кусает губу так сильно, что она начинает кровоточить.       Всё сужается до Майка и напряжения, накапливающегося в его теле. Он начинает дышать в такт движению рта Майка, скользящего вверх и вниз вместе с рукой.       — Ох, чёрт—       Уилл пытается дернуть Майка за волосы, чтобы предупредить, но уже слишком поздно. Освобождает руку из волос Майка и вцепляется в неё зубами, пока бедра непроизвольно толкаются вперёд. Майк задыхается, отстраняется, но рука продолжает двигаться. Часть попадает ему на лицо.       Только когда Уилл окончательно обмякает, Майк останавливается. Поднимается выше, нависая над ним, и садится сверху. Осторожно убирает руку, которой Уилл зажимал себе рот.       Уилл пытается сосредоточиться на этом невыносимо гордом выражении лица Майка. Тянется к нему, стирает белую каплю у его носа, поднимает палец и, стараясь выглядеть как можно непринуждённее, шепчет:       — Пропустил немного.        Губа Майка вздрагивает, но в следующую секунду он погружает палец Уилла в рот и облизывает его.       Кажется, сейчас сердце Уилла подведёт его в последний раз.       — Не могу поверить, что только что это сделал.       Уилл мог бы согласиться, но всё что он отвечает:       — Твоя очередь.       Он тащит Майка обратно на кровать, снимает его шорты и берёт его член в рот, пока разум не становится блаженно пустым, а Майк не кончает ему глубоко в горло.

—

      Простыни Майка уже постираны и высушены — под приподнятую бровь Макс — к тому моменту, как они прощаются с заплаканной миссис Уилер. Уилл получает слабое, равнодушное рукопожатие от мистера Уилера, который, наверное, даже в защитном костюме не стал бы к нему прикасаться, будь ему известно, чем Уилл занимался с его сыном добрую половину года.        Майк обещает вернуться домой в конце лета, чтобы провести время с Холли, прежде чем у неё снова начнётся школа.       Вещи Уилла лежат на заднем сиденье Майка.       Макс и Лукас встречают их у дома мамы Дастина, чтобы попрощаться, но на самом деле это больше похоже на: «увидимся через пару недель!»       Когда настоящее лето вздыхает и окончательно вступает в свои права, они уезжают из Хоукинса.       — Это напоминает тебе прошлогодний переезд? — спрашивает Уилл.       — И да, и нет.        На нём солнцезащитные очки. Окно приоткрыто, ветер развевает волосы.       Уилл не краснеет. Совсем нет.        — Так… — подталкивает он.       Пальцы Майка сжимаются на руле.       — В прошлом году я чувствовал, будто теряю что-то. В этом году всё наоборот.       Уилл смотрит на зелёные мазки деревьев за окном. Чувствует взгляд Майка на себе и позволяет улыбке расползтись по лицу — такой широкой и искренней, что больно.

— 

      Квартира встречает их спёртым воздухом и капающей с потолка водой. Ёлка всё ещё стоит — всё такая же убогая. Приоткрытая дверь в спальню Уилла обнажает беспорядок внутри.       На несколько дней они впадают в спячку, обзванивая всех вокруг.       Да, живы-здоровы. Нет, мы устали. Может всё-таки перенесем планы на следующую неделю?        Уилл стирает вещи и спит так, как никогда прежде. Почти весь день он проводит в постели, прежде чем ночью прийти босиком к Майку, который, кажется, совсем не знает, что такое сонливость. Днём Уилл иногда открывает глаза, но снова проваливается в полудрёму. Пылинки лениво танцуют в золотых лучах, пока Майк пишет в тетради за столом. Ночью с улицы доносится гул проезжающих машин; Майк что-то ворчит ему в ухо, прежде чем уткнуться лицом в его шею.       Три дня проходят так.        Когда Уилл наконец идёт в душ, он смывает с себя, возможно, не только грязь, но и всю тоску.       Гуляет по городу.        Пополняет тюбик фтало-синего.       Готовит холст. Затем второй.        Его комната полна пустых мест, ждущих мазка кисти.       Он целует Майка перед сном, на кухне и каждый раз, когда вспоминает, что может это делать — потому что Майк этого хочет. Они хотят друг друга. Хотят быть вместе, что бы это ни значило, даже если Майк не хочет вешать на себя ярлыки — он хочет Уилла.       Проходит неделя.        Они планируют поехать в Монток на выходные.        Уилл делает первый набросок для проекта, когда Майк стучит в дверь. Он мычит приветствие, не отрываясь от холста.       Майк врывается с каким-то странным выражением лица. Его рот то открывается, то закрывается.       Подозрительно.        — Что?        — Мы встречаемся?       Теперь очередь Уилла застыть с открытым ртом. Он кладёт карандаш на мольберт и намеренно медленно пересекает комнату; хочет впитать весь мёд этого момента.       — А ты хочешь?       Майк неуклюже тянется к нему, пальцы цепляются за пояс, задевая ремень. Он пока не притягивает Уилла ближе. Ещё нет.       — Да. Да, я хочу этого. Просто хотел убедиться, что ты знаешь. Ты мой парень. Ну… если ты хочешь.       В ушах звенит рой пчёл.       Уилл думает о горящих, добрых глазах девочки, которой так и не довелось самой решить, какой длины ей бы хотелось иметь волосы, какую одежду носить — не ту, что приходилось донашивать — и сколько обычной жизни хватило бы ей, чтобы почувствовать себя нормально. В его воображении её лицо чуть менее круглое, выражение более осмысленное, как будто она всё ещё жива и взрослеет вместе с ними. Он представляет, как берёт её за руку, крепко сжимает — и отпускает.       — Я хочу этого.        Уилл улыбается и Майк шумно выдыхает.       — Я на секунду так занервничал.        И от этого Уилл смеётся, потому что всё настолько наоборот.       Он знает тело Майка наизусть. Знает, как оно ощущается на его теле. В его теле. Он изучил каждый мимический штрих на его лице и что именно он означает. Они так долго имели друг к другу неограниченный доступ, а теперь… теперь они знают, на чём стоят. У них есть границы, пусть некоторые из них ещё не до конца очерчены, но это придёт со временем.       Уилл подаётся вперёд, погружая в поцелуй, и Майк тут же тянет его к себе. Губы с горьковатым привкусом кофе, а ладонь на щеке Уилла пахнет их общими монетами из прачечной. Он не планировал, что это случится, но поцелуй раскрывается, становясь напористее, страстнее. Уилл обвивает руками шею Майка, притягивая его ближе.       Здесь нет никого, кто мог бы их увидеть. Никого, кто мог бы их застукать и помешать. У Уилла кружится голова от всех этих возможностей, от того, насколько ему не холодно, ведь Майк мастерски раздувает в нём тлеющие угли до живого огня.       Майк вдруг отстраняется — ровно настолько, чтобы заговорить.       — У тебя всё ещё с собой?       Уилл правда пытается подобрать слова — хоть какие-нибудь прилагательные, чтобы передать, как его тело внезапно вспыхивает, будто по венам пробежал электрический разряд тока от одной только мысли об этом. Но его тут же оглушает объём работы, который потребуется. Ничего не приходит в голову.       Майк Уилер. Как всегда вовремя.       — Да, — шепчет Уилл в губы. — Только подготовки куча.       — Ох, — Майк касается носом его носа. — Хочешь научить меня помогать тебе?       Да, Господи. Он не хочет делать это в одиночку.       — Там слишком много.        — Ничего.       — Ты уверен?        Майк смотрит на него очень серьёзно.       — Тебе не нужно меня убеждать. Я хочу делать с тобой всё.        И вот так, после нескольких часов робких разговоров и осторожных инструкций, они оказались здесь: Уилл лежит на спине в постели Майка, весь в поту, прилипший к простыням, мокрые пряди волос размазаны по лбу. Под ним подушка, чтобы Майку было удобнее, а в внутри Уилла уже три согнутых пальца.        — Этого достаточно, ну же.        — Не хочу, чтобы тебе было больно.        Это совершенно не похоже на первый раз, когда Уилл делал всё сам, морщась от каждого неудобного угла и переживая, как он выглядит со стороны. Это ощущалось нормально в какие-то моменты, но только когда он трогал себя.        Сейчас приятно. Тёпло. Горит— всё горит.        — Мне без разницы. В прошлый раз было нормально.        Майк не останавливается. Продолжает входить глубже. Продолжает подгибать пальцы. Давление невыносимое. Челюсть Уилла расслабляется, рот приоткрывается. Ему приходится опустить руку вниз, схватить запястье Майка и сжать, чтобы он остановился, иначе Уилл сейчас начнёт плакать.       Майк медленно вынимает пальцы. Уилл вжимает пятки в кровать и разворачивается; встаёт на колени, опираясь на локти, слыша, как за его спиной Майк внезапно затихает.       Раздаётся щелчок колпачка смазки — обильный, щедрый звук.       — Ты уверен?        Уилл поворачивается к нему.        Теперь он знает, что Майк тоже эксперт по части голода.        Внутри Уилла расцветает гордость.        Он ждал так долго, а теперь Майк хочет его так сильно, что не может оторвать взгляд от того места, где Уилл выгибается. Рука Майка слегка дрожит, сжимая бедро Уилла, и он наклоняется вперёд, пока их тела не соприкасаются.       Головка медленно скользит по нему, размазывая смазку.       Уилл расслабляется, прогибается сильнее, прижимаясь лицом к простыням.       — Я не продержусь долго.        Уилл обхватывает свой член рукой, и голос у него полный упоения, когда он говорит:       — Тогда делай это как следует.       Это медленно и нежно, даже если немного жжёт. Но не так больно, как в первый раз — Уилл уже знает, чего ожидать, или просто сейчас ему намного комфортнее.       Когда Майк входит наполовину, Уиллу приходится регулировать дыхание.       Майк продолжает, выдыхая прерывисто:       — Чёрт… чёрт возьми… чёрт возьми…       Ладонь обжигает верхнюю часть спины. Майк опирается на неё, и Уилл прогибается на кровати. В этом резком движении Майк входит полностью.        Уилл задыхается в крике.       — Прости, пожалуйста. Я не хотел—        Майк начинает выходить, и Уилл сквозь зубы выдыхает:       — О-останься. Всё хорошо.       Уилл жадно глотает воздух, пока привыкает. Наконец он даёт знак, и Майк начинает двигаться.       Грудная клетка Уилла трескается, как воск, и оттуда льются неконтролируемые, сладкие стоны.        Быстрее.       Майк нависает над ним, касается губами плеч, целуя и покусывая. Толкается внутрь рывками, будто разум отключился, а тело действует само. Уилл полностью поглощен, тает на кровати, становясь мягким и податливым — ему плевать на то, как он звучит, плевать на всё, кроме ощущений.       Голос Майка находит его.        — Подожди, перевернись, хочу видеть тебя.        Уилл вздрагивает, когда Майк выходит, но под бёдрами уже снова подушка. Майк перестраховывается, выдавливает ещё больше лубриканта и снова входит.       Голова Уилла запрокидывается назад. Майк бросается к его горлу — кусает, проводит языком по коже, оставляя мокрый след. Уилл хочет ответить тем же; желание пометить его выбивает стёкла в самой сердцевине пожара. Зубы впиваются в шею, ногти царапают бёдра, поднимаясь к пояснице. Уилл обхватывает талию Майка ногами, сцепляя их в замок.       Темп уже совсем не медленный и не нежный.       В какой-то момент, Уилл смеётся.       Уилл ускоряет движение руки на своём члене, резко сжимает себя, пока пальцы Майка ложатся на ухо, заплетаются в промокшие пряди волос, а палец ловит его губу.        — Так сильно тебя люблю, — говорит Майк. — Я люблю тебя. Люблю—        Уилл захлёбывается стоном.        Всё.        После — отдельный крошечный мир удовольствия, даже с этой шипящей чувствительностью.       Что-то нереальное в том, чтобы сказать «я тоже тебя люблю», заливаясь смехом всё сильнее, пока пытаешься распутать руки-ноги в этой липкой, отвратительной постели. В запахе мускуса и пота, но он вовсе не отталкивает, а убаюкивает сознание Уилла, пока мышцы расслабляются и тают в тишине.        В основном этот раз отличается тем, как Уилл остаётся. Тем, как Майк смотрит на него с такой нежностью, словно Уилл проигрывает на своём лице все их лучшие моменты, и Майк заворожён этим.       Первая встреча на качелях. Вырезание инициалов на коре Замка Байерс. Ловля лягушек и метание их друг в друга. Сотни часов D&D. Четыре года всё равно находить причины улыбаться посреди апокалипсиса в их маленьком городе. Делиться обо всём на свете и всё равно возвращаться друг к другу с вопросом: «а что ты мне покажешь дальше?»       Их тела сплетаются в спираль — руки под шеями, они лежат на боку лицом к лицу. Пальцы Майка медленно перебирают волосы Уилла, разглаживая влажные пряди. Веки Уилла трепещут, готовые вот-вот закрыться, но он держит их открытыми, чтобы видеть, как Майк на него смотрит.       — Не могу поверить, что мне понадобилось столько времени, — шепчет Майк.       Главное отличие этого раза в том, что Уилл больше не носит в груди ту мёртвую бескровную штуку. Теперь там живое бьющееся сердце, и он вкладывает его Майку прямо в руки.

Эпилог: Январь.

      Дорогая Оди,       Я не знаю как объяснить почему мне понадобилось столько времени, чтобы это написать. Наверное, по той же причине, почему я не мог рисовать, а ведь я так сильно это люблю. Думаю, мой мозг просто не позволял мне смешивать боль с чем-то хорошим. И даже несмотря на то, что писать это и разговаривать с тобой это что-то, чего я очень хотел, это было слишком. Но теперь я здесь, и в моей руке ручка, и есть вещи, которые я должен сказать.       Мне невыносимо думать о том, где ты сейчас. О том, что с тобой случилось. Мне даже писать это невыносимо, потому что я начинаю ненавидеть себя за то, как мне повезло. За то, какой я эгоист. Я здесь, а ты нет, и я скорблю об этом вместе с тобой.        Я бы занял твоё место, не раздумывая ни секунды. Я бы не сомневался. Я бы не жалел об этом. Ты не заслужила того, что с тобой случилось. Ты заслуживаешь прожить долгую жизнь так, как сама захочешь. Если это значит найти какой-нибудь тихий городок в холмах и, не знаю, пасти овец, то именно этого ты и заслуживаешь. Если это значит поехать со мной в город или уехать с Макс и Лукасом или пойти своим путём, то так тому и быть. Всё, о чём ты мечтаешь. Я так хотел увидеть, как это сбудется для тебя. Я хотел увидеть девушку, которой ты всегда была предназначена стать. Я хотел быть твоим братом дольше.        Есть одна важная причина, по которой я откладывал это письмо намного дольше, чем следовало бы.        Мне нужно сказать тебе это.        Я люблю его. Люблю уже очень давно. На самом деле всё то время, пока вы были вместе. Я ненавидел себя за это. Чувствовал себя мерзко. Как будто я лишний. Как будто мне не место. Я никогда не хотел отнимать его у тебя, пожалуйста, пойми это.       Я устал думать о том, что забираю его у тебя. Он так не считает, и я пытаюсь перестать так думать тоже. Я вообще пытаюсь перестать думать о многом.       Я думал, что со временем жизнь должна становиться легче. Раньше я в это верил. Но это не так. Жизнь не становится легче. Теперь я это понимаю.       Когда случается что-то плохое, это оставляет дыру. Огромную яму, которая никогда не заполняется, сколько бы ты ни ломал себе спину, сгребая землю и засыпая её внутрь. Но теперь я знаю, что чтобы жить с этим, нужно делать что-то другое. Это моя ответственность сделать со всей этой болью что-то полезное.       Я не знаю, будет ли всё в порядке. Всё будет таким другим. Уже стало другим. Теперь мы взрослые. Совсем скоро будет так, что мы прожили без тебя дольше, чем с тобой, и это разбивает моё сердце так сильно, что я не понимаю, как с этим жить. Но я выбираю сохранить это чувство как знак того, что у меня всё ещё есть сердце, несмотря ни на что. Это не чёрная дыра, даже если иногда чувствуешь себя пустым. Там что-то есть. Какая-то поэзия о тишине, которая следует за эхом жизни, или что-то вроде того.        Эта тишина пугает меня. Но я больше не буду воспринимать её как должное. И Майку не позволю. Мы часто говорим о тебе. Думаю, ты оставила эхо, которое всегда будет находить нас. И когда оно находит, мы сделаем так, чтобы за ним не приходила тишина. Мы заполним пустоту.       Я начинаю понимать любовь. Этому миру нужно много любви. Нам всем нужно много любви. Но она не приходит из сердца. Думаю, любовь появляется из внимания. Из рук, когда мы касаемся. Из слов, которые мы говорим. Из того, что мы выпускаем в этот мир.       Думаю, именно так у нас и получится быть в порядке. Я надеюсь, что ты чувствуешь, как сильно мы тебя любим. Я надеюсь, ты чувствовала это в конце.       Я правда не знаю, как найти своё место в мире, когда всё закончилось. Майк тоже не знает. Но теперь ясно, и было ясно уже давно, что мне не стоит искать своё место в другом человеке. Мне нужно найти его самому. Майку тоже нужно найти своё место. Я постараюсь научить его этому.       Но, кажется, ты всегда это знала. Ты знала, что найдёшь своё место где-то, а не в ком-то. Ты знала так много того, чего я не знал.        Я надеюсь, что смогу продолжать писать тебе письма и рассказывать вещи, которые, как мне кажется, тебе было бы важно знать.       В основном       Я правда не знаю как ещё       Прости меня за всё, о чём я так и не сказал. Прости меня за всё, о чём я не жалею. Прости меня за то, что мне пришлось позволить себе перестать жалеть.       Я буду любить тебя вечно.       Всегда твой брат,       Уилл.

—

      Уилл отщёлкивает замки кейса, расставляет краски и выбирает холодную гамму, после чего начинает смешивать. На мольберте уже ждёт один из загрунтованных холстов.       Он рисует синее небо, вспыхивающее багровыми молниями.       На другом холсте рисует пустошь, заваленную горами, и хтонического паука.       Рисует Хоукинс.        Рисует Оди и подписывает в углу «Джейн».       Рисует облупившуюся дверь и аккуратно соскребает краску с дверной ручки. Тусклую гостиную, залитую янтарным светом лампы.        Он рисует фантазию — смятую кровать с знакомой парой свитеров на полу. Обыденность этого разъедает его изнутри.       Затем Майк заходит без стука, разглядывает последнюю картину на мольберте и передаёт Уиллу папку.       — Обменяемся?        Внутри — сотни листов тетрадной бумаги, исписанных словами, то чернилами, то карандашом.       — Ты это не напечатал?       — Да. То есть, сначала напишу от руки, а потом уже напечатаю, — Майк сжимает губы и пожимает плечами. — Так проще. Да и вроде бы я меньше кажусь заносчивым придурком.       Неряшливый почерк Майка рассыпается по бумаге, сплетая на ней тёмную паутину.       Клерик из Небесного города погиб однажды в двенадцать лет и снова в шестнадцать. С приходом осени жители города посыпают солью пороги и улицы, чтя его жертву и прогоняя мороз. Он не выносит холода и не может покрывать ноги, иначе его силы становятся непостоянными…        Уилл фыркает. Читает дальше.       Немного прямолинейно. Скорбь, воплощённая в сумасшедшей банде подростков, сражающихся с монстрами. Но свежо.       — Это… атмосферно.        — Перейди к фиолетовому разделу.       Уилл находит нужную вкладку в папке и перелистывает страницы. В ней план с пунктами и подпунктами сюжета.        — Ты раскрываешь, что монстр на самом деле человек?       Майк кивает.        — И Паладин всегда следует за Клериком. Связан клятвой.       — Мне нравится, — и Уилл говорит это искренне. — Но я думаю, что монстра стоит оставить монстром.       Майк кивает и указывает на картину на мольберте, на кровать со свитерами.       — Какой из них чей?       — Что?       — Свитеры.       — Это наши свитеры, идиот.       Майк усмехается.        — Ещё бы. Но кто, кроме нас, сможет их отличить?       — А кому-нибудь нужно?       — Думаю, нет. Если это для нас — значит, это для нас.       Майк поднимает бровь и бросает такой взгляд, будто только что сказал что-то очень глубокомысленное — и кажется, Уилл любит его всем своим нутром.       — Гениально.        Каменное лицо. Но, рассматривая картину снова, Уилл начинает понимать, что Майк имел в виду. Освещение балансирует на грани кьяроскуро: солнце пробивается сквозь узкую щель почти полностью закрытых жалюзи. Свитеры в тени, едва различимые по оттенкам. Они нарисованы так, что кажутся шерстяными. Спальня Майка в квартире не передаёт его характер так, как его детская комната, а кровать не выдаёт ничего, кроме спутанных простыней, явно принадлежащих двум владельцам свитеров.       Это интимно и хранит в себе историю. Тихо приоткрытая дверь. Взгляд в тайну. И вдруг до Уилла доходит — на картине нет ни одного акцента. В рассеянном свете от кровати до пола ничего нет.       И это было бы нормально, но глядя на картину, Майк понял, чего пытается добиться Уилл.       Проводит дни, чтобы всё получилось так, как нужно. Решает внести в картину магию, потому что именно так они ощущаются.       В угол комнаты, куда падает свет рядом с шкафом, он добавляет меч, прислонённый к стене, с красным камнем в рукояти. Он обдумывает, что ещё добавить на кровати, и в итоге выбирает то, что выбрал бы ребёнком, до всех событий; рисует верхушку посоха. Добавляет нежное фиолетовое сияние, растушёванное до простыней — остальное остаётся скрытым в тенях, намекая на перспективу, словно оно выступает из той части кровати, что обрезана краем холста.       Он не знает, сделал ли всё правильно, пока не опускает кисть и не отходит. Работа не кажется завершённой, но он знает, что больше не должен её трогать.       Когда картина высыхает, Уилл отдаёт её Майку. Он улыбается на протяжении всего объяснения Уилла о смысле и тайнах, хранившихся в деталях.        Уилла поражает, как сильно это напоминает далёкие времена, когда они сидели в фургоне и он рассказывал Майку о другой картине. Но на этот раз Уилл не плачет, и каждое его слово прозрачно.