Темный.

Эпизод 2: Цифровая тень, реальная плоть Прошел месяц. Их странное общение пустило корни в ежедневный ритм Лоли. «Темный» стал константой. Он писал «доброе утро» точно в 7:05, когда ее будил будильник. Спрашивал, поела ли она. Давал странно точные советы: «Не садись сегодня на автобус №104, будет поломка», и она, проверив новости вечером, с замиранием сердца читала о сломавшейся на полпути машине. Однажды ночью, когда они спорили о сюжете одной книги, она прямо спросила: «Сколько тебе лет вообще?» Он ответил не сразу. Потом пришло: «19. Будет 20 через три месяца». Лоли поверила. Недоверие где-то копошилось — его речь, его знания, та глубокая, неизлечимая усталость, которая сквозила между строк, не были подростковыми. Но она заглушила его. Ей нравилась эта загадка. Нравилось представлять его себе — загадочным, грустным, возможно, красивым парнем с тяжелым прошлым. Как в сериалах. Она осторожно рассказала о нем Ашре и Франу: «Там у меня один виртуальный друг, такой… интересный. Загадочный». Ашра хихикнула: «Осторожнее с этими интернет-принцами, они часто оказываются жирными троллями в подвале». Фран нахмурился: «Ты вообще ничего о нем не знаешь, Лоли. Это может быть опасно». Но их предостережения только подогревали ее чувство избранности. Она общалась с кем-то из другого мира. Темным миром. И он был к ней добр. Эбардо врал легко. Ему было двадцать шесть, и цифра «19» выскользнула сама собой — возраст, когда жизнь еще можно притворяться, что она впереди. Он подстраивал язык, притворялся менее осведомленным, но иногда срывался — упоминал политические события десятилетней давности так, будто помнил их в деталях, или цитировал книги, которые были популярны до его мнимого рождения. Лоли либо не замечала, либо списывала на его «необычность». Но параллельно с этим цифровым флиртом росла иная, темная и физическая потребность. Тихая одержимость перестала довольствоваться экраном. Это началось с мелкой кражи. Лоли, смеясь с Ашрой у фонтана в кампусе, обронила из рюкзака шелковый синий шарфик — подарок от матери. Они не заметили. Через час, когда девушки ушли, из-за угла здания вышел человек в серой худи с плотно натянутым капюшоном, в темных спортивных штанах и обычных кроссовках, ничем не примечательный. Он подошел, наклонился, словно завязывая шнурок, и быстрым движением подобрал шарфик, сунув его в карман. Это был Эбардо. Шарфик пах ею. Слабый аромат ее шампуня, ее духов, ее кожи. Он принес его на базу, в свою «комнату» — каморку в ангаре, отгороженную фанерными листами. Там стояла койка, стол с компьютерами, оружие в сейфе и холодильник с едой. Воздух пах пылью, металлом и озоном от электроники. Он прижал шарф к лицу, вдыхая запах. Член в его черных боксерах напрягся, стал твердым. С этого началось. Он начал следить за ней. Сталкерить. Это было просто. У него были навыки маскировки и слежки, отточенные годами против врагов и полиции. Теперь он применял их к семнадцатилетней девушке. Он сидел в машине с тонированными стеклами напротив ее общежития, наблюдая, как она выходит. Он следовал за ней в супермаркет, держась на расстоянии, наблюдая, как она выбирала йогурты и фрукты, как наклонялась, и ее джинсы плотно обтягивали ее пышные бедра, как вырез футболки приоткрывал верхнюю часть ее груди. Он видел, как она бегала по парку в обтягивающих леггинсах и спортивном топе, каштановые волосы, собранные в хвост, бились по спине, грудь подпрыгивала в такт шагам. Он наблюдал, как она целуется с Францем на скамейке у библиотеки — нежно, по-юношески, и его пальцы судорожно сжимались на руле. Он собирал ее вещи. Выпавшую заколку. Чек из кафе, который она выбросила в урну. Окурок (она иногда курила с Ашрой, думая, что никто не видит) с отпечатком ее помады. Он приносил все это в свою комнату. Трофеи. Стена над его койкой постепенно заполнялась. Сначала там была распечатанная на цветном принтере фотография из ее студенческого дела. Потом он сделал другие. Увеличивал кадры, выхваченные длиннофокусным объективом: она смеется, закусывая губу; она задумчиво смотрит в окно аудитории; она наклоняется, и камера четко фиксирует лифчик под белой блузкой и округлость груди. Теперь, каждый вечер, после того как он заканчивал «работу» — обсуждал поставки, планировал устрашения или ликвидации, — он возвращался в свою каморку. Садился на край жесткой койки и смотрел на стену. На ее изображения. На ее вещи, разложенные на столе как на алтаре. Его рука опускалась на ширинку штанов. Он расстегивал ее, доставая свой уже напряженный член. Он был длинным, с выраженной головкой, вены на нем набухали от возбуждения. Он брал в руку ее шарфик, вдыхал запах, и начинал медленно, а потом все быстрее дрочить. Он не представлял себе нежные ласки. Его фантазии, которые крутились в голове под мерцающий свет единственной лампочки, были грубыми, грязными, пропитанными насилием. Он представлял, как вламывается к ней в комнату в общежитии. Как она в ужасе отступает к стене. Как он срывает с нее одежду — рвет тонкую хлопковую футболку, обнажая ее большую, упругую грудь с темными сосками. Как он с силой стаскивает с нее джинсы и трусики, обнажая лобок, щель между ее ног. Он представлял, как она плачет и борется, а он прижимает ее лицом к матрасу, его большой член насильно входит в ее узкое, скорее всего еще девственное влагалище, разрывая его. Он фантазировал о ее криках, которые он заглушает рукой, о том, как шлепает ее по заднице, пока та не покраснеет, как кусает ее грудь до синяков, как кончает ей на лицо или глубоко внутрь, игнорируя ее боль. Он мечтал видеть в ее черных глазах, всегда таких умных и живых, животный, беспомощный страх. Полную власть. Полное разрушение той невинности, которая так манила и так бесила его одновременно. Иногда он доходил до оргазма быстро, с хриплым стоном, сперма била на ее фотографию на стене. Иногда тянул, смакуя детали фантазии, представляя, как его член проникает в ее задний проход, как она захлебывается слезами. После этого он сидел, тяжело дыша, член постепенно мягчел, и накатывала пустота, еще более глубокая, чем до этого. Он знал, что это опасно. Слабость. Но он не мог остановиться. Она была его галлюцинацией, его светлым призраком в аду его жизни. И он хотел ее не просто видеть. Он хотел ее запах, ее вкус, ее слезы, ее боль. Он хотел осквернить эту чистоту, потому что верил, что только так сможет ею обладать по-настоящему. В одну из таких ночей, вытерев сперму с руки и члена салфеткой, он взял burner phone. Написал ей. Его пальцы, только что занимавшиеся одним, теперь печатали ей нежное, заботливое сообщение. «Ты сегодня на лекции по социологии засыпала. Выглядела уставшей. Ложись раньше, хорошо?» Он видел это. Он был там, в дальнем конце аудитории, в толстовке и кепке. Лоли, готовясь ко сну в своей чистой, безопасной комнате, получила сообщение и улыбнулась. Ее сердце екнуло. Он такой внимательный. Загадочный. И только ее. «Спасибо, что заметил, — ответила она. — Да, устала. Ложусь. Спокойной ночи, Темный.» «Спокойной ночи, старина. Сладких снов». Он положил телефон. Поднял глаза на стену. На ее фото, заляпанное его спермой. Его лицо в полумраке не выражало ничего. Только глаза, зеленые и мертвые, горели тихим, ненасытным огнем.