Сэлфхарм

«Никто не обещал тебе хорошей жизни, сука!» — говорил батя, в очередной раз съебывая из дома. Позже, уже ночью, Субон слышал, как плачет мать — денег у них особо не водилось, потому что, помимо еды, они уходили на алкашку и наркоту. Батя не работал в последние годы перед разводом, его поперли с завода за пьянство, и теперь он только иногда получал за “реализацию товара”, впрочем, заработанное сразу спускалось на тот же товар. Он был алкашом и во время запоев уезжал в деревню к бабушке, потому что иначе они с матерью начинали ссориться, доходило до драк. Субон виделся с ним заездами. И тогда они вместе ходили на рыбалку, иногда на несколько дней с ночевкой. Кароче, если уж и говорить о сентиментальной херне — они были довольно близки, конечно, насколько это возможно с учетом того, что виделись не так часто. Субон считал, что это лучше, чем ничего.

***

Первый раз он послушал рэп еще в началке, когда одноклассник дал ему погонять диск. Его тогда знатно прокачало, и с тех пор он слушал все, что только попадалось под руку. На этой почве у него, конечно, появились единомышленники, поэтому в рэпе он был не одинок. Позорными записями он кошмарил интернет вместе со своим главным корешем — Минхо, хотя с таким именем тот прожил недолго. Они вместе читали на извечные рэперские темы, истертые и изученные уже тогда в полной мере. В шестом классе на летних каникулах Субон обзавелся, вроде как, Наставником, с которым познакомился на непонятном сайте и который с легкостью мог оказаться маньяком, но оказался обычным чуваком, бегающим от армии. Он и выдал Минхо кликуху, и с тех пор никто не называл его иначе, как Квадрат (потому что рифмовал тот квадратами, а Наставник говорил, что они оба долбоебы и правильно не квадратами, а созвучиями). Субону он никаких кликух не давал, потому что тот, видимо, не дотягивал до нужного уровня крутизны. У Квадрата все и вправду получалось куда лучше и по текстам, и по подаче, и ваще по всему, а Субон очень старался соответствовать, особенно на фитах. В любом случае тренил Наставник их обоих одинаково жестко, не только разнося по всем фронтам, но и открывая при том свои всякие тайные знания. Например, как-то они втроем торчали на очередной крыше очередной заброшки, и Наставник приоткрыл им завесу такого характера: в четком микстейпе непременно должно быть четырнадцать треков, ни одним больше, ни одним меньше. Но только “приоткрыл”, потому что никаких разъяснений, почему именно четырнадцать, так и не поступило. Субон пытался и тогда, и потом, сидя на той крыше разгадать эту загадку числа четырнадцать, но так и не нашел ответа своим размышлениям. А осенью сразу после каникул Наставник исчез, будто его и не было, видимо, передав все свои сакральные знания и посчитав свой долг выполненным. Субон почти ничего не знал о его прошлом, а о будущем так и вовсе, но, судя по всему, известным рэпером тот не стал.

***

С Квадратом они продолжали вместе записывать фиты, а Субон, в свою очередь, продолжал недотягивать до него. Но в одном у него все-таки имелось преимущество — иногда получалось уломать Сэми подпевать на бэках (хотя петь та совсем не умела). Качество вокала уходило на второй план перед самим фактом того, что с Субоном тусовалась такая крутая девчонка. Сэми была посмелее всех его друзей вместе взятых, и они вместе покоряли высоты местных заброшек. Все, в том числе и Квадрат, считали, что они встречались, хотя это и было не так. К первой существенной волне популярности Субона привел один случай на уроке физики. Девчонки сидели перед ним за третьей партой, и Субон настолько доебал одну из них, что на следующей переменке его вызвал на разговор ее парень, тоже один из местных рэперов с погонялом Док. Хотя оно было скорее клеймом, потому что застолбилось за ним в честь того, что тот в сухую проебал их самому популярному рэперу школы, Зайцу, тоже получившему новое имя как раз после батла. Тогда только вышел фильм «8 миля», и кликухи разлетались как горячие пирожки. Оглядываясь назад, он понимал, что все это не совсем имело смысл, потому что они были пиздюками, а Заяц доучивался последний год. В общем, он вышел на этот самый разговор вместе с Квадратом, тот сам напросился, но не столько для заступничества, сколько просто от желания кому-нибудь уебать. Драки все же не случилось, а закончилось тем, что Субон начал херачить рэп вместе с Доком. Самый их позорный трек, по странной иронии, был на минус Эминема. Абсолютно все в классе, да и во всей школе, гнобили их за этот трек. Субона как будто гнобили в особенности, но они с Доком зачем-то поперлись записывать еще и студийную версию в какой-то отсыревший подвал. Звукарь тогда пялил на них взглядом настолько же вымученным, как и их запись. Такого же громкого успеха вышедшая студийка почему-то не обрела. Квадрат жаловался, что Субон его кинул, но по итогу с Доком прообщались они недолго. Ничего такого не случилось, просто тот забросил рэп.

***

Заяц в некотором роде повлиял на дальнейший творческий путь Субона, хотя бы тем, что благодаря нему его перестали заебывать подколами. Тогда еще процветала интернет-группа, где собирались все местные творцы, и Субон нихерово посрался в коментах с Доком под одним из постов. Рэп тот забросил, но умничал только в путь. Предметом обсуждения стало истинное значение слова “стафф”. Субон яро доказывал, что стафф — это наркота. Заяц их тогда рассудил и значительно добавил поинтов респектабельности Субону, на весь школьный коридор прокричав, что тот красава и знает, что такое стафф.

***

С Квадратом они основали свою собственную студию звукозаписи, которая располагалась в квартире Субона и представляла из себя комп с подключенным к нему микро за два куска вон. Старшаки к ним записываться не ходили, считая шкетами-неудачниками, зато регулярно наведывались уебки с параллели, чьей главной целью стояла не запись треков, а обчистка холодильника. Позже их многострадальная студия сменилась на нечто более профессиональное, а затем Субон и вовсе начал записываться в самодельной будке у одного из знакомых. Заяц тогда делал рэп сильно реже, променяв его на травяной досуг, а может и на еще какой. Квадрат же от Субона со временем отдалился, ни с кем не общался и ходил в одиночку как неприкаянный. Кажется, резался, ничего нового не писал, а еще говорил, что рэп — хуета. Субон не особо был в курсах его дальнейшей судьбы, но точно знал, что чем бы Квадрат не занимался, то наверняка делал это лучше и талантливее его самого.

***

Видимо, за неимением других вариантов, Заяц предложил Субону записать фит. Вся местная тусовка к этому времени уже сто раз распалась, и, по сути, со всей школы в рэпе остались только они вдвоем. Заяц пришел к нему домой на студию и угрюмо, ваще не запариваясь, записался с первого тейка, почти ничего не сказав не по делу, и свалил. Субон корячился весь оставшийся день, пытаясь выдать че-нибудь за пределами своих возможностей, но по итогу будто перестарался и звучал на фоне спокойного и уверенного Зайца сумасшедшим фанатиком. Кое-что полезное все же вышло — только после той записи пацаны впервые сказали, что он красава, раньше только советуя не позориться.

***

Спустя целую тучу времени, когда Зайцу было, наверное, лет так двадцать, он во второй раз написал Субону, и тот пребывал вне себя от радости по этому поводу. На высокой морали он двинул к нему в гости, где перед ним предстал, вроде как, все тот же Заяц, только исхудавший и какой-то жухлый, что совсем не сочеталось с его суровым звучанием в треках. Заяц усадил его за стол, налил теплого пива с канистры и потом еще целый час показывал на компе всякие таблички в Экселе, подробно и по несколько раз объясняя, как именно теперь собирается зарабатывать на ставках. Они немного попиздели за рэп, обсудили местную сцену, которая уже, можно сказать, и не существовала вовсе. А потом пришла его мама, в прихожей она долго и с вымученной усталостью снимала кожаные сапоги, после встала в проходе, неохотно ругая Зайца за пиво, за то, что не ищет работу. Заяц безуспешно попытался выклянчить у нее налички, но попытка не увенчалась успехом, и их обоих выперли на улицу. Стояла поздняя осень, у Зайца не имелось ни то что осенней куртки, но и хоть чего-нибудь потеплее обычного худоса. Они шкерились по магазинам, греясь, а потом остановились во дворе с каруселью и лежали там на холодном металле, пялясь в крутящееся небо. Заяц продолжал прогонять свои темки с капперством, а Субон кивал невпопад и думал о том, что осень, вместе с небом, проводами, ветками деревьев с остатками листвы, окнами, птицами, облаками и со всем-всем-всем как-то необратимо сгущается прямо у них на глазах.

***

Как раз, когда рэп-движуха только начала разваливаться, на смену пришла новая тема — измененное сознание. Батя барыжил всяким. Разной детской шнягой, вроде аптеки, а еще опиатами и всякой олдовой херней, которую теперь и при желании не добудешь. Субон и сам начинал с аптеки, как и большинство местных парней. Они все учились в разных классах, но собирались на переменах и гуляли после школы, вместе прогуливали уроки. Какое-то время у Субона получалось таскать Сэми за собой, хотя ее совершенно не интересовали их методы проведения досуга. Считалось, что чем сильнее ты напьешься, тем больше у тебя авторитета. Лучше всего, если ваще отключишься и попадешь в больничку с алкогольным отравлением. Вскоре начали запивать таблетки алкоголем. Субон в этом смысле имел особый статус, потому что мог таскать наркоту от бати. Он до сих пор не знал, не замечал ли тот или ему просто было плевать. Они вместе собирались на хатах, и к девятому классу многие уже сбегали из дома. Слонялись по чужим квартирам или просто по подъездам, потому что дома было хуже. А потом часть перешла на тяжелые — кто на что. Субон никогда не пускал по вене, только глотал таблетки, что впоследствии считал невероятно удачным стечением обстоятельств. После девятого класса поступил в шарагу, не парился ни о чем и только надеялся, что получиться провернуть все так, чтобы никогда не пришлось впахивать на обычной работе. Как-то раз они сидели с батьком на кухне, и Субон рассказывал про свое увлечение музыкой, жалуясь, что к нему так и не прилипла никакая кликуха. Батя и придумал ему псевдоним, и с того времени он загружал свои треки в интернет под ником Танос. Однажды он должен был выступать на концерте одного чувака, просто зачитать в свободной форме. Нажрался он тогда вусмерть, а на сцену вышел без мобилы, потому что был у него такой понт — читать без шпаргалок. Он смотрел на толпу собравшегося народа, и они все отчего-то казались ему такими грозными и осуждающим, свет прожекторов добавлял к алкогольной дезориентации. Он не вспомнил ни одной строчки. Вообще ничего не вспомнил, кроме, за каким-то хером, сцены финального батла из восьмой мили. Только вместо актеров он представил лица своих школьных знакомых — Дока и Зайца, воображая, как сам бы выступил на месте Дока в их батле. И, наверное, увлекся, потому что слишком уж сильное произошло слияние образов. Он немного покачался под минус (и то, если б не алкоголь, стоял бы столбом), и перед тем, как свалить со сцены, сказал только «йоу», как это и было в фильме. Вряд ли хоть один человек понял отсылку. Прошло пару лет, и до него долетел слушок, что Заяц то ли передознулся, то еще чего, но суть была такова, что теперь он был мертв. Поговаривали, что друзья вынесли его тело на улицу, усадили на скамейку, накрыли голову пакетом и в тупую съебались в ночь. Фотка где-то болталась в группе “подслушано” их района, но Субону не очень-то хотелось ее искать. Примерно тогда Сэми сбежала в Сеул. К его выпуску из шараги половина знакомых со школы села, а еще половина умерла. Со многими быстро терялась связь — кто-то кидал на заклад, кого-то принимали менты. В конце концов, все оставались одни из-за постоянного кидалова да вранья. Сразу после того, как он окончил шарагу, мать упекла его в мотивашку. Черные рехабы имели свойство рушить семейные отношения, и как только он выбрался, сразу свалил из родного города и после возвращался туда лишь дважды.

***

Танос вывалился в этот город с центрального вокзала, с собой он взял только немного шмотья и дерьмовый микрофон, на который записывал текста. У него уже сходили фингалы под обоими глазами, заживал рваный порез на щеке (чувак, который его избивал, носил здоровенный перстень), а вот ссадины на костяшках были еще совсем свежими, потому что возможность подраться выдалась прямо перед отъездом. Куча народа, и хуй разберешь, куда идти. Он не хотел никого напрягать и просить, чтоб встретили. Да и просить особо некого — у него тут была всего одна подруга. Телефон садился, но он заранее спросил адрес. Денег оставалось ровно на первую поездку на метро.

***

Танос особо не разбирался в местных районах, но этот выглядел так себе. Совсем не похоже на его родной город, но примерно такой же степени ущербности. Дом был серый, невысокий, как и все здания в округе, и с прямоугольными эркерами. Он поднялся на последний этаж, к его удивлению, дверь была не заперта. «Сеньорита! Танос в здании», — он зашел, оглядывая прихожую. Послышались торопливые шаги из соседней комнаты. «Не ори, придурок, семь утра же. Стены тут картонные, — Сэми облокотилась на косяк, улыбаясь. — Как доехал?» «Метро — полный пиздец. Я сначала вышел не на той станции, пришлось прыгать через турникет. Рабочий варик, кстати. Тыща двести вон за проезд — это реальный грабеж. И выходов просто до кучи, а все еще прут так, будто точно знают, куда. Я нихрена не верю, что они понимают, куда идут. Зато там были зарядки для телефона, типа, прямо в вагоне, прикинь? Я ваще выпал с этого», — он развязывал кроссовки, пока Сэми посмеивалась с него. «А тебя легко удивить». Квартира у нее была небольшая, но и не совсем уж каморка. Однушка с более-менее просторной кухней, на которой Таносу и предстояло спать какое-то время.

***

Круглосуточный магазин располагался прямо в доме Сэми. Танос накидывал всяких историй разной степени правдивости, пока она выбирала нужные продукты. «Кароче, завтра начинаю писать второй альбом. Наработки уже есть, к тому же тут новый город, новая жизнь, все дела». Его шатало от стенда к стенду — соблазнов много, денег нихрена. Энергосы, шоколадки, сухарики — он накупит недельный запас всякой дряни с первой же зарплаты. А пока можно покайфовать от свободной безработной жизни и без продуктов первой необходимости. «Слушай, я поддерживаю твои творческие начинания, но, ради бога, займись поиском работы». Они проходили мимо отдела со всякой херней для волос и Танос взял с полки первую попавшуюся краску в пестрой упаковке. Фиолетовая. «Обижаешь! Все схвачено, Сеньорита. Устроюсь по специальности, буду чинить интернет всяким офисным уебанам и зарабатывать минималку», — он крутил пачку краски в руках, взвешивая все за и против. Сейчас у него вымывались остатки салатового с кончиков, и он боялся, что получится мутная коричневая херня. Хер с ним, если че — всегда можно было побриться налысо. «А потом, когда они выкупят за мои тексты, начну рубить бабло на стримингах». Он закинул краску в корзину.

***

Подростковый план по безработной жизни в свое удовольствие имел ряд недостатков, поэтому Танос действительно устроился по специальности в техподдержку и действительно чинил интернет всяким офисным уебанам. Концепт был такой: например, какая-нибудь курица в офисе за три пизды от города не может перезагрузить роутер. У нее тупо не хватает на это мозгов, и тогда он ехал в очередной задрипанный бизнес-центр на окраине и разруливал эту хуйню. Должность привлекала его не только заработной платой в прожиточный минимум. Это был стратегический мув — пока он катался по Сеулу от одной конечки до другой, выучил весь город и прилегающие провинции вдоль и поперек. При таких рабочих процессах сложно было находить время на музыку, так что написание альбома подзатянулось, и уже через пару месяцев он уволился. После нарколожки, в которой Танос провел три самых антиутопичных месяца своей жизни еще до приезда в Сеул, он больше не употреблял. Времени как-то не находилось: побег с рехаба, быстрый сбор своих невпечатляющих пожитков, покупка билета на поезд. Он взял в долг на этот драный билет, наверно, человек у двадцати. У всех по чуть-чуть, потому что ни у кого из его братанов не водилось лишних денег, а если и водилось, то тратить их на чужие хотелки никто не спешил, у всех были более нетерпящие отлагательств нужды — накуриться, нюхнуть или уколоться. На вкус и цвет. Козлы с реабилитационного центра его конкретно разозлили, и теперь он хотел ширяться им назло. Несколько месяцев он был чист, как ебанное стеклышко, но намеревался это исправить как можно скорее. Наконец, в один из вечеров он искал закладку вблизи какой-то трансформаторной будки и, к своему счастью, нашел не только свою траву, а еще и клад для другого лоха. В новом городе он не знал никаких барыг, но и у закладок имелись свои плюсы, хоть поиски и вызывали нарастающую тревожность. Накуриться спустя столько времени в трезвости было ровно настолько пиздато, насколько он себе представлял. Тогда он еще имел совесть не таскать наркоту в квартиру, так что пришлось словить дзен в единении с природой в каком-то лесопарке на окраине. После он устроился уже системным администратором в контору получше прошлой, которая полностью отвечала всем его потребностям, особенно тем, что были связаны с творческими порывами. Плюсов была тьма, во-первых, не приходилось тратиться на проезд, потому что торговый центр был в шаговой доступности. Во-вторых, он исполнял свои обязанности по обслуживанию техники буквально за первый час смены, а в остальное время мог со спокойной душой писать рэп, покуривая траву в серверной. За это дело его штрафовали, но увольнять не спешили. Иногда он даже ночевал на работе. Сэми запрещала прокуривать ее хату и вообще крайне скептически относилась к его нариковским замашкам, но они знали друга ровно настолько долго, чтоб она могла закрыть на это глаза.

***

— Субон! Привет. Тут такое дело... Конечно, мне не удобно к тебе вот так обращаться, но на данный момент мне больше не к кому пойти. Я тут попал, в том плане что... Связался с мошенниками по криптовалюте. Грубо говоря, вбухал двадцать пять и, так скажем, двадцать получил. И в конечном итоге, кароче, залез в кредитные карты, по которым очень высокие проценты. Ну и потребительский кредит банки соответственно не дают... Смог бы ты помочь мне в этом плане? Надеюсь, что да. Постепенно, частями, я бы тебе это все вернул. Батя вечно клянчил деньги. Чаще всего по-настоящему смешные суммы — пару тысяч вон. Очень редко просил больше. Танос любил игнорировать его сообщения с просьбами дать в долг, откладывал момент, когда появится галочка “прочитано”. Он и сам не до конца понимал, почему, ведь по итогу всегда скидывал. За каждый месяц таких одолжений порядком поднакапливалось, прибавляя к и без того немаленькой сумме, которую Танос отправлял бате, начиная еще с шаражных времен. Когда они созванивались, то никогда не говорили об этом. Танос знал, что батя нигде не работал, только иногда брал шабашки, и поэтому попрошайничал у всех подряд. Кормил его пустыми обещаниями, что этот раз — последний, что в следующем месяце найдется работа, что он все вернет. Таносу было без разницы на деньги, просто эти сообщения вводили его в депрессуху. Иногда он даже скидывал ему фотки, на что ушли выпрошенные деньги. На картинке — молоко, булка и картошка. Так он доказывал, что ему и правда нужны были деньги на дело, и не просто на бухло, а на еду. Но чаще всего просто писал — не на выпивку. И скобочка в конце. Читать это все не хотелось, сразу накатывала тоска, и Танос смахивал всплывающую уведу, хмурясь и думая, что ответит позже. Мать просила оплачивать коммуналку за батю. Жили они отдельно, она пустила отца в квартиру, оставшуюся от какой-то неизвестной родственницы, и он оставался там, когда возвращался в город с деревни. Эта квартира была наполовину батина, наполовину — Таноса. Так что приходилось оплачивать, иначе копились долги с процентами, а платить, кроме него, было некому. Поэтому в Сеуле на свою мизерную зарплату он обеспечивал не только себя. Первое время он так и жил с Сэми, хотя ему совсем не хотелось ее напрягать. Мать вечно наказывала ему не давать денег бате, и Танос просто не рассказывал ей, что чуть ли не каждый день скидывает тому по мелочи. Не хотелось разборов полетов. Бабушка даже звонила ему, ругаясь, что мать пустила батька в пустую квартиру. Говорила, что была б ее воля, выкинула бы его на улицу. Тогда Танос, отшучиваясь, отвечал, что не унаследовал такой жесткой решительности от нее. Пускай батя был алкашом, пускай они с матерью вечно цапались, когда Субон был мелким. Пускай он выслушивал их крики по ночам. В конце концов, он не считал батю плохим человеком. Просто ему по жизни немного не повезло.

***

Танос быстро обзавелся знакомыми в андеграундной рэп-тусовке, среди которых были организаторы батлов, тогда еще не слишком публично известных. Теперь на работе он занимался еще и написанием раундов. Занятие было специфическое, приходилось часами торчать на странице очередного оппонента в соцсетях, выискивая кусочки биографии, достойные панча. Примерно в это время он впервые получил деньги за рэп — выступил вместе с другими чуваками в одном из клубов. Так он стал известен в узких кругах, фитуя со всеми подряд. С парой знакомых они собирались у кого-нибудь на квартире по выходным и вместе писали текста.

***

Стоял декабрь, они с пацанами, накурившись, писали трек и в целом охренительно проводили время. Зазвонил телефон, и Танос увидел, что это батя. Говорить было ваще не в тему, он был укуренный, а кругом стояла шумиха. Кто-то пролил пиво на хозяйский диван и все, кроме хозяина хаты, угарали над беднягой. Следующие дни вышли занятыми, он так и не перезвонил, а батя умер через неделю.

***

На похоронах куча родственников по папиной линии, Субон не знал и половины. Он сидел на лавке, пока собирались люди, и его почти никто не доебывал. Вся семья знала про плохие привычки, передавшиеся ему от отца. Его батя был не самым уважаемым человеком, по правде говоря, все в семье его терпеть не могли. Или, вернее, у всех кончились надежды на его исправление. Но даже так, Субону казалось странным, что многие даже не удосужились надеть черное. Ему самому пришлось стащить рубашку у Сэми, на ней она сидела свободно, а ему была впритык. Но это все не имело значения, суть была в том, что у него никогда не имелось черного шмотья, но он стоял в этой дурацкой рубашке, в черных потертых джинсах, как и положено, в то время как какой-то мужик приперся в оранжевой куртке и серых спортивках. Привезли тело, и бабушка кинулась к катафалку, надрывно рыдая. От этой обстановки его воротило, и он даже не подошел, чтобы попытаться утешить ее, и когда вместо него это сделал дядя, он облегченно выдохнул. Холодина. Снега толком не было, как и листьев с травой. Просто надгробия среди голых деревьев. Гроб опустили в заранее подготовленную могилу, а после рабочие наскоро засыпали его песком, методично выравнивая откосы. Субон не пошел на поминки, ему не хотелось оставаться в родном городе ни на день дольше, чем нужно, так что вернулся в Сеул он тем же вечером. Через неделю наступил новый год, и в ночь с тридцатого на первое он депрессивно курил траву.

***

Выступления в задрипанных барах или клубах, хоть и на фитах, но участились. Не сказать, что эти концерты принесли ему много хорошего, только в край отбили голову. И буквально, и фигурально — публика там концентрировалась не совсем адекватная, зато в карман шли какие-никакие, а все же деньги. И все же, даже от такого признания публики у него конкретно летела кукуха. Стоило лишь немного почувствовать себя победителем, как на него тут же обрушились бесы. Тогда он и понял, о чем толковал батя, рассказывая о неизбежном поражении. Конечно, по началу под феном жизнь казалась лучше, чем когда-либо. Он долго брал в долг у своего организма, и вскоре наркотик загнал его в дофаминовую яму. Или, скорее, в нихуевое такое ущелье. Он стал очень раздражительным, постоянно срывался на всех подряд, да и просто вел себя как последний мудак. Тогда они с Сэми постоянно ссорились. Когда эффект от амфетамина сходил, его накрывали депрессивные эпизоды, и он возобновлял марафоны. Однажды, он, как обычно, торчал в ванной, снюхивая не первую за тот день дорожку. Тогда он уже конкретно положил хуй на запреты Сэми об употреблении в ее квартире и марафонил, не стесняясь. Конечно, она закатывала истерики, выставляла его на улицу. А он затирали ей про несправедливость этого мира, про свою утрату, угрожал убить себя и все такое. Это была манипуляция лишь отчасти, потому что он реально находился на грани. С амфетамином тема была такая — вечно хотелось догнаться, продлить и усилить эффект. В придачу, у Таноса случались кратковременные провалы в памяти, иногда он тупо забывал, сколько употребил. Это невероятное комбо послужило причиной его первого передоза. От переизбытка ощущений он сразу свалился на пол, неритмичный и слишком быстрый стук сердца стоял в ушах, заглушая все остальное. Тогда он подумал, что на этот раз сердце точно не выдержит, а он так и сдохнет. Кафель плитки ощущался ледяным на его разгоряченной коже —температура подскочила моментально. Он смотрел в потолок, боясь лишний раз сделать вдох. Танос знал, что на кухне Сэми готовила ужин, и фоном наверняка играл телек. Она была в соседней комнате, а он умирал в одиночестве. Это было самое отвратительное — осознание, что ему не на кого надеяться, кроме себя, и не на кого спихнуть ответственность. Он вдруг почувствовал такую жалость к себе, думая о том, что нихрена не успел сделать, что ему еще нет и тридцати, и на могилу к нему придет буквально два человека — Сэми и мама. Эта картина так ярко стояла в голове, и ему стало так охренительно обидно и грустно от всего дерьма, которое сделало его таким, какой он есть. Непонятно, сдох бы он скорее от остановки сердца или от самобичевания, если б в таком виде его не нашла Сэми и не вызвала скорую. Он тогда в первый и последний раз видел, как она рыдала. Ничего, о чем бы он и сам не знал, в больничке ему не сказали — истощение от марафонов, расстройство восприятия и целый вагон ментальной хуеты.

***

После Сэми буквально пинками затолкала Таноса к психиатру, а он чувствовал себя слишком виноватым, чтобы сопротивляться. Постепенно он выплатил долг бати и смог снять свою хату. Ему прописали таблетки от тревожно-депрессивного, и некоторое время он даже принимал их, целыми днями не вылезая с кровати. К тому времени он давно не виделся со своими приятелями, постоянно отказываясь от гулянок. А потом его позвали на очередную тусовку, и он согласился. Кто ж знал, что нельзя мешать антидепрессанты с травой и алкоголем? Ладно, абсолютно, нахуй, все это знали. Но у Таноса было оправдание — от продолжительного употребления психостимуляторов у него конкретно разъебалась менталка, а врачи к тому же нашли повреждения мозга, от которых он и получил провалы в памяти и возвратные трипы.

***

“Из постмодерна выхода нет” — надпись на стене мужского туалета. Танос немного завтыкал на нее, не ожидая такого экзистенциального откровения от похода в толчок. Он медленно перевел взгляд на здоровенное, исписанное маркерами, зеркало, которое висело напротив кабинок. С тех пор как он переехал в Сеул, красился почти всегда только в фиолетовый, изредка экспериментируя с другими цветами. Сейчас цвет вымывался в сиреневый. Его мысли были заторможены от антидепрессантов и алкоголя, и он пару минут тупо пялился в зеркало, думая о том, что надо бы наконец подкраситься. Техно тут звучало приглушенно, и когда он вышел из туалета, то буквально прочувствовал, как музыка проходит сквозь кости. Обычно техно грузило, но сейчас ему было даже по кайфу. Парочка знакомых тусовалась у бара, остальные херачили на танцполе, походу, тоже в полной мере чувствуя музыку. Танос взял шот водки, как он вскоре понял, последний за вечер. Он уже был в край угашенный, но этот шот, видно, оказался добивочным. Времени с приезда в клубешник прошло не так уж и много, просто накидался он быстро. Поначалу нихуево так закружилась голова, перед глазами все смешалось и поплыло. Происходящая свето-дискотека пошла рябью, а он плашмя упал на пол. Ему показалось, что он успел блевануть прежде, чем все погрузилось во тьму. Все кругом тут же засуетились, он это знал, потому что слышал все так же четко, как и всегда. Первая мысль — он ослеп или типа того, потому что не видел абсолютно нихера, хотя казалось, что глаза открыты. Он слышал, что говорили люди, слышал, как кто-то кричал, но сделать ничего не мог. Хотелось подняться, хотя бы двинуть рукой, но ни черта не выходило. Такого не происходило ни во время трипов, ни от передоза феном. Словно он отделился от своего физического тела и завис в какой-то нескончаемой пустоте. Единственная мысль билась в голове — только бы не откинуться. Это откатило его на пару месяцев назад, когда он передознулся амфетамином. Опять это настойчивое желание не сдохнуть. В разные кризисные этапы у него проскакивали суицидальные наклонности, но именно в такие моменты, когда перспектива умереть становилась слишком реальной, он и понимал, что умирать на самом деле чертовски хреново. Время текло странно, и когда все кончилось, он был уверен, что вся эта заваруха длилась не больше пары минут, хотя в моменте казалось, что время вообще перестало идти. Он чувствовал, как кто-то очень настойчиво пытался залезть ему в рот, кажется, его тошнило. Эти ощущения были ярче и неприятней всего остального, наиболее реальными, и он наконец смог открыть глаза. Все по-прежнему плыло, но по крайней мере он мог разглядеть отдельные пятна цветов. Куча охуевших лиц, кто-то поднял с пола, и теперь он стоял, словно ничего и не случилось. Все закончилось на удивление резко, и он даже смог сам доковылять до вызванной скорой. А потом внезапный психоз, отказ от госпитализации, такси до дома. Через пару дней он добровольно лег на свой второй в жизни рехаб.