Сквозь иллюзии к истине

Остаток дня прошёл неприметно. Мы вернулись довольно рано, и меня услали мыть какой-то коридор, с чем я и провозилась до самого вечера. После ужина на меня нашло лиричное настроение. Решив перед сном погулять по дворцу, я вышла из комнаты и отправилась бродить по коридорам. Масляные лампы, висевшие по стенам, тускло освещали дорогу, отбрасывая мелкие тени от неровностей в камнях. Не знаю, почему, но меня вдруг посетила мысль о доме. Я не была там почти месяц, и даже как-то успела немного забыть его. Меня приезжали навещать родители, младший брат и даже бабушка, но они не могли привести с собой мои картины, развешанные по стенам (я довольно неплохо умела рисовать), бумажную жар-птицу, которую я когда-то сделала на технологии ещё в начальных классах и затем повесила под люстру. Не мог ко мне приехать и кот Гоша, серенький вислоухий шотландец, взятый нами с улицы, который так любил, когда ему чесали шейку, и горшки с цветами, которые мы с мамой берегли как зеницу ока: орхидею, фиалку, кактус опунция, привезённый нами из Крыма, молочай, который мы нашли на мусорке. Скучала я и по тому особенному запаху, который чувствовал каждый, заходя с улицы в прихожую. Я не знала, из чего он состоял, и никогда не думала, приятным он был или нет. Он просто был, и я не могла представить наш дом без него. Неожиданно я заметила впереди выход куда-то. Подойдя ближе, я увидела каменный балкон, похожий на тот, что был в кабинете Ибрагима в топкапы, только этот был больше. Ступив на него, я глянула вперёд, и глазам моим открылось необыкновенное зрелище. Прямо передо мной было огромное чёрное небо, необъятный, могучий космос. Мириады звёзд сияли в вышине, и мне отчётливо казалось, что стоит лишь вникнуть в их тайную грамоту, как мне откроются невиданные горизонты знаний о нашей гигантской, великой вселенной. Мне чудилось, что стоит лишь чуточку прищурить глаза, и я увижу какой-нибудь незнакомый мир, скрытый там, вдали, за этими звёздными просторами. Я облокотилась о перила. Неизмеримая бездна надо мной завораживала. Казалось, что вот-вот я оторвусь от земли и полечу туда, ввысь, навстречу луне и звёздам. Но мне не было страшно, наоборот — я всей душой желала утонуть в этой бесконечности, стать частью этой могучей и такой манящей силы, раствориться в этом чёрном море. Наверное, похожее чувство я испытывала, глядя в такие же тёмные, как и это небо, глаза Ибрагима... Неожиданно мне на ум пришли строки из стихотворения Николая Рубцова "Звезда полей", которое мне всегда очень нравилось. — Звезда полей во мгле заледенелой, Остановившись, смотрит в полынью. Уж на часах двенадцать прозвенело, И сон окутал родину мою... Звезда полей! В минуты потрясений Я вспоминал, как тихо за холмом Она горит над золотом осенним, Она горит над зимним серебром... Звезда полей горит, не угасая, Для всех тревожных жителей земли, Своим лучом приветливым касаясь Всех городов, поднявшихся вдали. Но только здесь, во мгле заледенелой, Она восходит ярче и полней, И счастлив я, пока на свете белом Горит, горит звезда моих полей... Внезапно рядом со мной послышались шаги, и я едва не дёрнулась от неожиданности и испуга, как будто меня застали за чем-то непристойным. Обернувшись, я так и замерла, не в силах шевельнуться. Передо мной стоял Ибрагим, держа в руках скрипку. На его лице почти не было привычной холодности, он смотрел мягко, даже как будто немного мечтательно. — Это русское стихотворение? — спросил он меня, проходя ближе к ограде и устремляя взор вдаль. — Да, — смущённо ответила я. — Называется "Звезда полей". — Переведи мне его, — велел паша, всё так же не глядя на меня. Он говорил спокойно, безмятежно, в его голосе не было привычной властности. Я стала переводить стихотворение. Очень сложно было переформировать наши предложения в турецкий порядок слов, и мне казалось, что получилось не так красиво, но, кажется, Ибрагиму понравилось. Он выслушал меня внимательно, задумчиво глядя куда-то в звёздное небо, и в его выразительных тёмных глазах плескалась такая же чёрная бездна, как и в возвышающимся перед ним космическом пространстве. — Мне очень нравится это стихотворение, — сказала я затем. — Я вообще люблю литературу, хоть и сама никогда ничего не писала. Зато я люблю рисовать. — Ты умеешь рисовать? — удивился паша. — Да, у меня довольно хорошо получается. Хотите, я могу вам показать, — предложила я. Глаза мои заблестели. — Только дайте мне бумагу и краски или хотя бы карандаш. — Здесь у меня красок нет. Завтра поедем в топкапы, там при дворе есть художественная мастерская, там и возьмём, и ты обязательно что-нибудь нарисуешь. — А вы, я знаю, на скрипке играете. Я слышала, — сказала я, вспомнив тот волнительный момент: ночь, дворец, паша, скрипка и мои отчаянные мысли о побеге. Ибрагим, словно вспомнив об инструменте, поднёс его к груди и принялся медленно водить смычком по струнах. Из скрипки потекла чарующая, восхитительная музыка. Мелодия была той же самой, что я слышала в ночь перед побегом. Наверное, это была его любимая композиция. Облокотившись о камень балкона и положив голову на ладонь, я задумчиво глядела на лицо этого странного человека, которое в этот миг стало таким прекрасным. Его тёмные глаза светились вдохновением, лицо было залито молочным лунным светом, из-за чего он казался призраком, чудесным ангелом, сошедшим с небес и теперь разливающим по миру божественные звуки. А прямо за ним высилось чёрное бесконечное небо, и мне казалось, что вместе с этой чу́дной мелодией я сама уношусь куда-то вдаль, в эти бескрайние космические просторы. Я не знаю, сколько прошло минут или часов. Время как будто замерло, весь мир остановился, и во всей вселенной существовали лишь я, Ибрагим, небо и эта волшебная музыка, которой не было конца. Наконец, он опустил инструмент. Звуки прекратились, но я ещё какое-то время стояла, зачарованная, не в силах сдвинуться с места. — Красивая мелодия, — сказала я. — Это была любимая мелодия моей матери. Она всегда напоминает мне о ней. — Ваша мать тоже играла на скрипке? — Да, это она научила меня этому. — А где она сейчас? — спросила я, заранее предчувствуя ответ. — Её больше нет, — ответил паша, и впервые за весь вечер в голосе его послышалась твёрдость. — Я уверена, каждый раз, когда вы играете, она смотрит на вас с небес и улыбается, — тихо молвила я. Мы помолчали. — А моя мама жива, но она сейчас так далеко, что не знаю, увижу ли я её когда-нибудь вновь. Ибрагим посмотрел на меня. — Она сейчас в России? — спросил он. — Да... Но даже если я туда приеду, я всё равно её там не найду, — загадочно проговорила я. — Это как? — не понял паша. Было видно, что моя откровенность его обрадовала, и он был намерен ею воспользоваться. — Если я скажу, вы не поверите, — грустно ответила я, кладя голову на ладони, лежавшие на каменной ограде. Ибрагим молча глядел на меня. — Я попала сюда из будущего, — сказала я вдруг, сама не зная, зачем. Воцарилось молчание. От такой тишины мне стало неловко, и я с тревогой взглянула на пашу. Тот с непроницаемым видом смотрел на меня, и по его лицу трудно было понять, о чём он думает. Я снова отвернулась. Воздух ощутимо холодел. Я не знала, сколько сейчас времени, но чувствовала, что уже очень много. А ведь завтра мне ещё ехать в топкапы, отдавать волос, узнавать о заклятии... — Я, наверное, пойду, поздно уже, — сказала я, в последний раз взглядывая на Ибрагима. Тот ничего не ответил, и я, поклонившись, ушла с балкона. И только, добравшись до постели, я поняла, как же сильно я устала. Без чувств рухнув на подушку, я закрыла глаза и мгновенно уснула. Утром сразу после завтрака мы вместе с пашой отправились в топкапы. Там он дал мне коротенький тёмный волосок, и я отправилась к покоям Хюррем. Постучав и дождавшись приглашения войти, я ступила за порог и увидела султаншу, стоявшую у окна. — Хюррем Султан, я принесла волос, — я протянула ей маленький волосок. Девушка молча подошла, взяла его и бросила в стакан с водой, стоявший тут же на низеньком столике, а затем вперилась в него взглядом своих голубых глаз. Ничего не происходило. Волос не менял цвет, и вода не мутнела от отходящей краски. Хюррем улыбнулась и возбуждённо поглядела на меня. — Молодец! На этот раз ты справилась, — она, не переставая светиться радостью, неторопливо сделала несколько шагов в мою сторону. — А насчёт заклятия, тут нет ничего особенного. Просто перед тем, как отдать книгу, я внимательно перечитала все рецепты, и у меня в голове остались некоторые из них, вот и всё, — произнесла она, как мне показалось, чересчур самодовольно для такого простого ответа, но я не стала на этом зацикливаться, а лишь мысленно хлопнула себя по лбу. Ну конечно! Ведь все рецепты состояли всего из нескольких действий, такие нетрудно запомнить. Не стоило мне думать, что, уничтожив книгу, я навсегда избавила этот мир от её действия. Кто знает, может, и у Ибрагима успели отложиться какие-нибудь из этих обрядов. — Я поняла... — проговорила я, вернувшись к реальности, и уже хотела было откланяться и выйти, как вдруг меня осенила мысль. — Разрешите задать вам ещё один вопрос? — неуверенно спросила я. — Какой? — Что такого вам сделал Ибрагим-паша, что вам так настойчиво хочется его уничтожить? Сказав это, я тут же замерла, с тревогой ожидая реакции Хюррем, и мои опасения оказались ненапрасны. Девушка гневно сжала губы, взгляд её похолодел. Мне казалось, она способна испепелить меня своим взором. — Не смей спрашивать меня об этом! — проскрежетала она. — Мои отношения с Ибрагимом тебя совершенно не касаются. На секунду я смешалась от её грозного тона и уже хотела было ретироваться, но любопыство взяло верх над страхом. — Как же не касаются, — возразила я, — когда я только и делаю, что участвую в ваших тёмных разборках? Может, вы мне расскажете, в чём дело, чтобы я хотя бы имела представление, на чьей стороне правда? Пару секунд султанша, нахмурившись, молча сверлила меня взглядом. — Ибрагим-паша — очень жестокий человек, — сказала она наконец. — Он моими же руками убил того, кто был мне очень дорог. Я никогда не прощу ему этого. — Как это — вашими руками? — не поняла я. — Он загнал меня в угол и велел выбирать, кто погибнет: я или он. Дал мне в руки отравленный рахат-лукум, а сам вышел из комнаты. Тот человек принял удар на себя. Он погиб, а я осталась жива. Я с трудом перевела дыхание. Так вот в чём разгадка этой бешеной ненависти султанши к Ибрагиму! Теперь я её понимала, пусть и не оправдывала: отвечать убийством на убийство — психология зверя, а не человека. — Понятно... Спасибо вам! И, поклонившись, я вышла из комнаты. Нельзя сказать, чтобы услышанное сильно меня шокировало: я предвидела нечто подобное. Ибрагим-паша, конечно же, не ангел. Я догадывалась, что по его вине погибло немало человек, и далеко не все из них заслуживали смерти, но слышать такое всё равно было больно. Хотя... Я ведь не спросила у Хюррем, за что он так поступил с ней. Возможно, и она сама успела перед этим ему насолить... В таких мыслях я добралась до кабинета паши. К моему удивлению, Ибрагим был у себя. Сидя за столом, он что-то читал, а, заметив меня, поднял глаза и выжидающе поглядел мне в лицо. Поклонившись, я кратко поведала об ответе Хюррем на интересовавший его вопрос. Паша с нечитаемым выражением посмотрел куда-то в сторону. Лицо его стало мрачно. Не говоря ни слова, он поднялся и вышел из комнаты. Проводив его взглядом, я ушла на балкон и в который раз стала смотреть на сад. На душе у меня было неспокойно. Я была уверена, что Ибрагим не станет мириться с тем, что его жизнь теперь зависит от прихоти Хюррем, и она в любой момент с большой долей вероятности может с ним покончить. Действительно, до сих пор пашу спасало лишь чудо, и вечно так продолжаться не может. Если не вырвать из памяти Хюррем эти страшные знания, то Ибрагима можно будет считать покойником. Что же предпримет паша? Если бы дело происходило в каком-нибудь фэнтези, самым логичным было бы стереть султанше память, но здесь, разумеется это не представлялось возможным. Прошло где-то четверть часа, прежде чем Ибрагим вернулся к себе в кабинет. Вид у него был предельно сосредоточен. Выйдя на середину комнаты, паша остановился и остекленелым взглядом посмотрел на стену. Затем, прикрыв глаза и вновь открыв их, он, кажется, немного расслабился и обернулся ко мне. — Пойдём в художественную мастерскую, — сказал он и, не дожидаясь ответа, снова двинулся к выходу. Я направилась следом. Пройдя по пустынным коридорам и миновав лестницу, мы вышли во двор и пошли по каменной дорожке между зелёных газонов и клумб, а затем очутились в роскошнном дворцовом саду, напоминавшем благоустроенный лесок. Я всегда любила природу, поэтому с радостью пользовалась возможностью приобщиться к ней хотя бы на несколько минут. Вскоре сад кончился, и нам на глаза стали попадаться разные технические строения неизвестных мне предназначений. Мы шли довольно долго, прежде чем паша подвёл меня к красивому каменному зданию с покатой крышей. Уверенно распахнув дверь, Ибрагим ступил на порог, и я последовала за ним. Мы оказались в довольно просторном помещении с жёлто-оранжевыми стенами и белым полом, выложенным каменными плитами. У стен рядами стояли столики из тёмного дерева, за которыми сидели люди в одинаковых белых чалмах и занимались какой-то ручной работой. Заметив нас, они мигом отвлеклись и почтительно склонили головы. — Слушайте внимательно, — внушительно сказал паша, выйдя на середину комнаты. — Эту девушку я оставляю на ваше попечение. Дайте ей бумагу, кисти и краски и отведите ей место для рисования. Я вернусь за ней через несколько часов. Присутствующие переглянулись, и некоторые из них пробормотали что-то вроде "слушаемся", "как прикажете, паша", и Ибрагим, ещё с секунду посмотрев на них, покинул помещение. После его ухода один из художников в тёмно-синем кафтане и со светло-рыжей щетиной встал и, бросив на меня не слишком дружелюбный взгляд, направился к стоявшему неподалёку стеллажу. Оттуда он извлёк деревянную доску с красками, несколько кистей разной величины и стопку плотной бумаги. — Ты как будешь рисовать — стоя за мольбертом или сидя за столом? — спросил он, выжидающе поглядев на меня. — За столом, наверное, — ответила я, подумав. Всё-таки мольберт был для меня слишком непривычен. — Тогда садись вон туда, — художник указал на один из столиков в самом углу и протянул мне все принадлежности. Взяв их, я отправилась на указанное место и, усевшись, стала думать, что бы мне нарисовать. Художники, всё это время не спускавшие с меня глаз, потихоньку начали возвращаться к работе, и мне стало свободнее. Смешав чёрную и белую краски, я обмакнула кисть в получившийся цвет и стала выводить на первом из листов очертания кошачьей головы. Я любила кошек и часто рисовала их самых разных пород и в самых разнообразных позах. Сейчас я хотела изобразить котёнка в типичной полосатой окраске с буквой "м" на лбу. Обрисовав контуры головы, я смешала синий цвет с белым и вывела большие круглые глаза. Затем, наведя нежно-розовый цвет, сделала треугольничек носа, а потом нарисовала два огромных белых уха с маленькими тёмными кисточками на концах. Дальше я пририсовала тоненькие усики и, наконец, спустившись вниз, принялась небрежными мазками вырисовывать маленькое тельце. Хвост я решила не делать, зато изобразила под котиком свежую зелёную травку, а справа вверху — большую красную бабочку. Удовлетворённо поглядев на получившуюся картинку, я отложила её в сторону и положила перед собой новый лист. Теперь я решила в лучших традициях высокого художественного искусства нарисовать какой-нибудь натюрморт и в конце концов остановила свой выбор на тарелке со фруктами. Старательно принявшись за дело, я аккуратно вывела на бумаге белую тарелку, а затем изобразила налитое красное яблоко, фиолетовую гроздь винограда, жёлтую грушу и оранжевый мандарин. В конце, чтобы тарелка не сливалась с бумагой, я пририсовала вокруг неё коричневую поверхность стола. Рисунок был окончен. Полюбовавшись на него ещё с минуту, я отложила и его тоже и принялась за новый. Всего я успела нарисовать пять картин: котёнка, фрукты, вазу с цветами, ёжика и рыбку в аквариуме. Дальше я начала было рисовать чёрный космос со звёздами и планетами, но тут пришёл Ибрагим. — Ну как? Получилось что-нибудь? — спросил он, подходя. Я указала ему на рисунки, разложенные на столе. С искренним интересом рассмотрев их, паша слегка улыбнулся какой-то странной мягкой полуулыбкой, которую до этого я у него не встречала. — Красиво, — проговорил он, взяв один рисунок и подняв его перед собой. — Ты что, так любишь животных рисовать? — Да, — призналась я. — Я вообще люблю животных. Но ещё больше мне нравится рисовать людей. Только по памяти я не могу, мне нужно, чтоб было, с кого срисовывать. Ибрагим, положив рисунок на место, взял другой и осторожно провёл рукой по засохшей краске. — Если так, можешь нарисовать меня, — предложил он, не глядя на меня. — Я с удовольствием могу попозировать. — Правда? — глаза мои загорелись радостью. — Я буду вам очень благодарна! — Тогда сегодня же и приступим. Бери краски и идём к карете. Я осторожно собрала все свои рисунки и принадлежности для рисования, после чего направилась вслед за пашой к поджидавшему нас экипажу.