Сквозь иллюзии к истине

Поездка домой прошла без приключений. Выйдя из кареты, мы с Ибрагимом направились к дворцу. — Давай прямо здесь, — сказал паша, когда мы вошли в самый первый зал. — За этим столом тебе удобно будет? — Да, паша. — Тогда начинай. Я разложила все свои принадлежности, положила перед собой чистый лист, а затем подняла глаза на Ибрагима. — Мне сесть? — спросил тот, поймав мой взгляд. — Да, лучше сядьте. Мне удобнее, когда на одном уровне. Паша выдвинул стул и сел лицом ко мне по другую сторону стола. Я неуверенно взяла кисть и потянулась к краскам. Меня обуревали смешанные чувства. С одной стороны, я была счастлива, что мне выпала возможность нарисовать человека, который так глубоко запал в моё сердце, с другой же — я очень боялась не оправдать его надежд и разочаровать его результатом. Однако когда моя кисть впервые коснулась бумаги, все мои страхи развеялись, как дым, и я всей душой отдалась любимому делу. Рисовать Ибрагима оказалось очень увлекательно. Он обладал интересной, бросающейся в глаза внешностью, так что я получала профессиональное удовольствие, перенося на бумагу его красивые черты. Было невероятно волнительно так внимательно и подолгу глядеть на лицо этого человека, схватывать каждую чёрточку, каждый сантиметр его лица. Если до этого дня мне казалось, что я и так уже знаю весь его облик как свой собственный, то теперь выяснилось, что существовало бесчисленное множество мелких деталей, которые у меня просто не было времени разглядеть. И вот теперь я разглядывала и разглядывала, а он всё смотрел мне прямо в лицо своими тёмными и прекрасными глазами, которые в тот момент выражали лишь спокойствие и умиротворение. Я работала несколько часов, и вот, наконец, момент настал. Опустив взгляд на бумагу, я поняла, что дорисовывать мне уже нечего. Замерев с кисточкой в руках, я стала мысленно оценивать результат. Поистине, это была одна из лучших моих работ. Мне и раньше доводилось рисовать людей, и у меня довольно хорошо это получалось, но то были самые обыкновенные рисунки, а сейчас передо мной лежал настоящий оттиск с души человека, каким я его себе представляла. Я смогла уместить на бумагу весь тот образ, который вот уже несколько недель не давал мне покоя, который снился мне по ночам, к которому я тянулась, как цветок к солнцу, который я любила без памяти. — Ты закончила? — вырвал меня из раздумий голос Ибрагима. — Да, паша, — сказала я, с некоторой тревогой взглядывая на моего натурщика. Мне-то портрет понравился, а вот понравится ли ему? Вдруг окажется, что то, каким я его изобразила, не соответствует его собственным представлениям о себе? Стараясь не поддаваться дурным мыслям, я встала и понесла рисунок паше. Тот протянул руку, взял листок и устремил на него взгляд. И в тот же миг его лицо словно сбросило с себя ледяную корку, глаза просветлели, губы тронула тёплая улыбка. Повернув голову, он посмотрел на меня с каким-то особенным выражением, которого прежде я у него не видела, и сердце моё расстаяло. Мне захотелось, как в тот раз, броситься ему на шею, и плакать, и смеяться, и клясться ему в вечной верности и любви... — Диана, — тихо проговорил Ибрагим. — Моя богиня Диана... И он вдруг приблизился ко мне вплотную, обхватил ладонями мою голову и прижался своими губами к моим. Я опешила. Всё произошло так неожиданно, что я почти испугалась, вот только у меня не возникло и мысли отстраниться. Я была словно в бреду. Повинуясь безотчётному желанию, я обвила руками шею паши и раскрыла рот. И в тот же миг он накрыл своими жаркими губами мою нижнюю губу, потом верхнюю и принялся обхватывать и покусывать их поочерёдно, скользя по ним мягким горячим языком, а я, уже совсем потеряв связь с реальностью, прикрыв глаза, отвечала ему тем же. В то мгновение весь мир перестал для меня существовать, и вся вселенная сошлась на пьянящем вкусе чужих губ, которые жадно, ненасытно целовались с моими. Я зарывалась руками в его волосы, скользила ими по шее и спине, а он крепко держал мою голову, словно боясь, что я исчезну из его объятий и навсегда унесусь куда-то далеко. Наверное, мы простояли так лишь несколько минут, но по моим ощущениям прошла вечность. Наконец, мы оторвались друг от друга и поглядели друг другу в глаза. В тёмных зрачках паши бушевал настоящий водоворот страсти, и то же самое сейчас творилось в моей душе. Я готова была раствориться в этом человеке, утонуть в его глазах, сгореть в его горячем дыхании. В его объятиях даже смерть казалась мне сладкой наградой. Наконец, Ибрагим отвёл от меня глаза и бросил взгляд на рисунок, лежавший на столе. — Это самый замечательный портрет, который я видел в своей жизни, — прошептал он, вновь беря в руки листок. Губы мои тронула счастливая улыбка. — Как я рада, что вам понравилось, — промолвила я, тоже взглядывая на рисунок. — Я обязательно куплю рамку и поставлю его в своём кабинете. — А это разве не опасно? — испугалась я. — Я слышала, в Османской имерии запрещены портреты. — Никто не узнает, — заверил меня паша. — А Хюррем Султан? Она всё что угодно может разнюхать, она же вас ненавидит! — О Хюррем Султан можешь больше не беспокоиться. После сегодняшнего ужина она уже никогда не сможет нас потревожить. Я остолбенела, шокированно уставившись на Ибрагима. — Вы собираетесь её отравить? — спросила я едва слышно. Он пристально поглядел мне в лицо, и я поняла, что не ошиблась. Мне стало не по себе. — Паша... — взволнованно проговорила я. — Зачем вы так? Она не заслужила такого... В лице паши мелькнула злоба. — Не надо её защищать, — раздражённо проговорил он. — Не тебе судить о наших отношениях. — Вы и так уже ей навредили, убив близкого ей человека, теперь хотите и её убить? На лице Ибрагима отразилось удивление. — Откуда ты знаешь? — спросил он, внимательно поглядев на меня. — Мне Хюррем рассказала. Паша резко выдохнул. — Не надо её слушать, — злобно процедил он. — Знала бы ты, сколько она сама мне всего сделала. — А что она вам сделала? — не удержалась я от вопроса, но паша метнул на меня такой гневный взгляд, что я замолчала. — Я, наверное, пойду, — промолвила я затем, не желая продолжать этот неприятный разговор. Ибрагим кивнул, и я, поклонившись, направилась вон из зала. На душе у меня было нехорошо. Перспектива пережить смерть знакомого мне человека меня угнетала. Хотя чего я ждала... Конечно, паша не мог оставить девушку в живых, ведь это значило бы постоянно ходить под дулом пистолета, не зная даже, когда противнику придёт мысль выстрелить и как именно это произойдёт. Полученные знания делали её настоящей ведьмой. Идя по коридору, я неожиданно наткнулась на индианку, мывшую пол. — Ишани! — О, Диана! — она выпрямилась, весело блеснув чёрными глазами. — Опять ты куда-то исчезла вместе с пашой! В гареме уже поговаривают, что между вами что-то есть. Я смутилась, возможно, даже покраснела и потому скорее начала делиться своими новостями. Я подробно рассказала девушке про очередную болезнь паши, разговор с Хюррем и последующее решение Ибрагима. — Неужели ничего нельзя сделать? — взволнованно спросила я, заглядывая ей в глаза. — Может, можно как-то её предупредить? — Как же ты предупредишь, если нас даже в сад не выпустят? — резонно заметила Ишани. — Ну, может, письмо ей отправить? — А где ты листок с пером и чернилами возьмёшь? Да и потом, как отправлять? Голубей у нас нет. Я грустно вздохнула. — Хотя постой, — девушка замерла, словно осенённая внезапной идеей. — Нигяр-калфа! Она верная союзница Хюррем Султан, об этом все знают. Можно попросить её сходить в топкапы и предупредить Хюррем. Ей разрешается выходить из дворца. Глаза мои загорелись. — Ишани! — я радостно обняла индианку и чуть не расцеловала. — Спасибо тебе за мысль! — Да ладно, ладно, — заулыбалась та. — Пойдём, я тебя отведу к её комнате. Мы отправились вперёд по коридорам. Сердце у меня возбуждённо постукивало. Хоть бы всё удалось! Хоть бы у нас получилось предупредить Хюррем о грозящей опасности! Наконец, индианка остановилась у неприметной деревянной двери и постучала. — Да, — послышался изнутри голос калфы. Ишани распахнула дверь, и мы ступили за порог, оказавшись в небольшой комнате с уже привычными мне жёлто-оранжевыми обоями, диваном и несколькими шкафами. Хозяйка помещения сидела на тахте и при свете свечи зашивала какое-то платье. Оторвавшись от работы, она с удивлением поглядела на нас. — Нигяр-калфа, — обратилась к ней Ишани, — Диане стало известно, что сегодня за ужином Хюррем Султан собираются отравить. Не могли бы вы сходить и предупредить её об этом? Удивление на лице девушки ещё усилилось. — Отравить? С чего вы это взяли? Ишани поглядела на меня, как бы спрашивая, можно ли сообщать подробности. Ведь Нигяр могла побояться пойти против воли паши. — Это абсолютно точная информация, — сказала я. — Посудите сами, зачем нам лгать? — Я ничего не буду делать, пока не услышу подробностей, — твёрдо заявила калфа. Я вздохнула. — Я узнала это от паши, — сказала я. — Он сам признался, что собирается это сделать. — Паша? — девушка изумилась ещё сильнее. — Но зачем он сказал это тебе? Ну вот. Ишани по своей простоте не стала задаваться вопросом, с чего это вдруг Ибрагим решил поделиться со мной своими планами, а Нигяр-калфа оказалась умнее. Как же мне отвечать? Недолго думая, я передала наш разговор, который состоялся после поцелуя, надеясь на то, что удовлетворение от удачного портрета покажется калфе достаточным объяснением неожиданной откровенности паши. Кажется, это сработало. На лице Нигяр ясно обозначилась тревога. — Как же так... Я такого от паши не ожидала... — пробормотала она. — Идите к себе, — решительно обратилась она к нам. — Я поговорю с Хюррем. — Спасибо вам! — я радостно улыбнулась и, ещё с секунду поглядев на калфу, развернулась к выходу. Оказавшись снаружи, Ишани отправилась домывать пол, а я медленно побрела в сторону людской. На душе у меня было неспокойно. В голове без конца крутились мысли обо всё произошедшем. Как отнесётся Хюррем к нашему сообщению? Поверит ли? Или решит, что это — часть какого-то коварного плана? Не меньше меня пугала и вероятность того, что обо всём этом станет известно паше. Хюррем вполне могла выпытать у Нигяр-калфы, откуда та узнала о грядущем покушении, а потом выболтать всё Ибрагиму, и тогда уже никакие портреты не спасут меня от его гнева. Но больше всего меня угнетала мысль о том, что, не добившись успеха в первый раз, паша обязательно попробует снова и, уж конечно, больше никогда не станет ничего мне рассказывать. Может, и не стоило мне вмешиваться? Я стала свидетелем настоящей битвы титанов, и всякая попытка разнять их равнялась самоубийству и была заранее обречена на провал. Они ни за что не успокоятся, пока один из них не будет повержен. В таких мыслях прошёл вечер. Уже ложась спать, я подумала было, что нужно бы сходить к калфе, чтобы узнать, как прошёл разговор с Хюррем, но побоялась её потревожить и решила оставить все выяснения до завтрашнего дня. Утром сразу после завтрака в людскую вошла Нигяр. Я горящими от нетерпения глазами уставилась на её по обыкновению спокойное лицо, гадая какие вести она сегодня мне принесёт. — Я сообщила Хюррем, — тихо проговорила девушка, подойдя ко мне. — Она обещала быть осторожной. Я облегчённо выдохнула. Кажется, мне удалось предотвратить катастрофу. — Вы не говорили ей про меня? — с тревогой задала я мучивший меня вопрос. — Упаси Аллах! Конечно, нет. Я даже не сказала, кто именно готовил покушение. Но кажется, она поняла. Боюсь, она может ненароком нас выдать. Хюррем не упустит возможности высказать паше обо всём произошедшем, а тот легко сложит два и два и догадается, кто предатель. Сердце у меня замерло. Неужели Ибрагиму действительно станет всё известно? Что мне тогда делать? Только-только между нами начала устанавливаться близость, а этот досадный случай мог всё испортить. Паша никогда не простит, что я сорвала его планы. — Ладно. Что уж теперь говорить. Иди-ка помоги Джамилю-аге, — велела калфа. — Слушаюсь, — я поклонилась и направилась прочь из комнаты. Душу мою терзала тревога. Старательно нарезая овощи, я вновь и вновь размышляла о грядущей опасности и о том, как из неё выпутаться, но так ничего и не придумала. Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем я заметила в толпе поваров пробирающегося ко мне стражника. — Ибрагим-паша хочет тебя видеть, — сообщил он, подойдя ближе. Меня словно холодной водой окатили. Ну вот, настал момент х. Теперь мне придётся на своей шкуре узнать, какие бывают последствия у добрых дел. Не помня себя от страха, я молча направилась вслед за стражником. Тот привёл меня к кабинету Ибрагима и отправился восвояси, а я робко ступила на порог. — Паша, вы меня звали? — едва выговорила я дрожащим от волнения голосом, затравленно взглядывая на хозяина комнаты. Тот оторвался от бумаг и какое-то время молча глядел на меня своими тёмными глазами, затем поднялся и, сложив сзади руки, подошёл ко мне. — Диана-хатун, — проговорил он обманчиво-спокойно, слегка склонив голову набок и не отрывая от меня пристального взгляда, — сколько раз за эти несколько дней, что ты провела во дворце, ты испытывала моё терпение? Я молчала, испуганно глядя на Ибрагима. — Не кажется ли тебе, что этих разов набралось уже слишком много? — продолжал тот. — Паша, — пролепетала я едва слышно, сама не зная, что собираюсь сказать. — Молчи! — внезапно крикнул тот так резко и громко, что я вздрогнула. Лицо его перекосилось от злобы. — Что ты себе позволяешь? Как ты только посмела пойти против моей воли, предать меня? Отвечай! — Я, — голос мой дрогнул, — не хотела вас предавать, честно. Но я не могла допустить, чтобы её убили. Я бы никогда себе этого не простила, — в глазах моих показались слёзы. — Паша, я люблю вас больше жизни, я жизнь готова за вас отдать, но я никогда не смогу допустить, чтобы по чьей бы то ни было вине погиб живой человек, даже если это во имя безопасности того, кого я люблю. Я замолчала, с тревогой глядя на Ибрагима. Тот с нечитаемым выражением смотрел на меня. Наконец, он отвёл взгляд, и я опустила глаза. — Ты свободна, — проговорил он, не двигаясь с места и пристально глядя в какую-то точку на стене. Сердце моё радостно подпрыгнуло. Неужели всё закончилось так быстро? Всё ещё боясь, что паша передумает, я торопливо поклонилась и выскользнула за порог. Но тут же на меня навалилась усталость. Мне было невыносимо горько, что наши отношения с Ибрагимом, едва выравнявшиеся после того злополучного случая со свёртком, опять опасно накалились. Вдруг теперь он никогда не захочет меня видеть? Или вообще отошлёт куда-нибудь? Как я смогу жить без него, особенно теперь, после всего, что между нами было? Полностью утонув в этих горьких мыслях, я и сама не заметила, как дошла до кухни. — Диана-хатун, ты здорова ли? — с тревогой спросил Джамиль-ага, встретившийся у меня на пути. — Да, — едва заметно кивнула я, — всё хорошо. — Ну смотри. Иди-ка тогда нарежь вон той баранины. Я понуро направилась в указанном направлению и, взяв мясо и нож, погрузилась в работу. Мои руки на автомате делали всё, что требовалось, а мысли витали где-то далеко. Всё-таки плохо, что я вернулась в это время и в этот проклятый дворец. И влюбилась я совсем не в того, в кого следовало. Ибрагим идеально вписывался в этот грязный мирок, полный коварных интриг и кровавых заговоров, для меня же это всё было чуждо и дико. Никогда я не пойму, как можно ради собственной безопасности убить другого человека. Это ведь так низко! Но здесь подобное являлось нормой жизни. Здесь убивали даже и для более мелких целей. Мы с пашой существовали в разных плоскостях, так что чувства наши были заранее обречены на провал. Я провозилась до самого вечера и, вконец измочаленная печальными раздумьями, поплелась в людскую ужинать. Ишани, как всегда, встретила меня выжидающим взглядом, и мне ничего не оставалось, кроме как рассказать ей про наш разговор с пашой. — И что, вот так вот взял и отпустил? — удивлённо протянула девушка. — Странный он какой-то. Я заволновалась. Вдруг она что-нибудь заподозрит о наших чувствах? — Что же ты такая нерадостная? — с ещё бо́льшим удивлением спросила индианка, внимательно глядя на меня. — Так легко отделалась и сидит какая-то грустная. Я молчала, не зная, что отвечать. — Пойду спать, наверное, — проговорила я затем. — Что-то есть не хочется. И, сопровождаемая изумлённым взглядом подруги, я поднялась и уже хотела было направиться к постели, как вдруг меня окликнули. — Диана-хатун! Я оглянулась. В пяти шагах от меня стоял стражник. — Ибрагим-паша тебя зовёт. Я опешила, не зная, радоваться или горевать. Зачем я ему понадобилась? Решил получше меня наказать? Но даже если это было так, одна мысль о том, что я снова увижу его лицо, наполняло мою душу радостным возбуждением. Я направилась следом за стражником к кабинету паши. С волнением ступив на порог, я поклонилась. Ибрагим сидел на тахте и смотрел на меня. — Подойди ближе, — велел он, сделав знак рукой. Я с опаской подчинилась. — Садись, — он указал на место рядом с собой. В полной растерянности я присела на краешек дивана и выжидающе посмотрела на пашу. Тот всё так же внимательно меня разглядывал. — Расскажи мне о себе, — внезапно велел Ибрагим. — Кто твои родители? Как они тебя воспитывали? Я опешила. Вот уж чего я точно не ожидала, так это того, что паше захочется начать вести со мной разговоры по душам. С одной стороны, его миролюбивый настрой меня обрадовал, но с другой — необходимость снова выкручиваться привычно затуманила душу тревогой. — Как я уже говорила, мой папа работает врачом, — осторожно произнесла я, не глядя на собеседника. — Поэтому он человек чёткий, цепкий, но в то же время спокойный и добрый. Мама моя очень мечтательная, любит читать. В детстве она читала мне много книг и привила мне любовь к чтению. — Смею предположить, твои родители очень милосердные люди? — проговорил паша, глядя в сторону. — Да, паша, очень. Они всегда учили меня добру, любви к людям и всему живому. Мы с мамой забирали домой всех котят и щенков, которых находили на улице, и затем пристраивали их в добрые руки. А ещё она научила меня ухаживать за растениями. У нас дома есть несколько цветов. Это так здорово — питать их влагой, удобрениями, чтобы они цвели и радовались жизни. А папа учил нас с братом оказывать первую медицинскую помощь, чтобы, если мы увидим, что кому-то плохо, мы могли помочь. Так вот я помогла вам, когда вас поразило заклятие Хюррем. Сказав это, я тут же испугалась, что напоминание о произошедшем поднимет в паше новую волну злобы, но этого не последовало. Ибрагим, не меняясь в лице, задумчиво глядел куда-то в пространство. — Ты удивительная девушка, Диана, — проговорил он немного погодя, всё так же не глядя на меня. — Знала бы ты, как мне тебя не хватало. Мне показалось, будто моё сердце сбросило с себя ледяную корку и затопилось волной горячей неги. — Паша, — только и смогла выговорить я, глядя на него затуманенными от нежности глазами. Он наконец перевёл на меня взор, в котором сквозило какое-то странное, затаённое чувство, и внезапно крепко прижал меня к груди своими сильными руками. Я вся обмякла, положив голову ему на плечо и прикрыв от наслаждения глаза. В тот момент я чувствовала себя как никогда защищённой от всех невзгод. Мне казалось, что здесь, в этих сладостных объятьях, я обрела и семью, и родину, и смысл всего своего существования. Ничего мне больше было не надо, кроме как чувствовать тепло его рук и ровное, мерное биение его сердца. — Тео, — проговорил он вдруг, не разжимая объятий. — Простите, что? — тихо молвила я, вырвавшись из плена томительной неги. — Зови меня Тео. Сквозь завесу пьянящей сладости в моём мозгу смутно зашевелилась мысль. Тео? Какой ещё Тео? — Что это за имя? — недоумённо спросила я. Ибрагим разомкнул руки и откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза. — Это моё настоящее имя, — произнёс он. — Так я назывался у себя на родине, там, на острове Парга. Глаза мои расширились от изумления. Так он не турок? — Как же вы попали сюда? — спросила я, с удивлением глядя на пашу. — Меня захватили в рабство. Давно, мне тогда было лишь десять лет. — И как вы получили свободу? — моему изумлению не было предела. — Я и не получил её. Я до сих пор раб Повелителя. Я замолчала, потрясённо глядя на Ибрагима. Этот гордый, властный, уверенный в себе человек, второе лицо в государстве после султана, оказывается, всего лишь раб? Я не могла в это поверить. Словно прочитав мои мысли, паша открыл глаза и, встретившись со мной взглядом, грустно усмехнулся. На лице его застыло непривычное для моего взора мечтательно-отстранённое выражение. — Тео, — я понимала, что очень сильно рискую, но мне отчаянно требовалось поговорить об этом, — обещай, что ты больше не будешь пытаться убить Хюррем. Я с некоторым испугом глядела на Ибрагима, страшась его реакции. Какое-то время паша молча глядел прямо перед собой, затем слегка усмехнулся. — Теперь в этом нет никакой нужды, — проговорил он наконец и, поймав мой удивлённый взгляд, продолжил. — Она сказала, что ещё до моего покушения подкупила одну из девушек, велев той использовать против меня одно из заклятий в случае её смерти. Чтобы обезопасить себя, мне теперь придётся уничтожить весь гарем. Я молчала, потрясённо глядя на Ибрагима. — Что же теперь делать? — выговорила я наконец. Паша вздохнул. — Завтра утром я поеду в топкапы, пойду к Повелителю, отдам ему печать и сложу с себя все полномочия. А затем куплю билет на корабль и отправлюсь к себе на родину. Я слушала, не веря своим ушам. — Это что, правда? Ибрагим молча поглядел на меня. Прерывисто вздохнув, я прижалась к его груди, и он медленно провёл рукой по моей спине. *** Мы стояли на палубе и смотрели на море. Могучее, бескрайнее, оно колыхалось и пенилось, катя тёмные валы и покачивая тяжёлое парусное судно. Этот корабль вёз нас в неизвестное мне место под названием Парга. Я не пытала себя, силясь понять, рада ли я тому, что неугомонная судьба вновь засунула меня в такой невообразимый переплёт, и после лечения вместо родного дома я теперь очутюсь в непонятном месте, которое могло таить в себе немало сюрпризов. Я не знала, к счастью или к горю я вновь оказалась в этом времени, и не старалась этого понять. Я положила голову на плечо Тео, и тот обнял меня за талию своими крепкими руками. Солёный ветер дул мне в лицо, холодные брызги окропляли одежду, и я всей душой отдавалась этим волнам, небу, крикам чаек и горячему солнечному диску, освещающему наш огромный, сложный, но такой прекрасный мир. Что бы ни случилось, мы всегда будем вместе, а это значит, что всё, что мне довелось пережить, было не зря, и счастье наконец-то постучалось в двери моего сердца.