И всё бы ничего, но…

      Прошло время. Папа жил от запоя к запою и, будучи в кондиции, вселял своим присутствием хмельную гнетущую атмосферу. Он сменил множество работ, больниц и вытрезвителей, но так и остался бесстрашным алкоголиком, вопреки своему километровому анамнезу. Утомлённые бесконечными скандалами, на нас начали жаловаться соседи по блоку, и семейство Петрищевых рисковало попасть на учёт, как неблагополучные, со всеми вытекающими. Испугавшись перспективы, мама в один из сумрачных вечеров собрала отцовские вещи, упаковала в передвижной чемодан и в приказном порядке указала на дверь. Мне было десять лет.       Так мы остались с ней одни, в окружении кирпичных стен и банок хмельных коктейлей: до и после расставания с отцом она исправно пила по выходным. Отец исчез тихо и покорно, даже не отсвечивал, а я начинал тосковать. Как по нему, так и от маминых приторно-коктейльных вечеров. Я спрашивал: «а где папа? Он скоро вернётся?» Спустя некоторое время я начал всё понимать, и уже, скрепя сердце, смирился с тем, что он не вернётся больше никогда.       В первой школе я хорошо успевал и чувствовал себя комфортно до шестого класса. Некогда дружные одноклассники потихоньку объединялись в злые сигаретно-алкогольные стаи, а я, не пожелав к ним причислиться, остался не у дел. Я переживал ужасный период школьных подколов: всё началось с того, что из Петрищева я в одночасье стал Задрищевым, Обдрищевым и обрёл ещё множество иных анатомически мерзких вариаций своей фамилии. После уроков я мог запросто не досчитаться ручки или карандаша. Возвращаясь домой потасканный, с потёртым рюкзаком, в грязной, оплёванной форме с меловым камуфляжем, я врал матери, что играю с друзьями, создавая иллюзию безобидных шалостей. Истязания тянулись ужасающей чередой целых два года, и однажды солнечной майской весной под конец седьмого класса на моей заднице образовались два ботиночных отпечатка с грязными подтёками, что не могло остаться незамеченным. Мать забила тревогу: она порывалась явиться в школу и устроить масштабный скандал, а ещё «отловить всех этих засранцев и надрать им уши!» Я слёзно умолял этого не делать, просил не сюсюкать лишний раз со мной как с маленьким, ибо её уменьшительно-ласкательное «Мишунечка-котюнечка» когда-то стало общественным достоянием, что лишь усилило насмешки в мой адрес. Для себя я уже всё решил — к началу восьмого класса я непременно переведусь в другую школу, с которыми знались мои старшие приятели и ребята из параллели. К счастью, я сумел настоять на своём, и мама забрала документы — уходил я оттуда с невероятным облегчением.

***

      Впрочем, перейдя в другую школу, я панически боялся повторения страшного сценария, сломавшего мне психику и пошатнувшего доверие к сверстникам. Та школа, куда я ходил, была в паре кварталов от дома, а эта, на которую положил глаз, находилась в соседнем дворе. С ежедневным содроганием я ожидал, что мои бывшие обидчики в два счёта прознают, где я учусь, ворвутся в наш класс и прилюдно обличат всю мою подноготную, навсегда лишая возможности вписаться в коллектив. Первые два месяца я затравленно озирался по сторонам и с каким-то мазохистическим упоением выискивал в движущейся толпе знакомые лица обидчиков. Под шум звонка, дабы не выдать свою нервозность, я спешно подпрыгивал и выглядывал в окно, панически гадая — а не пожаловал ли кто по мою душу…       Однако я превосходно влился в новое общество. Маша Сергеева, наша отличница и староста, с лёгкой руки окрестила меня Мишкой-Петрушкой, объединив имя и фамилию в одно меткое прозвище. Я не возражал — наоборот, мне даже понравилось столь умильное звучание. Мы с Машей хорошо сдружились, она охотно помогала мне с уроками, но ни о каких отношениях речи быть не могло. Я был младше Сергеевой всего на пару месяцев, однако визуально разница в возрасте существенно увеличивалась. Маша — высокая кареглазая брюнетка, на фоне одноклассниц самая зрелая, у неё первой начинала формироваться фигура. К тому же она восьмой год занималась художественной гимнастикой. Я был ниже её на целую голову, выглядел моложе лет на пять и походил, скорее, на младшего брата. Отдалённо Маша Сергеева походила на мою незабвенную «рукавичку Иру», и, конечно, это не обошло стороной мой постыдный досуг…       — Привет, Мишка-Петрушка, ты как? — бойко спрашивала уверенная в себе и знаниях староста, легонько встряхивая меня за плечи. — Готов к контрольной?       — Я? А, ну да… да… привет, — отвечал я не сразу, выныривая из ночных воспоминаний. Пока мать спала, я развернул монитор экраном к себе и убавил яркость. В томном пиксельном полумраке на меня взирала густо загримированная Маша Сергеева в красном гимнастическом трико, а я залечивал пылающее буйным цветом либидо. Впрочем, не я один: мы потом с одноклассниками обсуждали Машу, и выяснилось, что в бездну её роковой ауры угодил не только наш класс.       — С тобой всё хорошо? — по-дружески беспокоилась одноклассница, глядя мне в глаза. — Ты какой-то замученный…       «Скорее, задроченный», — мысленно поправлял я Машу, представляя её, образцовую ученицу, властной госпожой в кожаной фуражке и чёрном латексном боди, и так же в глубине развращённой души просил меня как следует наказать. Да, она, пожалуй, единственная, от кого я с радостью получил бы розгами по заднице…       Странным образом я в первые же дни загорелся желанием примкнуть к местной бригаде курильщиков-тусовщиков. Возможно, я заранее предостерегал себя от знакомой участи, хотя, как выяснилось позже, в нынешнем коллективе прекрасно уживались как примерные ученики, так и откровенные раздолбаи. Не менее удивительным было то, как быстро я втянулся в доселе неведомый образ жизни. Каждый вечер мы играли в футбол на нашем школьном стадионе, а потом шли бухать. Сам я пил очень аккуратно, стараясь сохранить если не походку, то рассудок обязательно, и это всегда удавалось.       Мама ещё пыталась меня вразумить, мол, вот до чего скатился! А был такой хороший мальчик, одни «пятёрки» приносил…       — Мама, если в твоём понимании хороший человек — это тот, кто приносит одни «пятёрки» — тогда мне не о чем с тобой говорить, — заявил я однажды со всей серьёзностью, впуская в ломающийся голос дерзкие подростковые нотки. — Я считаю, что человек измеряется не оценками, а моральными качествами.       После этого мы не разговаривали два дня, и я пошёл отныне привычным путём: заночевал у новых друзей. Парадоксально, но факт: видя, как спиваются мои родители, хоть и в разной мере, я испытывал отвращение к пьяницам, но при этом сам люто квасил с пацанами. Единственное, чем я себя оправдывал: домой я приходил максимально протрезвевшим, насколько это было возможно. Глубоко вдыхал и выдыхал уличный воздух, а заодно перебивал терпкие ароматы фруктовой жвачкой. Компенсировать урон здоровью я предпочитал турником, брусьями и футболом. Нашу компанию было бы справедливо назвать дворовыми оболтусами, лоботрясами, но никак не гопниками. Тем более, я свято помнил, каково быть изгоем, и не желал такой участи никому — даже заклятым врагам.

***

      Судьба распорядилась так, что в новой школе я в первую же учебную неделю встретился с детсадовским приятелем, Серёжей Смирновым, только я учился в «А» классе, а он в «Б». Именно он возглавлял нашу гильдию лоботрясов, с его подачи я и стал полноправным членом дворового общества. Мы так обрадовались друг другу при встрече, что немедля отправились праздновать домой к Серёге и его старшему брату Егору. Поначалу он меня напугал: рослый и плечистый, напоминавший увеличенную копию приятеля, разве что с щетиной на лице, да и взгляд ещё более суровый. Однако с первых же минут знакомства Егор отнёсся ко мне благосклонно, что, конечно же, порадовало.       В комнате с белым потолком тускло светила люстра с закоптившимися плафонами. Мы сидели на скрипучем диване с бордовой гобеленовой обивкой, подранной от заржавелых кучерявых пружин, и выпивали втроём под сериал «Дальнобойщики», транслируемый из чёрного пузатого телевизора Samsung. Под пиво Tuborg хорошо пошла закуска из трёх пачек сухариков «Емеля» — ностальгический привет из прошлого. Мне всегда нравились приключения Иваныча и Сашка, а в новой компании из трескучего телека на фоне совдеповских обоев они зазвучали с каким-то особым уютом.       — Ёк-карный бабай, Сашок… — сокрушался Иваныч, сидя в пассажирском кресле рядом с молодым водителем, и ему же командовал: — Жми на газ! Давай, Саня! Газку!..       — Да жму я, Иваныч! — мученическим криком оправдывался Сашок, изо всех сил выкручивая руль. — И так уже нога в пол ушла!       — Ай, етить твою… сопляк! — ругался усатый дальнобойщик, не понимая, зачем его подопечный гробит машину, виляя прицепом из стороны в сторону. — Шнурок! Недомерок! Молокосос!       — Чё Иваныч гонит на Сашка? — спрашивал я с негодованием. — Может, он управление потерял!       — Я откуда знаю, Мих? — грубовато ответил Серёга. — Смотри, увидишь.       И тут же, спустя минуту Иваныч внезапно взялся нахваливать Сашка. Они ушли от бандитской погони.       — Ну, ты, Саня, молодец… Ловко ты их! Это ж надо было так вырулить, а! Сань! — Напарник хмуро смотрел перед собой на дорогу, ничуть не воодушевившись похвалой. — Сашок… ты что, обиделся?       — Да пошёл ты…       Тут мы неожиданно заржали все втроём.       — А-ах-ха-ха-хааа! — заливался басовитым смехом Егор. — Не врубился сразу дядя, нехуй было наезжать!       — Вот тебе и «сосок»! — вторил ему Серёга. — Совок…       В тот вечер я впервые в жизни попробовал алкоголь. Пиво «Туборг» отдавало хмельной кислинкой, вздымая по пищеводу горькую пузырчатую отрыжку, которую я подавлял с большим трудом, чтобы не испортить о себе впечатление. Расправившись со своей порцией, Егор достал бутылку «Столичной» и щедро разлил по трём гранёным стаканам, как-то вдруг материализовавшимся из шкафа-секретера с откидными дверцами и стеклянным отсеком. Я опасливо покосился в сторону ядрёного напитка, и Серый легко прочитал мой настрой.       — Мих, лучше не отказывайся, Егора обидишь, — наказал он задушевным тоном и доверительно шепнул: — Он не так давно с армейки вернулся, слегка не в себе. Под Махачкалой кирзу топтал.       — Молоко ещё на губах не обсохло, про кирзу вякать! — насмешливо осадил Егор и отвесил братцу легковесный подзатыльник. — А ты, пацан, не ссы, водочку главное — по чуть-чуть пить, и кушать не забывай.       Егор взялся настроить на слух старенькую гитару с деревянной декой. Я невольно залюбовался им, бесподобным в глубоком средоточии: настоящий мастер своего дела. Серёга тоже с нескрываемым интересом наблюдал за действиями старшего брата. Любовно покручивая сбитые колки, парень зажимал железные струны на грифе, разлинованном ладами, и проверял звук щипком пальца. Он напоминал какого-нибудь якутского шамана с варганом — настолько гулкие ноты разносились по комнате, замершей в бессловесной тишине. Пуу… пиу-пау-пууу… поуу…       Где-то минут пять Егор возился с инструментом: струны были сильно расстроенны, и чтобы на каждой вывести должный звук, пришлось здорово попотеть. И он потел, терпеливо вслушиваясь в ноты без всяких камертонов и тюнеров — всё сам, на слух. Впервые я заметил в Серёгином взгляде искреннее восхищение. Якутский шаман словно привёл в движение целый музыкальный состав, тронув его с нарастающим металлическим гулом. Настроив гитару, Егор забряцал армейский репертуар Сектора Газа: «Пора домой», «Демобилизация» и «Туман», а разбавил камуфляжную ауру небезызвестными частушками.       — Девки в озере купались, хуй резиновый нашли!!! — орали мы наперебой, кое-как повторяя за Егором, хватали друг друга за плечи и раскачивались, как матросы на палубе. — Целый день они ебались — ДАЖЕ В ШКОЛУ НЕ ПОШЛИ!!!       Преодолевая брезгливость, мы занюхивали несвежие головы друг друга перед очередной стопкой: «Емеля» давно закончился, и единственной закуской оставались волосы товарища. Егор вернулся в привычную дембельскую колею: с дребезжащим упоением он лупил по железным струнам и надрывно голосил: «…н-на Моздо-ок! На Моздо-ок! Две вертушки у-улета-ают…», а я очень быстро ушёл в отрыв. Комната Смирновых покосилась, качнулась разок-другой и зашлась в лихой многоугольной пляске. Обеими руками я упёрся в несущую стену, чтобы мало-мальски поймать равновесие, и почувствовал, как нестерпимо крутит желудок. В горло брызнула кислотой рвотная форсунка, и на ватных ногах я припустил пьяными восьмёрками в сторону туалета. Отстрелявшись, я прополоскал окислившийся рот ледяной водой, а затем обдал своё лицо такой же морозной струёй.        — Серый… — вяло просипел я, утирая мокрое лицо вафельным полотенцем с торчащими нитками. — Я больше не могу пить. Вы там как-нибудь сами…       — Это с непривычки, — спокойно заявил Смирнов-младший, наверное, видавший такие картины не раз. — Походу, тебе реально хватит. Домой пойдёшь?       — Нахуй… не хочу домой… — пьяно забормотал я, и тут же сообразил, что моя фраза прозвучала беспардонно. — Хотя нет, не хочу вас стеснять… я не напрашиваюсь, не подумай…       — Когда речь идёт о самочувствии, нет никаких «напрашиваешься», — авторитетно заверил Серёга, с нажимом выделяя ударные слоги. — Лучше оставайся, а то дома всю кровать переблюешь. Маме черкани смс, что у друзей ночуешь. Тем более, это так и есть, а значит, не соврёшь.       СМС я черканул. Конечно, мама тут же позвонила и засыпала беспокойными вопросами.       — Миша, ты где? Ты что, пьян? Говори правду!       — Мам, я переночую у друзей, написал же. Всё со мной в порядке. Пожалуйста, успокойся и ложись спать. Мне завтра в школу, а тебе на работу.       — У каких таких друзей? Вот именно, тебе завтра в школу! Ты об этом подумал?       — Да как-нибудь справлюсь… ну, что ты, в самом деле?!       — Конечно, справится он, как же! В таком-то состоянии! Если будет совсем плохо, скажи, где тебя забрать.       — Да не надо меня забирать! — зашипел я сутулой змеёй и наскоро попрощался, чтобы не обнародовать позорный статус «маменькиного сынка». — Всё, мам, пока!       Вернувшись в комнату, я заметил отсутствие Серёги.       — Ааа, да тут малой к своей Ленке съебнул, — с вальяжной ленцой протянул Егор и едко прибавил: — Западло ему с нормальными пацанами сидеть… ему, видите ли, верховодить по кайфу. Понтов дохуя, а мозгов нуль.       — Егор… — Я перевёл тему, не желая осуждать Серёгино решение. — Ты можешь научить меня играть на гитаре?       Сказал я это — и тут же уловил в собственном голосе благоговейный трепет перед новым товарищем, старшим по возрасту, да ещё и отслужившим в армии. Вместе с тем я испугался того, что Егор прочтёт моё раболепие в два счёта, а возросшая репутация вмиг обнулится, едва проклюнувшись.       — Говно вопрос, пацанчик, — вдруг легко и ободряюще сказал он, и на душе у меня благодарно потеплело. — Хоть прям щас… делов-то.       И мы разучивали аккорды, самые общеизвестные, на которых строится большинство дворово-блатных песен. Am, Dm, Em, G, C, D, H7, A7... С музыкой я сдружился довольно быстро, и уже через час знал всю простейшую аппликатуру, за исключением аккордов с применением баррэ. В порыве энтузиазма я попробовал освоить и пресловутое баррэ, но указательный левый палец упрямо не желал зажимать все струны, а после десятка неумелых попыток отозвался матерной болевой резью. На подушечке первой фаланги образовался ноющий красный рубец — моё первое почётное музыкальное клеймо.       — Не всё сразу, пац… — Захмелевший Егор осёкся, вспоминая моё имя. — Бля, забыл… как тебя зовут?       — Михаилом, — произнёс я, наверное, чуть резче, чем хотел. И тут же поспешил оправдаться: — Да всё нормально, я тоже не сразу имена запоминаю… у меня на лица память гораздо лучше.       — Ты не обессудь, Мишаня, просто малой верно подметил: я реально тронулся после армухи. Под Махачкалой такая жопа… — Только Егор прорезался было откровением, как тут же сам себя осадил шутливым приказом: — А-а-атставить, рядовой Смирнов! Разглашаешь военную тайну.       А затем бросил мне:       — Ща исполню чуток, гони гитару на базу!       И затянул строчку из песни группы «5nizza»:       — Я-а-а солдат! И у меня-а нет башки! Мне отбили её сапогами…       Егор захохотал от собственных же слов, передал мне гитару обратно с напутствием: «на, развлекайся», а затем шаткой медвежьей походкой утопал к себе в комнату. Я старался играть тихонько — времени было уже за полночь. Вскоре глаза начали слипаться, руки сами отложили инструмент на продырявленный диван, и я провалился в тягучий непроницаемый сон.      

***

      — Рота, подъём! Выходи строиться! Форма одежды номер четыре!!!       Повинуясь командному голосу, я мячиком подскочил с кровати и запрыгнул в джинсы со второй попытки, а голову со спеху продел в рукав футболки.       — Боец вспышку проебал! — не унимался Егор, вдоволь потешаясь над моей растерянностью. — Дневальный, слоняра, на тумбочке задрых, не доложил обстановку старшему по званию! До дембеля ещё год, а ремень уже на яйцах болтается! Что за дела, солдат?       Не желая выглядеть малолетним недотёпой, я выпалил первое, что пришло в голову:       — Товарищ старший брат моего кореша, за время несения ночного дежурства происшествий не обнаружено!       — А-ха-ха-хааа! — заржал Смирнов-старший, одобрительно хлопнул меня по плечу своей чугунной ручищей и пророкотал служивым баском: — Кр-расава! Чётко ответил! А теперь дуй давай в школу, я щас своего пиздюка пойду от Ленки забирать. Ох, схлопочет он у меня…       Тогда я по-хорошему позавидовал Серёге. У него есть девушка, к которой он может наведаться с ночёвкой. Впоследствии Серый не раз хвастался, что по части обольщения он мастер, и самодовольно заявлял, что готов открыть курсы пикапа за умеренную плату. Выглядел он довольно симпатично, хотя и простовато: крупные рубленые черты лица на маленькой, коротко стриженой голове с внезапно мощной челюстью. При этом сам Серёга был низким и худощавым, но довольно крепким. Однажды его большие серые глаза навсегда обрамил властный прищур и никуда потом не делся: он же и придавал взгляду давящую суровость. При этом рот был совершенно безобидный: мягкий, живой и улыбчивый, и этот мимический оксюморон казался весьма забавным.       Но несмотря на внешнюю простоватость, Серёжа Смирнов был очень уверен в себе — я бы даже сказал, слишком самоуверен. Удивительное дело: в свои четырнадцать Серёга разбил не одно юное сердце. Как он это умудрялся проделывать, да ещё и выбирать между девчонками, жадно смотрящими ему в рот — для меня оставалось загадкой. Позднее я видел несколько раз, как он общается со своей Леной, и удивлялся, чем может нравиться такое обращение?       — Слышь, ты заебала уже! — грубо ругался Серый, когда его избранница не понимала какой-то простой, на его взгляд, вещи, или начинала выносить мозг.       — Я тебя ещё пока не ебала, — выучено отшучивалась Лена.       — Вот и не будешь, нах! — Смирнов собственническим жестом притягивал её к себе за талию и, кивая в мою сторону, скабрезно шутил: — Как насчёт тройничка?       Его забавляло троллить нас всякой пошлятиной. Например, был случай, когда Серёга как бы невзначай поинтересовался у меня:       — Слышь, Михан, а у тебя есть дилдо?       Последнее слово он произнёс как-то не очень отчётливо. Я подумал, что он хочет взять в долг и спросил:       — Сколько?       Серёга шумно заржал во весь голос, а Лена смерила его недоумевающим взглядом.       — Чего ты угораешь? — задал я новый вопрос и пояснил: — Я вообще-то «деньги» услышал, а ты про что спрашивал?       — Уха-хах! Бляяя… Миша! Я тебя спросил: «есть дилдо?..» — неистово заливался приятель, держась за живот и краснея лицом. — А ты… ух-ух… «Сколько?..» п-ха-ха-а!!!       — Я тоже, кстати, «деньги» услышала… — поддержала меня Лена и спросила в недоумении: — Как ты с ним дружишь?..       Если бы я сразу расслышал правильно, можно было бы на этом подловить и ответить каверзным «а зачем тебе?». Но даже в таком случае ловкий Серёга наверняка как-нибудь да выкрутился бы — он умел сохранить обаяние, даже сморозив очевидную тупость и попав в неловкое положение. Этому качеству я, честно признаюсь, очень завидовал: одно время я даже хотел быть похожим на Смирнова. Я старательно копировал его жесты, взгляд и манеру поведения, но это подражание не раз выходило мне боком.       Не видать мне было властного Смирновского прищура как своих ушей... Генетика и советский кинематограф сыграли со мной шутку: внешне я оказался удивительно похож на Алексея Фомкина — юного советского актёра, сыгравшего главную роль в фильме «Гостья из будущего». Я даже не думал, что природа может крутить такие финты. Взрослые, друзья и знакомые родителей, лишний раз не упускали возможность подметить:       — Ой, как на Колю Герасимова похож!       Или:       — Мишка, колись, куда миелофон спрятал?       Появись я на свет в начале семидесятых, как мои родители, я бы, наверное, вряд ли испытал те козни, что пришлись на моё пребывание в первой школе. Однако из меня Коля вышел запоздалый: из ровесников «Гостью из будущего» смотрели всего пару человек, да и то в раннем детстве. Маша была единственной, кому фильм приглянулся своим динамичным, и вместе с тем трогательным сюжетом. Мы с ней пару раз обсуждали эту картину: она же, в свою очередь, не преминула возможностью подчеркнуть моё внешнее сходство с актёром. А я вспоминал, что, видя на экране Фомкина, будто своё зеркальное отражение, я ощущал, как внутри кружит лёгкий ветряной испуг.       С таким лицом исконно советского мальчишки, а заодно и мягким, дружелюбным характером, имитация Серёги выходила до смешного неправдоподобной. Друзья замечали утрированную нахрапистость и добродушно посмеивались, жирно намекая на то, что у каждого есть свои сильные стороны. После общения с Серым я невольно начинал грубить даже маме, которую безмерно любил, и меня мучила совесть. Некоторые одноклассницы тоже удивлялись: откуда, мол, у нашего Мишки-Петрушки взялись тяжеловесные замашки? Лишь мудрая не по годам Маша знала, что это мой защитный панцирь, но никак не комментировала. А я прекрасно читал по глазам и видел, что Сергеева всё понимает… впрочем, её мои новшества не касались: с ней я так же оставался в хороших дружеских отношениях. Мы обменивались тайнами и поддерживали друг друга советом и добрым словом, зная, что никто из нас не обмолвится сокровенным.       Что ещё мне нравилось в Серёге — в любой компании на каком-то интуитивном уровне он всегда ощущался главным, за исключением общества своего старшего брата и мамы, когда она возвращалась из железнодорожных рейсов (работала проводником). Видимо, не имея возможности рулить дома, Серёга компенсировал этот навык на улице и в школе, причём вполне успешно. Казалось, он много знал о жизни, и говорил так убедительно, так ловко интонировал, что некоторые его фразы надолго врезались в память.       — О таких вещах надо говорить лично, — заявил он очень взрослым безоговорочным тоном, когда я спалился перед завучем на школьном крыльце с сигаретой, и меня вызвали к Ирине Витальевне, директрисе. Она же визгливо пригрозила мне, что непременно сообщит об инциденте моей матери, а я, предчувствуя скорую беду, в спешном порядке заранее набросал трусливую смс-ку: «так мол и так, мама, я курю. прости».       Реакция была предсказуемой. «Я смотрю, у тебя лишнее здоровье появилось! И деньги девать некуда!», зато дома она уже успокоилась и как будто смирилась. «Знала ведь, что рано или поздно тебя это может коснуться…» — печально заключила она вечером, когда я вернулся домой со школы. Кстати, с подачи же Серёги я выдал маме про «хорошего мальчика с пятёрками». Вот ещё один пример его фразы, накрепко засевшей в мозгу:       — Никогда сущность человека не определяется по его школьному аттестату, — с расстановкой проговорил Смирнов, когда я жаловался ему на перемене, как мама ругает меня за тройки. — Представь, знакомятся мужчина и женщина. Она его спрашивает: «Давай рассказывай, как ты учился в школе? Покажи дневник за шестой класс!», а он такой глазами хлопает и бубнит: «Ну, на тро-ойки, на дво-ойки…», а она ему: «Фу-у, какой нехороший глупый мальчик! На кой хрен ты мне тогда такой сдался?!» Мих, ты чё, реально веришь в то, что оценочная система определяет будущее человека? Ты о чём вообще?! Да такую глупость даже представить себе нереально!       Существовал маркер, точно поверяющий борзометр Серёги, а именно — численность людей вокруг него. При личной беседе Смирнов становился весьма мил и приятен в общении, с лёгкостью давал дружеские советы, всячески помогал и поддерживал как словом, так и делом. Однако в компании он ощутимо менялся: пропорционально количеству человек росла и его бравада. Дай Бог, если Серый всего лишь включал не по годам менторский тон… В худшем случае он щедро поливал грубым сортирным юмором во все стороны. Мы, конечно, обижались, притом нередко всерьёз, но недолго: он умел вовремя сгладить углы, зачастую даже не прибегая к извинениям.       Раз гуляли в парке нашей разгильдяйской ватагой. С правой стороны — я и Валерка, с левой — Саня с Деном, а в самом центре чуть впереди всех царственной поступью шествовал Сергей. Он словно заранее окружил себя энергетическим барьером так, чтобы ни одна живая душа не посягнула на его незыблемый титул. Зачинал и подхватывал любую тему разговора, весело дурачился, подстёбывая всех и каждого. Но даже при полном молчании с первого взгляда становилось ясно, кто здесь носит «жёлтую майку». С ним запросто мог бы конкурировать прямолинейный и вспыльчивый Валерка, но он не так сильно рвался в лидеры, как Смирнов, хотя постоять за себя и за других мог ничуть не хуже.       Едва мы уселись на скамейках, как вокруг нас сгрудилось целое голубиное войско. Тут вся королевская спесь слетела в одночасье: Серёга во все глаза с детской непосредственностью наблюдал за парочкой голубей, а потом окликнул одного из них:       — Эй! Иди сюда, не бойся! Цып-цып-цып!       — Серый, чё ты до гули доебался? - иронично поинтересовался я. — Может, у них любовь, а ты чужой союз рушишь…       — Да блина, они прикольные! — азартным басом воскликнул Серёга. — Всегда мечтал его на руке подержать. Гуленька, иди сюда, не ссы, я не обижу!       Белый голубь с мраморным оперением доверчиво подскочил к заинтересованному подростку. Тот ловко перехватил птицу за лапки, посадил себе на ладонь и принялся аккуратно поглаживать изящную шею. Никогда раньше я не видел Серёгу таким ласковым, таким растаявшим. Голубь довольно курлыкал на его руке и тёрся маленькой круглой головой о прокуренные пальцы.       — Ты девочка, да? — безобидно расспрашивал приятель, поглаживая узорчатые крылья. — Да, ты реально девочка… и к тому же очень красивая. Ля, ну, гляньте, пацаны, какая красотка — тут все мужики за ней слетелись!       — Ты хоть посмотри, самку ты уводишь или самца, — предупредил я с издёвкой.       — Вот-вот! Загляни гуле под хуёк! — вторил мне Денис.       — Не думал я, что ты орнитофил… — насмешливо бросил Саня, а Валерка отсоветовал пойманной голубке:       — Птичка, лети от него куда глаза глядят, он озабоченный!       — Да пошли вы все в пизду! Тоже мне, птицеёба нашли, — не остался в долгу и Смирнов, вмиг уяснив значение заумного словца. — Гулька, ты домой хочешь? Ну, давай, иди, разрешаю…       Он на прощание чмокнул птицу в макушку и выпустил с явной неохотой; в это же время один важный сизый кавалер нахохлился и вмиг увеличился в объёме, став похожим на расфуфыренного павлина. Издав победное «урлы-курлу!», пышный самец радостно и безуспешно погнался за освобождённой девочкой, но Серёга тотчас вступился:       — Да хули ты за ней бегаешь?! Всё равно она тебе не даст!

***

      Впрочем, и я бегал таким же сизым голубем, и мне не давали. С девушками определённо не ладилось. Я был слишком робок и неуклюж, стеснялся своей угловатой худобы и с ужасом воображал, как неумело пытаюсь под презрительный смех взять на руки некую красотку вроде Маши Сергеевой. С парнями можно было часами болтать обо всём и ни о чём, а с девушками такой лёгкости я не испытывал, ощущая перед ними какую-то низменность. С той же Машей, правда, было чуть полегче: она сама начинала разговор с нейтральных вопросов и, будучи общительной, легко поддерживала беседу на плаву. В остальном девушки казались мне особенными, неземными существами с другой планеты, что даже в туалет ходят с исключительной грацией, оставляя после себя лишь парфюмерный аромат. Женская красота вводила меня в обморочный ступор: я терялся и глотал слова ещё до того, как успевал их придумать. К тому же, в глубине души сформировался комплекс «жильца общежития», что лишь подливало масла в огонь.       Кирпичная двухподъездная точка с узкими пожарными лестницами на торцах в детстве казалась оплотом уюта и безоблачности. В течение семи школьных лет я ещё отмечал очаровательную убогость дома: несмотря на унылый обшарпанный вид, он оставался родной коробочкой с четырьмя стенами, где вроде как можно было укрыться от подростковых невзгод. Архитектурная блажь стала ещё одним косвенным поводом для насмешек в прежней школе. В нашем доме комнатные блоки были расположены как на конкретных этажах, так и между ними. Я жил на последнем, восьмом с половиной этаже и не знал, как объяснить это правильно, чтобы не возникло лишних вопросов. До двенадцати лет я уверенно заявлял, что живу на восьмом — на подъездной табличке наша квартира числилась именно там. А когда прошли тему с округлением чисел, понял, что ранее говорил откровенную глупость, и по неосторожности обмолвился, что, оказывается, я живу на девятом.       Что тут началось…       — Ты же говорил, что на восьмом живёшь!       — Ты чё, не знаешь, какой у тебя этаж?       — А дверь с окном не путаешь?       Под давлением навязчивых опросов я горестным тоном мученика сообщил, что моя квартира находится в общежитии между восьмым и девятым этажами. За вскрывшуюся невероятную правду к Передрищеву и Надрищеву я получил едкое прозвище «бомж». По классной легенде считалось, что я сплю на лестничном пролёте или на чердаке, а в хите «шняга шняжная, жизнь общажная» воспевают исключительно мою незавидную участь.       Но как только я перевёлся в другую школу, то побывал в гостях у многих одноклассников и преисполнился белой завистью к их жизни. У каждого была полноценная квартира со своими кухней и санузлом. Им не надо ютиться с соседями на общей кухне и ждать очереди в туалет или ванную. Они не знали, каково это — согласовывать время нахождения в местах общего пользования. И хотя с сожителями вроде как более или менее ладилось, я замечал их подлинную сущность. Алкоголики да старушки-сплетницы, к которым иной раз присоединялись молодые женщины, образуя собой высшее общество перемывания костей. Конечно же, были и хорошие люди: молодой парень Коля — простой работяга на заводе, тётя Даша — молодая мама с ребёнком, и уже не молодые мужчина с женщиной: Ольга Семёновна и Андрей Филиппович Ерофеевы. С ними беседовать вечерами на кухне было одно удовольствие… лучше бы только эти соседи с нами и остались.       А одно время под нами жили наркоманы.       Ужас был — не то слово. Однажды, тёплой весенней ночью, когда я оканчивал седьмой класс, двое незнакомых мужиков, явно под кайфом, начали ломиться в нашу квартирную дверь. Поломанным от прихода языком они бессвязно орали: «Сукы, бляааа! НАААХОЙ!!!» Бум! Бум! Бум! «Где, блядь, ВЕСЛООО??!» Хрррп! Хрррп! «ОТКРОВААААЙ!!!»       Дверь жутко хрустела от хряпающих кулачных ударов, а перед глазами проносилась целая жизнь. Меня лихорадило, спину жгло горячим потом, а в висках страшными молотами ухали предвестники грядущей смерти… К счастью, общая беда мгновенно сплотила соседей. Все как один подтянулись, и я, проклиная себя за диванную смелость, тоже присоединился к соседям со шваброй в руках, на всякий случай.       — А ну пошли на хуй отсюда, наркоты ёбаные, блядь!!! — рявкнул Коля, вернувшийся со смены на заводе и мечтавший было отдохнуть у телека.       — Вы мне ребёнка щас разбудите, я вас тогда всех сама веслом поубиваю!!! — кричала и тётя Даша.       — Мы щас милицию вызовем! — возмущался и Андрей Филиппович, закрывая собой супругу. — Допоётесь, сволочи!!!       — Суки, а ну съебались НАХУЙ отсюда!!! — гаркнул я каким-то не своим грозовым голосом, вплетаясь в негодующий хор встревоженных сожителей, чувствуя их негласную поддержку. — Уёбывайте, блядь, гондоны конченые!!! УУУУБЬ-ЮЮЮ!!!       Компенсируя собственную трусость, я дважды оглушительно грохнул черенком швабры в дверь. Разбойный дуэт всё ещё отрыгивал бесплодные угрозы, но вынужден был отступить, а наш тридцать первый блок праздновал победу. Мы обнимались и жали друг другу руки — это был наш общий соседский триумф.

***

      И без того многострадальный подъезд регулярно наводняли маргиналы всех возрастов и сословий: я научился различать их подвиды и стадии! Не тот навык, которым стоило бы гордиться… Я наивно попробовал заговорить с мамой насчёт возможной продажи нашей халупки в будущем, но она вдруг проявила резкую категоричность:       — Без моего ведома с комнатой ничего делать не смей!       И тогда я осознал всю безысходность своего положения. В нынешней школе я слыл шутником-балагуром, иногда срывал уроки, доводя до смеховой истерики даже учителей. Я освоил знаменитую «лунную походку» Майкла Джексона, а заодно выучился мастерски пародировать людей — в особенности, нашу директрису Ирину Витальевну, вплоть до мельчайших интонаций, — чем однажды на школьном КВН привёл в восторг весь зрительный зал.       — Эти нумера, Татьяна Сергеевна… У вас НЕ! Прой! Дут! — отчитывал я завуча со сцены актового зала визгливым фальцетом, качая в такт строгим указательным пальцем. — Не фор-си-руй-те! Сколько комитет выделил вам компрессоров… компостеров… компультеров! Столько вы их и получите!       К слову, благодаря этой придуманной мною сценке наша команда и заняла первое место. После выступления на меня обратили внимание из других классов, и, без лишней скромности, отныне я везде прослыл за своего. И всё бы ничего, но… с девушками по-прежнему не ладилось: я был слишком мягок и прост, а многим из них хотелось силы и дерзости. Этими качествами в совершенстве владел Серёга Смирнов, отчего имел бешеный успех пикапера школьного розлива. Да и не поведу я никого к себе в общагу, а вечно просить друзей предоставить свободный угол я бы постыдился. За вечно хохочущей маской комедианта я прятал ту затравленную сущность, что хотела рыдать белугой от тоски и невозможности нормально жить. Юмор продлевает жизнь, но не залечивает душевные травмы: он всего лишь их маскирует.       Но даже в самой чёрной дыре случаются просветы, и в скором времени я в этом убедился.