Три этюда в тонах Уилла

Ровно в семь Уилл вышел из здания общежития и почти сразу наткнулся взглядом на Бориса. Тот стоял, прислонившись бедром к чёрному боку машины. Руки были скрещены на груди. Короткие чёрные кудри слегка шевелились на ветру, а неестественно бледное лицо с розовыми от холода щеками выдавало, что он ждал здесь уже не одну минуту. Заметив Уилла, Борис оттолкнулся от машины и быстрым шагом направился к нему. В нескольких шагах он остановился, окинул Уилла взглядом с ног до головы — и улыбнулся. Не той хищной, дразнящей ухмылкой, что была утром в аудитории, а чем-то более спокойным, почти… обычным. — Привет… — выдохнул Уилл, невольно улыбаясь в ответ. Щёки тут же залились предательским румянцем, и он по привычке потянулся к затылку. — Привет, Бемби, — голос Бориса звучал чуть хрипло, будто от холодного воздуха. — Я рад, что ты наконец перестал от меня бегать. Он развернулся, сделал пару шагов назад к машине и открыл пассажирскую дверь, придерживая её жестом, в котором галантность граничила с вызовом. Уилл застыл. Это был такой простой, такой обычный жест, но от него почему-то стало ещё неуютнее. Он прошёл мимо Бориса, уловив знакомый запах дыма и чего-то пряного, и опустился на прохладное кожаное сиденье. Дверь с глухим щелчком закрылась за его спиной, мягко, но окончательно перекрывая все пути к отступлению. Внутри всё сжалось. Паника, которую он держал на приличном расстоянии весь день, начала медленно подниматься, как холодная вода в затопленном лифте. Кончики пальцев слегка задрожали. Он сглотнул и потянулся к ремню безопасности, чтобы занять руки хоть чем-то. Механический щелчок пряжки прозвучал громко в тишине салона. Борис обошёл машину и занял место за рулём. Взглянув на Уилла, он усмехнулся уголком губ, поправил чёрную прядь на лбу и повернул ключ зажигания. Двигатель завёлся с низким, мощным рычанием. — Ну что, — Борис бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида и плавно вырулил на ночную улицу, растворяясь в потоке машин. — Кому я должен сказать за это спасибо? Твоему благоразумию или… внезапному приступу храбрости? Уилл молча смотрел на мелькающие за окном огни, пытаясь совладать с дрожью в коленях и собрать рассыпающиеся мысли в кучу. — Я просто хотел узнать, что будет дальше… если позволю себе это, — еле слышно сказал Уилл. Он вытер вспотевшую ладонь о колено и быстро спрятал её в карман куртки, будто признание нужно было скрыть так же, как и этот физический признак волнения. Борис не ответил сразу. Тишину в салоне нарушал лишь ровный гул двигателя. Потом с его стороны послышался тихий, сдавленный звук — не смех, а скорее выдох облегчения и чего-то похожего на благодарность. — Раз у меня есть всего один шанс, — произнёс он, и его голос прозвучал непривычно серьёзно, без привычной хрипотцы или насмешки, — то я его не упущу. Он посмотрел на Уилла — быстрый, цепкий взгляд, фиксирующий это мгновение, — а потом мягко улыбнулся, возвращаясь к своему обычному, уверенному тону. — Я покажу тебе Нью-Йорк таким, каким ты его ещё не видел, Бемби. Обещаю. Машина плавно свернула с освещённого проспекта в узкую, тёмную улочку, словно съехав с карты знакомого мира в неизведанное пространство их первого свидания. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателя и периодичным, гипнотизирующим щелчком поворотников. Уилл не решался её нарушить, боясь спугнуть хрупкое равновесие между своим страхом и ожиданием. Когда они наконец добрались до места, перед ними открылся старый квартал с приземистыми зданиями из тёмно-красного кирпича, будто выцветшего от времени. Узкие окна были погружены в темноту, и лишь редкие фонари отбрасывали на тротуар жёлтые, дрожащие пятна света. Борис бесшумно припарковался в тени и, выключив двигатель, кивнул в сторону своей двери. Уилл поспешно вылез на холодный ночной воздух, ощутив внезапный прилив адреналина. Перед ним был не тот парадный, туристический Нью-Йорк из открыток, а его другая, скрытая грань. Он подошёл к Борису, который уже стоял на тротуаре, закуривая. В свете зажигалки его лицо на миг стало резким и задумчивым. — Так… — начал Уилл, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Какой у нас план? Борис сделал неглубокую затяжку, и кончик сигареты вспыхнул в темноте. Он медленно выдохнул дым, не отрывая взгляда от Уилла. — План? — он усмехнулся, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки хищного веселья. — План, Бемби, в том, чтобы забыть о планах. Первое правило моего города — удивляться. Ты готов удивляться? Он не стал ждать ответа, развернулся и тронулся вперёд, ведя Уилла не к парадному входу, а вдоль глухой кирпичной стены к неприметной металлической двери, почти сливающейся с тенью. Его шаг был уверенным — он знал эту дорогу наизусть. Уилл, оглядываясь по сторонам, торопливо зашагал следом. Район не выглядел хорошим. Скорее, тёмным, обшарпанным и откровенно пугающим. В воздухе витал стойкий запах мусора, влажного асфальта и чего-то затхлого. По спине пробежали мурашки. Он инстинктивно сжал кулаки в карманах куртки, мысленно перебирая советы Стива и Эдди о том, как вести себя в сомнительных местах, и уроки Джонатана о том, как уворачиваться от удара. Неужели их первое свидание начнётся в подворотне? Нервно поправив воротник, он поравнялся с Борисом, который уже остановился у двери. Тот даже не взглянул на него, полностью сосредоточившись на своём действии. Спокойно, без суеты, он трижды постучал костяшками пальцев по холодному металлу — не громко, но отчётливо, выбивая чёткий, узнаваемый ритм. Раздался резкий, скрипучий звук — в двери на уровне глаз отодвинулся крошечный заслончик. В прорези были видны лишь два узких, оценивающих глаза, мерцавшие во тьме, словно у ночного зверя. Голос, прозвучавший изнутри, был низким, басовитым, лишённым всякой приветливости: — Кудряшка. Сегодня не один? Он свой? Борис не моргнул. Он затянулся в последний раз, и кончик сигареты вспыхнул в темноте ярко-красным, прежде чем он бросил окурок на землю и раздавил его каблуком. Уголок его рта дрогнул в короткой, едва заметной усмешке. Он чуть откинул голову назад, демонстрируя непринуждённость. — Так судьба распорядилась, — произнёс он с лёгким пожатием плеч, как будто обсуждал погоду. В его тоне сквозила та самая фамильярная уверенность, что стирает границы. — Да, свой. Откроешь или будем тут всю ночь стоять, восхищаясь твоей бдительностью? Громкий металлический хлопок закрывающейся створки заставил Уилла вздрогнуть и непроизвольно отшатнуться. Он сглотнул, ощутив, как сердце колотится где-то в горле. Перед тем как дверь открылась окончательно, Борис обернулся к нему, стоя почти вполоборота, и протянул руку — открытой ладонью вверх, в немом приглашении или приказе. Пальцы были длинными, тонкими, красивой формы, но на костяшках проступали старые, едва заметные шрамы и следы краски, которые не оттирались. Уилл замешкался, его взгляд метнулся от этой руки к лицу Бориса и обратно. Он чувствовал себя идиотом, не зная, стоит ли брать её — как будто это был не просто жест, а подписание какого-то договора. В последний момент, когда тяжёлая дверь со скрипом поползла внутрь, он в смущении отвернулся и ухватился не за ладонь, а за рукав Борисовой куртки, цепко, будто за якорь. Их встретил тёплый, густой воздух, насыщенный запахом старого дерева, табака и чего-то сладковатого. На пороге стоял здоровяк-охранник с бритым черепом, и его лицо расплылось в широкой, радостной ухмылке. — Давно ты к нам не заглядывал, Кудряшка! — гаркнул он, хлопая Бориса по плечу так, что тот чуть не шатнулся. — Что, товар кончился? Лицо Бориса мгновенно стало каменным. Все следы расслабленности испарились, взгляд потух и стал острым, как лезвие. Он резко дёрнул Уилла за собой через порог, проходя мимо охранника, и на ходу швырнул ему свёрнутую двадцатку, даже не глядя. — Завались, Кинг, — бросил он через плечо. Голос его звучал плоско, без интонаций, — это не твоё дело. Уилл шёл, уткнувшись взглядом в пол, стараясь не отставать от быстрого шага Бориса. Его уши всё ещё горели от неловкости, а в голове крутилась одна фраза охранника: «Что, товар кончился?» Он сделал вид, что не расслышал — слишком уж напряжённым стал Борис, слишком резко он его потянул. Лучше сделать вид, что ничего не было. Просто забыть. И Уилл поспешно засунул эту мысль в дальний угол сознания, как засовывают в карман чужой, неудобный мусор, чтобы не держать в руках. Но в тот момент, когда они миновали тяжёлый портьерный занавес, его накрыла волна звуков — и вся эта неловкость была мгновенно смыта. Медленная, томная партия виолончели обвилась вокруг него, как дым, а следом, прямо в грудь, ударил глубокий, вибрирующий удар контрабаса. Звук был настолько физическим, что Уилл вздрогнул и поднял голову, забыв и про Кинга, и про двадцатку, и про странное напряжение в спине Бориса. В мягком, тёплом свете софитов на крошечной сцене было всего четверо. Они не просто играли — они разговаривали на языке нот, обмениваясь улыбками и кивками, будто делились шуткой, понятной только им. Их музыка была живой, дышащей, тоскующей и ликующей одновременно. Уилл замер на месте, забыв про всё, даже про тот неприятный осадок у двери. Так невыразимо красиво, что в горле встал комок, вытесняя все тревоги. — Это называется джаз, — сказал рядом голос Бориса. Он не смотрел на сцену. Он смотрел на Уилла, впитывая каждую его эмоцию — широко раскрытые глаза, приоткрытый от изумления рот, тот самый немой восторг, который невозможно подделать. — Джаз? — прошептал Уилл, отрываясь от сцены. — Я… я никогда не слышал его вживую. Это… это же невероятно! Он даже не осознал, как это произошло. В порыве захлестнувшего чувства, в желании разделить этот момент, его пальцы сами нашли руку Бориса и вплелись в его пальцы — робко, но крепко. Борис не дрогнул. Он не взглянул на их сплетённые руки, не улыбнулся, не сделал ничего, что могло бы спугнуть этот хрупкий момент. Он лишь слегка сжал пальцы в ответ — короткое, твёрдое подтверждение — и тут же, не отпуская руки, потянул Уилла дальше, к столику у самой сцены, в самый эпицентр этой живой, пульсирующей музыки. Завороженный, Уилл шёл, не замечая окружающей суеты. Множество людей, их голоса, смех, звон бокалов — всё это слилось в далёкий фон, в ритмичный аккомпанемент к тому, что лилось со сцены. Он улыбался, и эта улыбка была лёгкой, незнакомой. Музыка захватила не только его слух — она пульсировала в такт его собственному сердцу. Он даже не сразу осознал, что его пальцы всё ещё переплетены с чужими — тёплыми, уверенными, слегка шершавыми от краски. Только опустившись на стул у маленького круглого столика, он вдруг понял. Жар хлынул к щекам. Он потянул руку, пытаясь осторожно высвободиться, но пальцы Бориса мягко, но неуклонно сжались сильнее. Не добычу, нет. Скорее, как дорогую, хрупкую находку, которую не собираются выпускать. Борис, не глядя на него, другим взмахом руки подозвал официантку, и в уголке его рта играла та самая хитрая, знающая улыбка. И Уилл сдался. Не с покорностью жертвы, а с глубоким, почти физическим облегчением. Он расслабил кисть, позволив тому просто держать её. В ответ большой палец Бориса лениво, почти нежно провёл по его костяшкам — медленное, успокаивающее поглаживание, будто убаюкивающее остатки смущения. Не в силах сдержать улыбку, Уилл отвел взгляд на сцену. Как по волшебству, томная мелодия сменилась на что-то стремительное, ритмичное и игривое. Саксофон взвизгнул озорной фразой, и Уилл не удержался — тихо рассмеялся, ощущая, как эта новая энергия резонирует где-то глубоко внутри. Борис наблюдал за ним, прищурившись от удовольствия, как будто Уилл был его лучшим произведением в этот вечер. Затем он наклонился так близко, что губы почти коснулись уха Уилла, и его голос, низкий и густой, прорезал шум, как горячий нож масло: — Слышишь? Это городское сердцебиение, когда все костюмы скинуты и можно просто... жить. Этот ритм, Бемби. Он не в голове живёт, — он ткнул пальцем себе в висок, — а вот тут. — Ребром ладони он провёл по своей груди, прямо над сердцем, а потом перевёл взгляд на Уилла, — И, кажется, ты его уже поймал. Нога Уилла задорно отбивала ритм музыке, сердце стучало в висках, а густая, тёплая духота клуба стала чем-то уютным, привычным. Борис заказал ему вишнёвую колу, и сейчас Уилл был ей безумно рад. Наконец отпустив руку Бориса, он потянулся к стакану, где уже торчала полосатая трубочка. Обхватив его ладонями, он сделал долгий, спасительный глоток, чувствуя, как сладкая прохлада смывает последние следы скованности. Потом он вернул взгляд на Бориса. И, подражая его жесту, придвинулся так же близко, чтобы его слова не потерялись в грохоте саксофона. В его глазах светилась уже не робость, а живое, разгорающееся любопытство, смешанное с вызовом. — А ты… — начал Уилл, и его губы почти коснулись уха Бориса, — всех, кто тебе понравился, водил вот сюда? Вопрос повис в воздухе между ними, острый и прямой. Уилл не отводил взгляда, ловя каждую реакцию на лице Бориса — любую тень, любую ухмылку, любой намёк на правду. Он спрашивал не из ревности, а потому что хотел понять: этот магический вечер, эта дверь в другой мир — она уникальна, как уникально его смятение? Или это всего лишь отработанный ритуал, спектакль для очередного «Бемби»? — Нет, — покачал головой Борис, и в его отрицании не было ни капли сомнения. — Ты первый. Он не сказал ничего больше. Не стал добавлять пафосных объяснений или клятв. Просто констатировал факт, а затем позволил уголку своего рта дрогнуть в той самой, редкой, искренней улыбке, которая не обещала ничего, кроме правды этого мгновения. Сердце Уилла, и без того громко стучавшее в такт музыке, словно замерло на долю секунды, а затем ударило с такой силой, что стало трудно дышать. Оно не просто билось — оно выпрыгивало из груди, оглушая внутренним гулом все трезвые мысли, все остатки страха. Это «первый» прозвучало не как комплимент, а как ключ, щёлкнувший в невидимом замке, открывающий дверь туда, где его чувства переставали быть постыдной тайной и становились... законными. Исключительными. Он не нашёл, что ответить. Только смотрел на Бориса широко раскрытыми глазами, в которых отражались блики софитов и это простое, страшное, прекрасное признание. И словно сама вселенная решила поставить точку в этом моменте, музыка на сцене пришла к оглушительному, виртуозному финалу. Последняя нота саксофона растаяла в воздухе под аплодисменты, и артисты, улыбаясь, склонились в поклоне. Наступила короткая, звонкая тишина, тут же заполненная гомоном голосов и звоном бокалов. Борис, не отрывая взгляда от Уилла, медленно допил то, что было в его стакане, и поставил его со лёгким стуком. Он поднялся, отодвинув стул, и снова оказался выше, доминируя в пространстве. — Пошли, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки азарта. — Там, куда я тебя поведу, ты почувствуешь… ещё больше. Он протянул руку — ту же самую, тёплую, с тонкими пальцами и шершавыми костяшками. На этот раз Уилл не колебался. Его ладонь встретила другую на полпути, и пальцы сплелись в замок легко и естественно, будто найдя, наконец, своё место. Они вышли из джаз-клуба, и ночной холод переулка ударил в лицо, но теперь его согревало изнутри не только эхо музыки. Твёрдая точка соприкосновения в его руке была больше, чем просто прикосновение. Это был молчаливый договор. Страх не исчез — он притих, уступив место чему-то новому: острому, взрослому любопытству и решению идти дальше, куда бы эта рука его ни повела. Ветер, пронизывающий узкий переулок, трепал чёрные кудри Бориса и заставлял его щёки покрываться румянцем от холода. Они шли уже пару минут, постепенно выходя из темноты под тусклый свет уличных фонарей, и тишина между ними была такой же резкой, как и ночной воздух. — Так почему ты решил больше не убегать? — спросил Борис, не глядя на Уилла. Его вопрос прозвучал не как упрёк, а с какой-то странной, почти научной любознательностью, будто он изучал редкий экземпляр. Уилл молчал. Не долго — несколько шагов, — но внутри этот миг длился вечность, заполненный рёвом собственной паники, которую он изо всех сил пытался заглушить. Сказать. Сказать сейчас, или он никогда не сможет сделать следующий шаг ни с Борисом, ни вперёд по этой улице. — Потому что… — голос сорвался, и Уилл с силой сглотнул ком в горле. — Ты похож на… мою… первую любовь. Слова вырвались обрывисто, сдавленно, как будто их вытаскивали клещами. И сразу же, следом, накатила волна жгучего, удушающего стыда, накрыв его с головой. Он готов был провалиться сквозь асфальт. Борис не замедлил шаг. Не вздрогнул. Он лишь на секунду повернул голову, и его взгляд в полумраке был непроницаемым. — И как долго ты его любил? — спросил он ровно, без капли осуждения или насмешки. Просто следующий вопрос в цепочке. — Почти… с детства, — выдохнул Уилл, и это признание было ещё болезненнее первого. Тут Борис наконец остановился. Они вышли на небольшую освещённую площадь, и свет фонаря упал прямо на него, делая его лицо резче, а глаза — глубже. — Тогда это не любовь, Бемби, — произнёс он тихо, но с такой неоспоримой уверенностью, будто объявлял диагноз. — Это привязанность. Ты привязался к единственному солнцу в своём маленьком небе. А когда оно ушло, ты решил, что больше света не будет. — Он сделал шаг навстречу Уиллу. — Но ты ошибся. Света много. Просто иногда он приходит не в виде солнца, а в виде… костра. Он обжигает, он опасен, но он согревает именно тогда, когда это нужно. И он не требует, чтобы ты вращался вокруг него годами. Только — чтобы подошёл поближе и согрел руки. Он замолчал, дав словам повиснуть в морозном воздухе. А потом, почти небрежно, добавил: — А теперь пошли. Я покажу тебе, что такое настоящий жар. Слова Бориса вонзились, как тонкое, холодное лезвие, точно в ту щель в доспехах, о существовании которой Уилл сам не догадывался. Они были той самой сырой, неудобной правдой, которую он годами глушил — то рисуя до изнеможения в подвале, то убегая в фантазии, то просто делая вид, что её не существует. Правдой, от которой теперь не было спасения, потому что её произнёс вслух тот, кто, казалось, видел его насквозь с первой же встречи. До следующего места они шли молча ещё минут пять. Каждый — в своей тишине: Уилл переваривал жгучую простоту диагноза «привязанность», а Борис, казалось, уже мысленно был там, куда вёл. Здание, к которому они подошли, было невзрачным, с выцветшей табличкой какого-то дизайнерского бюро. Борис, ни слова не говоря, сжал его руку дважды — коротко, по-деловому, как бы проверяя связь, — и повернулся к нему лицом. В тусклом свете фонаря его глаза казались абсолютно чёрными. — Ты знаешь только один способ видеть мир, Бемби. Глазами. Сейчас я покажу тебе другой. Тот, где главное — чувствовать. Они поднялись на лифте на самый верхний этаж. Когда двери открылись, их встретило не освещённое фойе, а почти полная темнота, нарушаемая лишь слабыми контурными огнями где-то вдалеке. В воздухе пахло электроникой, свежей краской и… тишиной, густой и ожидающей. Борис жестом попросил Уилла подождать и отошёл поговорить с силуэтом человека у стойки. Уилл неловко замер посреди пустого пространства, ощущая, как по спине бегут мурашки. И тут в кармане завибрировал телефон. Вытащив его, он увидел имя: «Безумная Макс». Сердце ёкнуло. Он быстро поднёс трубку к уху, приглушив голос почти до шёпота. — Макс, слушай, я сейчас не могу. Я… на свидании. Вечером поболтаем, ладно? На другом конце линии на секунду повисла оглушительная тишина. А потом раздался такой оглушительный визг, что Уилл инстинктивно отстранил телефон от уха. — ЧТО?! ТЫ НА СВИДАНИИ, И Я, ТВОЯ ЛУЧШАЯ ПОДРУГА, ОБ ЭТОМ УЗНАЮ ПОСЛЕДНЕЙ ВО ВСЕЛЕННОЙ?! — прогремел её голос. Потом тон сменился на стремительный и требовательный: — Чтобы сегодня вечером был подробнейший отчёт! Каждую деталь! Понял? Ладно, всё, не порчу момент! — И связь прервалась. Уилл, не в силах сдержать улыбку, сунул телефон обратно в карман. В этот момент Борис поманил его пальцем. Подойдя ближе, Уилл разглядел в его руках чёрную тканевую повязку. — Сейчас ты будешь не смотреть. Будешь чувствовать, — сказал Борис, и в его голосе снова зазвучали нотки того хищного гида, который вёл его по ночному городу. — Темноты не боишься? Уилл, всё ещё под впечатлением от звонка Макс, уверенно покачал головой: нет. Тогда Борис сделал шаг вперёд, встал так близко, что Уиллу пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Сверху вниз тот смотрел на него оценивающе, с знакомой ухмылкой, в которой читалось и одобрение, и предвкушение. — Хороший мальчик, — прошептал он, и его пальцы с лёгкостью нашли затылок Уилла. Мир погрузился в абсолютную, бархатную темноту. Повязка мягко, но плотно прилегла к глазам, отрезав всё. Остались только звуки — собственное дыхание, чуть учащённое, и шаги Бориса. И его голос, теперь звучащий прямо перед лицом, низкий и твёрдый: — Теперь твои глаза — это твои руки, твоя кожа, твои уши. Забудь, что ты умел видеть. Держи мою руку. Крепче. И не отпускай ни за что. Теперь идём. Рука Бориса в его руке была теперь единственной нитью, связывающей его с реальностью. Всё остальное растворилось в густой, непроглядной черноте. Уилл сделал шаг — неуверенный, как новорождённый оленёнок, — и тут же наткнулся ногой на мягкий, податливый барьер. — Спокойно, — голос Бориса звучал прямо у уха, тёплый и направляющий. — Это порог. Подними ногу. Выше. Вот так. Они пересекли его. И мир изменился. Первым на него накатил запах. Не один, а целая волна, слоями: свежесть мокрой глины, сладковатая пыльца каких-то незнакомых цветов, холодный, чистый запах камня, будто с горного склона, и под ним — едва уловимая, тёплая нота кожи или старого дерева. Уилл инстинктивно втянул носом воздух, и его разум, лишённый зрения, начал лихорадочно строить картины: гончарная мастерская, ночной сад, пещера… — Не пытайся понять, — прошептал Борис, ведя его дальше. Пол под ногами стал другим — не гладким, а ребристым, как гофрированный картон или… гигантские струны. Каждый шаг отдавался в ступнях глухим, вибрирующим гулом. — Просто чувствуй. Они остановились. Рука Бориса отпустила его, оставив в абсолютной, дезориентирующей пустоте. Паника, холодная и знакомая, когтями впилась в живот. Уилл замер, руки инстинктивно вытянув перед собой в защитном жесте. — Я… — начал он, но голос сорвался. — Шшш, — послышалось совсем рядом. Пальцы Бориса легли на его запястья — нежно, но твёрдо, — и опустили его руки. — Ты в безопасности. Ничего страшного здесь нет. Только… фактуры. Его руки повели ладони Уилла куда-то вправо, и через мгновение кончики его пальцев коснулись поверхности. Она была прохладной, гладкой, как отполированный мрамор, но с бесчисленными мелкими, резными углублениями, складывающимися в сложный, бесконечный узор. — Это стена из воска, — пояснил Борис, его голос был экскурсоводом в этом новом мире. — На ней отлиты страницы старых книг, которые никто уже не читает. Ты чувствуешь слова? Они слепые. Как ты сейчас. Уилл водил пальцами по загадочным рельефам, и в голове всплывали обрывки: потрёпанный томик в библиотеке Хокинса, черновики в блокноте Майка, его собственные эскизы… Он задержал дыхание. — Теперь сюда, — Борис потянул его за собой на пару шагов. Новый объект. Грубый, шершавый, колючий. Обрывки верёвок, щепки, что-то металлическое и ржавое, сплетённые в агрессивный, хаотичный ком. — А это — гнездо. То, что осталось от чего-то, что когда-то летало. Уилл вдруг представил свой старый велосипед, изуродованный после вечера с Троем и Джеймсом. Искривлённую раму, торчащие, как сломанные кости, спицы, лопнувшую шину — жалкие, беспомощные обломки того, что раньше могло мчать его по проселочной дороге прочь от всего. Он резко отдёрнул руку, словно от огня. Борис рассмеялся — тихим, понимающим смешком. — Боишься пораниться? Напрасно. Это искусство. Оно уже не может причинить боль. Только… напомнить. Уилл молча кивнул в темноте, всё ещё чувствуя на кончиках пальцев призрачное ощущение холодного металла и острой проволоки. Напомнить. Да, оно напоминало. О боли, об унижении, о том, как хрупко всё, что даёт ощущение свободы. Они двигались дальше, и с каждым новым объектом Уилл всё больше погружался в это странное состояние. Он перестал бояться темноты. Он начал её исследовать. Его пальцы скользили по шёлку, погружались во что-то зернистое и прохладное (песок?), обжигались сухим жаром от нагретой лампой поверхности дерева. А Борис был его рассказчиком, наделяя каждый звук и шероховатость смыслом и историей. — Это память воды, — говорил он, когда Уилл касался струйкам тёплой жидкости, стекающим по стеклу. — Это крик металла, — когда пальцы натыкались на вибрирующую от скрытого звука медную пластину. И в какой-то момент, когда Уилл стоял, гладя ладонью что-то пушистое и невероятно нежное (мех? мох?), Борис подошёл сзади так близко, что Уилл почувствовал тепло его тела через одежду. Голос зазвучал прямо в его волосах, сдавленный и странно серьёзный: — А теперь… самое главное. Закрой глаза ещё сильнее. Повязка не нужна. Закрой их изнутри. Уилл послушно зажмурился. И тогда руки Бориса легли поверх его рук, ведя их не к объекту, а… к своему лицу. Пальцы Уилла, ведомые сверху, впервые коснулись не вещи, а живого человека в этой тьме. Они нащупали резкую линию скулы, гладкую кожу виска, ту самую россыпь веснушек на переносице, которые теперь он мог «увидеть» только так. Потом — линию бровей, твёрдый лоб, и наконец — эти непокорные, чёрные кудри. Они были именно такими, какими он их представлял: густыми, мягкими, слегка вьющимися на концах. — Вот он, — прошептал Борис, и его дыхание коснулось губ Уилла. — Самый сложный объект в этой комнате. Со своими трещинами, шрамами, текстурой. Ты чувствуешь? Уилл чувствовал. Он чувствовал всё. Трепет кожи под своими пальцами. Лёгкую дрожь в руках Бориса, которая вдруг выдала его — того, кто всегда казался неуязвимым. И своё собственное сердце, бьющееся так, будто пыталось вырваться и присоединиться к этому ритму. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Его пальцы замерли на щеке Бориса. И тогда Борис сделал нечто совершенно неожиданное. Он медленно, как бы нехотя, убрал свои руки, оставив ладони Уилла прижатыми к своему лицу. Полный контакт. Полное доверие. А потом его собственные руки опустились и легли на талию Уилла, мягко, но неотвратимо притягивая его ближе, пока их тела не соприкоснулись в темноте. Вокруг не было ни света, ни звуков инсталляции. Был только запах Бориса — кожи, пряностей, табака — и тепло, исходящее от него. И тишина, густая и звенящая, в которой слышалось только их сбитое дыхание. — Искусство, Бемби, — прошептал Борис, губы в доли миллиметра от его губ, — это не про то, чтобы смотреть. Оно про то, чтобы осязать правду. Даже если она колючая. Даже если она обжигает. Понял? Уилл снова кивнул. На этот раз его пальцы сами пошевелились, проведя по линии челюсти Бориса. Жест был неуверенным, робким, но бесконечно смелым для него. Это был его ответ. Его «да» в этом мире, лишённом света. Они простояли так, кажется, вечность. А может, всего несколько секунд. Пока с другого конца зала не донёсся приглушённый кашель другого посетителя. Борис вздохнул — глубоко, как будто возвращаясь из далёкого путешествия, — и медленно отпустил его. Его руки нашли повязку на затылке Уилла и развязали её. Свет, ворвавшийся обратно, был слепящим и болезненным. Уилл зажмурился, моргая. Когда мир наконец проявился из белых пятен, он увидел, что стоит в просторном, белом зале. Вокруг — те самые объекты, которые он трогал: восковая стена, «гнездо» из мусора, струйки воды. И перед ним — Борис. Тот смотрел на него не с ухмылкой, не с вызовом. Его лицо было бледным, серьёзным, почти открытым. В тёмных глазах плавало что-то сложное и незнакомое — усталость? облегчение? — чего Уилл раньше никогда не видел. — Ну что, — голос Бориса был хриплым, будто он только что пробежал марафон. — Понравилась экскурсия? Уилл не ответил сразу. Он просто смотрел на него, на этого человека, чьё лицо он только что «увидел» в полной темноте, и чувствовал, как внутри что-то окончательно и бесповоротно сместилось. Исчезла не только боязнь темноты. Исчезла сама необходимость выбирать — бежать или нет. Решение было принято там, в темноте, когда он не отнял свою руку. Теперь он шёл не потому, что его вели. А потому, что сам выбрал идти рядом. — Что же нас ждёт дальше? — спросил он тихо, покрепче сжимая руку Бориса. Его голос звучал звонко в тишине пустого белого зала. Борис повернулся к нему, и тень улыбки скользнула по его лицу — не хищной, а какой-то устало-торжествующей. — «Нас»? — переспросил он, и его хриплый голос был нарочито медленным. — Спроси об этом в конце, Бемби. Когда уже не... Он не договорил. Уилл резко разжал пальцы, отпустив его руку. Воздух вырвался из его груди резким, почти злым выдохом. В ту же секунду он рванулся вперёд, схватил Бориса за воротник кожаной куртки и притянул к себе так сильно, что их зубы стукнулись. Губы встретились не в поцелуе, а в столкновении — жарком, нетерпеливом, без просьбы и разрешения. Борис замер на целую вечность — выбитый из колеи, парализованный чистой силой этого жеста. Никто. Никто так с ним не делал. Не выбирал его с такой яростной, безрассудной властностью. А потом внутри у него щёлкнуло, сломав оцепенение. Его руки впились в Уилла, одна — мёртвой хваткой в талию, прижимая так близко, что через все слои одежды чувствовалось каждое движение мускулов, каждый рёберный изгиб. Другая — в основание его шеи, под череп. Он ответил на вызов с удвоенной силой: губы разжались, язык грубо прошёлся по нижней губе Уилла, требуя входа, отвоевывая контроль. Из глотки Уилла вырвался приглушённый, задыхающийся звук — не протест, а капитуляция перед этой новой волной. Его собственные пальцы впились в чёрные кудри на затылке Бориса, сжимая и спутывая их, якорем удерживая себя в этом шторме. Они стояли посреди белого зала, дыша друг в друга, и весь тщательно выстроенный сценарий вечера рассыпался в прах, уступив место чему-то дикому, непредсказуемому и бесконечно более реальному. Борис оторвался первым. Он сделал шаг назад, но его руки так и остались на Уилле — одна на талии, другая на затылке, как будто метя территорию. Его дыхание было сбитым, чёрные кудри взъерошены, а в тёмных, расширенных зрачках плясали отблески не потушенных до конца софитов и что-то новое — жадность. Чистая, неприкрытая, хищная жадность. Он провёл большим пальцем по распухшей, влажной нижней губе Уилла, смазывая следы их пота, слюны и общей ярости. Уголок его рта дёрнулся. — У меня дома есть отличный... чай. Крепкий. Согревает изнутри. — Он сделал крошечную, интимную паузу, в которой повисло всё несказанное. — Хочешь? Пойдём. Уилл не понимал, приглашение ли это или призыв. Призыв затолкнуть наконец все эти долгие, изматывающие раздумья в самую тёмную кладовку сознания и просто... отпустить. Позволить себе это сладкое, пьянящее чувство, от которого кровь стучала в висках громче любого барабана. Дать волю рукам, губам, всему телу, которое уже давно просилось на эту свободу. Дать волю сердцу, которое билось в его груди диким, неподконтрольным ритмом. Его взгляд всё ещё был слегка затуманен от поцелуя, в ушах звенело, но он уже не сомневался. Он робко кивнул головой, а затем, будто подкрепляя это слово всем своим существом, выдохнул: — Да. Пусть дальше его ждала неизвестность. Пусть за этим «чаем» скрывалось что угодно — обрыв, ловушка или просто утро, полное стыда и сожаления. Он устал от будущего, которое всегда маячило где-то впереди, пугающее и недостижимое. Ему надоело быть зрителем в собственной жизни. Он хотел «сейчас». Хотел идти. В эту ночь, в эту темноту, за этим ураганом в кожаной куртке, который обещал сжечь всё дотла. Он был готов к пеплу. Потому что даже пепел будет теплее, чем эта вечная, леденящая осторожность. Борис, увидев этот кивок и услышав это тихое «да», не улыбнулся. Его лицо стало сосредоточенным, почти строгим. Он взял Уилла за руку — уже не чтобы вести, а чтобы идти рядом. Молчаливое согласие разделить то, что они вместе разожгли. — Тогда пошли, — сказал он просто, и его голос звучал как приговор и обет одновременно. И они пошли. Прочь из белого зала, прочь от искусства и намёков, в сырую, безымянную ночь, где оставалась только правда их тел и это страшное, прекрасное слово из двух букв, которое Уилл наконец-то произнёс.