Три этюда в тонах Уилла

Борис вёл его по незнакомым кварталам, где свет уличных фонарей лился тёплым, медовым потоком, отбрасывая на мостовую длинные, мягкие тени. Он говорил без умолку, и Уилл, слушая, думал, что никогда не слышал от него столько слов за раз. Борис говорил не о живописи, не о боли и не о правде. Он говорил о городе. — Вот этот особняк мог бы быть шедевром ар-деко, понимаешь? Чистые линии, витражи. А превратили в очередной дорогущий кондоминиум с золотыми ручками, — он указывал на обшарпанный фасад, и в его голосе, помимо привычного презрения, прорывалась странная, почти фанатичная страсть. — Выпотрошили душу, оставив лишь красивую обёртку для фоточек туристов. Преступление. — А здесь, чувствуешь, в воздухе? Здесь была пекарня. Лучшая в районе. До сих пор пахнет пылью, сахаром и тоской, — он сделал паузу, принюхиваясь, будто действительно мог уловить этот давно угасший аромат сквозь запах выпивки и громких голосов. — А теперь вот. Паб. Уилл шёл рядом и чувствовал, как внутри у него что-то тихо тает. Это был не тот Борис. Не холодный, ироничный циник из мастерской, не хищный гид из темноты инсталляции. Это был кто-то третий — увлечённый, почти мальчишеский, чьи чёрные кудри ловили и дробили жёлтый свет фонарей, превращаясь в искрящуюся корону. От него исходила какая-то стремительная, почти электрическая энергия, которой Уилл никогда раньше не ощущал, и она была настолько заразительной, что он ловил себя на улыбке — не робкой, а простой и широкой. Ему было радостно. Радостно видеть его вот таким — живым, настоящим. В этом человеке, говорящем о выцветшей красоте, внезапно открывалась та самая уязвимость, которую Уилл подсознательно искал с самой первой встречи. И это открытие было страшнее и слаще любого поцелуя. — Но откуда ты всё это знаешь? — Уилл слушал, зачарованный, но ещё сильнее, чем любопытство, в нём росло удивление. Это был не поверхностный рассказ. Это звучало как что-то личное, выстраданное. — Ты… ты родился тут? — Нет, — выдохнул он, и пар от его дыхания повис в холодном воздухе. Кончик носа покраснел уже не только от мороза. Он говорил, глядя куда-то поверх крыш, словно читал сценарий, заученный до дыр. — Мы с отцом кочевали. Украина, Россия, Польша... Где только не были. В Штаты перебрались, когда мне стукнуло пятнадцать. Отец был электриком. Хорошим, наверное, когда был трезв. А мать... её в живых я не застал. Так что он пил один. Пил за двоих, за троих, за всех, кого мы по дороге растеряли. Он сделал короткую, резкую паузу, и в ней было не горе, а холодная, выжженная пустота, от которой Уиллу стало физически холодно. — Пропил всё: деньги, время, достоинство. А потом... когда мне было уже восемнадцать, он однажды просто... не пришёл. Исчез. Будто растворился в очередной пьяной дыре. В канаве, в чужой квартире, в морге — кто его знает. Меня не спросили. Теперь он повернулся к Уиллу. В его тёмных глазах, обычно таких насмешливых, не было ни капли игры. Только плоская, усталая правда. — Ни тут, ни там. Так я и остался. Один. В этом городе. Никого не ждал, и меня — никто. Пришлось крутиться. Торговать чем попало, красить стены, чинить проводку — как он. А по ночам... по ночам рисовал. Крал краски, потому что своих не было. Потому что на холсте хоть что-то могло быть целым. И красивым. В отличие от всего остального. Его голос, до этого звучавший почти монотонно, приобрёл низкую, сжатую интенсивность. — Вот откуда я это знаю, Бемби. Потому что этот город — не их. Он мой. Я его выучил по кирпичику, спасаясь от голода и одиночества. Каждая трещина на фасаде, каждый запах из закрытой пекарни — это шрам, который я помню. Потому что другого дома у меня нет. И никогда не было. Тишина повисла между ними, густая и звонкая. Борис, закончив, резко развернулся и сделал пару шагов прочь, будто разговор закончен. И тогда Уилл остановил его. — Тогда откуда у тебя деньги сейчас? — его голос прозвучал тише, но твёрже, чем он ожидал. — У тебя есть мастерская. Машина. И тот парень из клуба... он говорил про «товар». Вопрос повис в морозном воздухе. Ком в горле сдавил дыхание, выдавливая наружу все те подозрения, которые Уилл так старательно засовывал куда подальше. Борис замер. Медленно, почти театрально, повернул голову, но не всем телом. Профиль его в свете фонаря был резким, как клинок. — Запомнил, значит, — он тяжело вздохнул, и вздох этот был лишён всякой усталости, звучал как холодный расчёт. — Я перепродаю. Картины. Старые вещи. Безделушки, которые богатенькие захотят купить для развлечения. Всё просто. Он произнёс это с такой лёгкостью, с такой отточенной небрежностью, будто эта ложь была заезженной пластинкой. Уилл удивился. Перепродажа была ему знакома — в Хокинсе этим промышлял чудак Грег, и ничего криминального в этом не было. Но продают же это на блошиных рынках, в комиссионках... а не в тёмных дверях джаз-клубов. Вопросы копились, набухая комом под ложечкой. Но странная, внезапная усталость накрыла его. Не физическая, а душевная. Он не хотел копать. Не сейчас. Не в эту ночь. — Получается, ты... продал какую-то вещь, чтобы выжить? — тихо спросил Уилл, глядя в спину Бориса, которая застыла неподвижным тёмным силуэтом на фоне жёлтого света фонаря. Силуэт дрогнул. Борис медленно, почти нехотя, повернулся к нему, сделав неполный оборот — ровно настолько, чтобы их взгляды встретились. И улыбнулся. Но это была не та улыбка, что была раньше. Это была гримаса, холодная и горькая, искажающая знакомые черты. — Я заложил картину друга, — сказал он, и слова прозвучали как щелчок замка, закрывающего тему. — Доволен, детектив? Идём. Чай стынет. Он снова взял Уилла за руку, но на этот раз его захват был крепче, почти болезненным, не оставляющим пространства для вопросов. И Уилл, с подавленным вздохом, позволил себя вести, чувствуя, как по спине ползут мурашки — уже не от предвкушения, а от ледяного ветра сомнения, который наконец-то прорвался сквозь теплоту вечера. *** Квартира Бориса оказалась действительно недалеко. Здание было невысоким, солидным, выдержанным в пышных формах стиля боз-ар. Уилл, вспоминая смутные лекции по архитектуре, думал, что это оно и есть. Впечатляло — да. Но не так сильно, как то, что Борис по-прежнему держал его руку. Не просто вёл, а держал — твёрдым, безоговорочным захватом, от которого сердце колотилось где-то в горле. Подъезд оказался таким же красивым, как и фасад: чёрно-белая мраморная плитка, полированная латунь ручек, запах старого дерева и чистоты. Но всё это Уилл воспринимал как в тумане. Его реальность сузилась до точки соприкосновения ладоней и до спины Бориса, уверенно ведущей его к лифту. Кабина лифта была крошечной, винтажной, обшитой тёмным деревом и зеркалами в потемневших металлических рамах. Когда дверь с глухим стуком закрылась, отрезав их от остального мира, пространство сжалось до размеров шкатулки. И тут случилось странное: в тесной, зеркальной тишине захват Бориса вдруг ослаб. Его пальцы не разжались, нет. Они... сменили регистр. Из властного контроля это превратилось в нечто иное — в прикосновение, изучающее рельеф его костяшек, большой палец лениво проводил по чувствительной коже внутренней стороны запястья. Это было нежнее любого поцелуя в ту ночь. И от этого в животе ёкнуло с такой силой, что он едва не вскрикнул. Он замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть этот мираж нежности в зеркальной клетке, медленно ползущей на шестой этаж. Его взгляд в зеркале встретился с взглядом Бориса — не прямым, а отражённым, украдкой, полным тихого, хищного удовлетворения. Лифт дёрнулся, остановившись. Зазвенел сигнал. Иллюзия рассыпалась. Хватка снова стала твёрдой, направляющей. — Приехали, — сказал Борис хрипло, толкая тяжёлую дверь. — Добро пожаловать домой, Бемби. Первое, что ощутил Уилл, едва дверь захлопнулась за его спиной, — это не стена, а Борис. Его вдавили в тяжёлое дерево двери всем весом, всем телом, всей яростной, концентрированной энергией, что копилась весь вечер. Поцелуй был не лаской, а захватом — губы, зубы, язык, требовавший полной капитуляции. Уилл захлебнулся этим вторжением, и из его горла вырвался сдавленный, беспомощный стон, потерявшийся где-то между их ртами. И так же внезапно, как началось, всё закончилось. Борис оторвался, оставив Уилла прислонившимся к двери, с распухшими, влажными губами и плывущим миром перед глазами. Он лишь упёрся лбом в лоб Уилла, его дыхание было горячим и прерывистым. — Хорошего понемногу, — прохрипел он, и в его голосе смешалась игривость с железной, не допускающей возражений нотой. Затем, с ловкостью фокусника, он снял с Уилла куртку, потом свою, аккуратно повесил на крючки, скинул ботинки. Весь этот бытовой ритуал после животной ярости поцелуя казался сюрреалистичным. Он махнул рукой вглубь квартиры — жест хозяина, открывающего гостю свои владения. Растерянный, с трясущимися коленями, Уилл повиновался, краем глаза впитывая пространство. Квартира обманывала ожидания. Снаружи — боз-ар, пышность, история. Внутри — студия с высокими потолками, выкрашенная в сдержанные серые тона с белыми акцентами. Дизайнерский минимализм. Всё было расставлено с холодной, почти выставочной точностью: компактная кухонная плита, барная стойка, низкий диван, и за ним — большая, бесстыдно центральная кровать, покрытая идеально заправленным чёрным постельным бельём. Никаких лишних вещей, никаких следов жизни. Это была не квартира, а тщательно продуманная декорация. Борис же уже отходил к холодильнику — встроенному, блестящему, будто сошедшему со страницы журнала. Он вытащил оттуда бутылку вина, тёмного, как чернила. Одно уверенное, резкое движение штопора — и пробка с глухим, сдавленным звуком поддалась, будто ей не хватало воздуха в этой стерильной тишине. — Знаю, я предлагал чай... — Борис поставил бутылку на барную стойку с тихим стуком. Его взгляд скользнул по Уиллу, застывшему посреди комнаты. — Но надеюсь, сейчас ты мне не откажешь от бокала вина? Он достал два бокала — тяжёлые, с тонкими ножками, идеально прозрачные, без единого отпечатка пальца. Лил не глядя, уверенным потоком, заполняя стекло ровно до середины. Жидкость была настолько тёмной, что поглощала свет, оставляя лишь маслянистый багровый отблеск. Уилл стоял, неловко прижимая локоть одной руки к предплечью. Было неуютно. Не так, как в шумной, заваленной хламом студии Бориса в университете. Здесь всё было на своих местах — безупречно, холодно, безжизненно. Будто тут никто не жил. Будто это была дорогая витрина, выставленная на продажу. Борис поставил перед Уиллом бокал, а затем, опершись о стойку, медленно поднёс свой к губам. Его взгляд был ожидающим, почти испытующим. — Я... я никогда его не пил, — тихо признался Уилл. Его голос прозвучал слишком громко в этой мёртвой тишине. Он сделал шаг вперёд, пальцы сомкнулись вокруг холодной ножки бокала. Но не поднимал его. — Только пробовал... у Стива. Оно было кислое. — Стив? — Борис медленно отпил из своего бокала, не отрывая изучающего взгляда. Поставил стекло на стойку с тихим, но чётким стуком. — Твоя первая любовь? Хотя... навряд ли. — Он сделал паузу для эффекта, скрестив руки на груди. — Дай угадаю... Он твой друг, но старше. Раз давал пробовать. У него... стильная причёска, которую он слишком часто поправляет, и какая-нибудь крутая тачка, которую он моет каждые выходные. И, конечно, девушка, которая от него без ума. Это была не проницательность — это была ловушка, наживка из самых банальных клише о «крутом старшем друге». Борис ждал, наблюдая, как его слова достигают цели. Уилл замер на секунду. А потом на его лице расплылась улыбка — не робкая, а широкая, почти снисходительная. Тяжёлое напряжение в плечах вдруг ослабло, смытое волной тёплой, знакомой реальности. — Он мой друг, — сказал Уилл, и в его голосе зазвенел непривычный для этих стен лёгкий смешок. — Старше на пару лет, и да, ты прав — с волосами у него всё очень серьёзно. И тачка есть. Но вот насчёт девушки... — Уилл сделал крошечную, почти театральную паузу, наслаждаясь моментом, когда он знает правду, а Борис — нет. — У него парень. Эдди. И он, кстати, тоже мой друг. Он произнёс это просто, с той самой гордостью, с какой когда-то рассказывал о победах своей партии в D&D. Это была не демонстрация, а констатация факта — факта его жизни, который Борис со своим циничным шаблоном даже не смог предугадать. В глазах Бориса на долю секунды мелькнуло что-то — не раздражение, а скорее... пересчёт. Быстрый, почти невидимый щелчок переоценки. Его провокация не сработала, она разбилась о простую, не укладывающуюся в его схемы реальность Уилла. Уголок его рта дрогнул — не в улыбку, а в нечто, похожее на странное, мимолётное уважение. Он снова взял свой бокал, как бы ища в нём опору. — О, — протянул он наконец, отпивая маленький глоток, и в его голосе снова появилась знакомая, хриплая игривость, но теперь без прежней язвительности. — Значит, в вашем заповеднике покруче, чем я думал. Ладно, Бемби, очки твоим... друзьям. По спине Уилла пробежали мурашки, но на этот раз не от страха. Странное, сбивающее с толку тепло разлилось под кожей. Борис не сдался, нет. Он просто... отступил на шаг. Признал границу. И от этого щемящее чувство в груди стало почти приятным. Ободрённый, он решился. Сначала принюхался. Алый, почти чёрный аромат был густым, сложным — не сладким, а терпким, с оттенком дубовой бочки и чего-то тёмного, вроде чернослива. Он зажмурился, собрался с духом и сделал глоток. Сладость ударила первой — не сахарная, а глубокая, ягодная, вкус спрессованного тёмного винограда. А следом, обвивая язык, накатила волна терпкости, лёгкой горчинки и того самого дубового послевкусия. Уилл непроизвольно зажмурился ещё сильнее, полностью погрузившись в этот незнакомый взрыв ощущений. Это было не кисло. Это было... сложно. Как и всё, что окружало Бориса. Он медленно открыл глаза — и мир вернулся: стерильный лофт, барная стойка, и Борис, наблюдающий за ним с тем же прищуренным, оценивающим взглядом. — Ну? — спросил Борис. — Оно... не кислое, — выдохнул Уилл, и в его голосе было искреннее удивление, смешанное с лёгким головокружением от нового вкуса. — Оно... другое. — Как и ты сейчас, — тихо сказал Борис, не отрывая от него взгляда. — Уже другой. Не отрывая взгляда, Борис медленно обошёл барную стойку. Вино в его бокале покачивалось, отбрасывая на полированную поверхность стойки дрожащие багровые блики. Свободной рукой он мягко указал в сторону низкого дивана — немой, но недвусмысленный приказ. — Вино с годами становится только лучше. В отличие от большинства вещей. Сердце Уилла ёкнуло — то ли от намёка в словах, то ли от этого пристального взгляда. — Это... ты мне сейчас комплимент сделал? — голос его прозвучал чуть выше обычного. К щекам прилил предательский румянец. Он последовал за Борисом, чувствуя, как пол под ногами снова стал чужим и нестабильным. Опускаясь на упругую поверхность дивана, он тут же, стараясь сделать это как можно незаметнее, поставил свой почти полный бокал на стеклянный столик рядом. Ему действительно не хотелось этого сейчас. Не этого сладковатого огня в горле, не этого размывающего границы ощущения. Борис сел рядом, не вплотную, но достаточно близко, чтобы его запах снова стал осязаемым. Он не стал пить. Просто положил руку на спинку дивана позади Уилла, не касаясь его, но обозначая пространство. Его взгляд скользнул с лица Уилла на одинокий бокал на столике и обратно. Уголок его рта дрогнул. — А если и да, то что? — спросил он, и в его низком голосе зазвучала знакомая, опасная игривость. — Я не могу сделать комплимент красивому художнику? Или... — он наклонился на сантиметр ближе, и его дыхание, тёплое и пахнущее вином, коснулось кожи Уилла у виска, — тебе не нравится, когда тебя называют красивым? Вопрос повис в воздухе, острый и неудобный. Уилл почувствовал, как по спине пробежали мурашки — не от страха, а от этого вторжения, от невозможности дать правильный ответ. Любой ответ будет ловушкой. — Ты меня совсем не знаешь... — выдохнул Уилл, и его голос прозвучал глухо, будто в комнате внезапно стало душно. Воздух, казалось, сгустился, стал тяжёлым. Во рту пересохло. Чтобы разорвать этот невыносимый контакт, чтобы просто что-то сделать, он потянулся к своему бокалу на столике. Холодное стекло стало якорем, твёрдой реальностью в этом плывущем мире. Он поднёс его к губам, глядя не на Бориса, а на тёмное зеркало вина, и сделал глоток — не маленький, а глубокий, почти отчаянный. На этот раз терпкость не обожгла. Она прошла мягче, обтекая язык, оставляя после себя глубокую, бархатистую сладость и лёгкое, согревающее тепло, которое разлилось по груди. — Сейчас... — Уилл кашлянул, оторвав бокал ото рта, и его голос был уже чуть твёрже, окрашенный удивлением, — сейчас оно стало вдруг вкуснее. Он поднял взгляд на Бориса — и замер. Мягкий свет от кухонного светильника и холодный, серебристый поток лунного света из огромного окна сталкивались ровно на нём, создавая игру теней и сияния. Глаза Бориса в этом смешанном освещении казались не чёрными, а тёплыми, медово-янтарными. А его чёрные кудри, обычно такие непокорные, теперь были увенчаны нимбом из лунных бликов, и Уиллу дико, до дрожи захотелось протянуть руку и проверить, реальны ли они на ощупь, такие ли они шелковистые, как представлялось. Он не заметил, как залип. А Борис не сводил с него взгляда. Между ними развернулась немая, притягательная борьба — каждый ловил малейшее изменение в лице другого. Уилл опомнился и, чтобы скрыть смущение, сделал ещё один нервный глоток — слишком поспешный, слишком большой. Вино пошло не в то горло. Он подавился, захлебнувшись, и закашлялся, закрывая рот ладонью. В тот же миг Борис отставил свой бокал и мягко, но стремительно пододвинулся ближе. Его рука легла Уиллу на спину, между лопаток, и принялась гладить медленными, успокаивающими кругами. Прикосновение было на удивление нежным. — Бемби, его нужно пить, а не заглатывать, — прошептал он, и в его голосе, совсем рядом от уха Уилла, звучала мягкая, почти заботливая ухмылка. И Уилл поплыл. Он не понимал, был ли это эффект вина, наконец дошедший до мозга, или просто головокружение от близости, от этого прикосновения. Но в этот момент он отчаянно хотел только одного — повернуться и прижать свои губы к этим мягким, насмешливым устам. Желание было настолько острым и физическим, что его передёрнуло. Он отвернул голову, кашляя уже в сгиб собственного локтя, чувствуя, как по спине под ладонью Бориса бегут разряды тепла. Шея и уши пылали нестерпимым жаром. Становилось невыносимо. — Я... случайно, — выдавил он сквозь кашель, отворачиваясь ещё сильнее. — Просто душно... — Так разденься, — тут же, почти не задумываясь, парировал Борис. И Уилл боковым зрением поймал мгновенное, сдавленное движение — тот прикусил нижнюю губу, будто поймав себя на чём-то, но тут же скрыл это, потянувшись за своим бокалом. Уилл, почти не думая, движимый инстинктивным желанием избавиться от давящего жара, стянул клетчатую рубашку и сбросил её на край дивана. Остался в простой тёмной футболке. Прохладный воздух квартиры коснулся кожи, и он вздохнул с облегчением. Но это было лишь физическое облегчение. Напряжение в воздухе между ними не рассеялось — оно сгустилось, стало осязаемым. — Много у тебя ещё друзей помимо Стива и Эдди? — вдруг спросил Борис. В его голосе прозвучало неожиданное, почти непривычное для него обыкновенное любопытство. Но это была ловушка — лёгкая, непринуждённая, как бы между делом. Он тут же заметил пустые бокалы. Свой он только что допил, а Уилла стоял нетронутым после того глотка. Борис поднялся, подхватил оба стекла и неторопливо вернулся к барной стойке. Звук льющейся жидкости снова нарушил тишину. Он ждал. Не оборачиваясь. Уилл, почувствовав странную свободу в отсутствии этого пристального взгляда, расслабился. Он привстал, подогнул под себя одну ногу и устроился поудобнее. Вопрос был безопасным, даже приятным — он вёл в его мир, а не в тёмные лабиринты мира Бориса. — Хм, если так подумать... — начал он, и в голосе его появились тёплые, живые нотки. — Макс, Джейн, Лукас, Дастин... Ну, Стива и Эдди ты уже знаешь. Ещё Нэнси, Робин, Вики... — Он загибал пальцы, мысленно перебирая лица. — Джо... Джонатана не считаю, он мой брат. И... Он вдруг замолчал. Воздух, только что наполненный лёгкостью, будто вымер. Его палец застыл в воздухе. Последнее имя повисло на кончике языка, тяжёлое, как свинец, обжигающее. Он проглотил его, но оно осталось комом в горле. — ...И Майк, — наконец выдохнул он, и имя прозвучало тише шёпота, словно признание в чём-то постыдном. Он не смотрел на Бориса. Он смотрел в темноту за окном, но видел не небоскрёбы, а потолок подвала в Хокинсе, усыпанный гирляндами. Тишина в лофте стала густой, липкой. За его спиной, у стойки, раздался тихий, одобрительный щелчок языка Бориса. Негромкий, но отчётливый. Звук охотника, который только что уловил долгожданный запах крови. — Твоя первая любовь? — легко кинул Борис, возвращаясь на диван. В руках он держал два свеженаполненных бокала. Уилл удивлённо вздрогнул, его голова резко повернулась. — Откуда ты...? — Ой, да брось, — Борис протянул ему бокал, его глаза блестели в полумраке холодным, знающим блеском. — По твоему тону можно было всё понять. Я даже не гадал. Это просто... чувствовалось в воздухе. Словно запах. — Он отпил, не отрывая взгляда. — Горьковатый и старый. Уилл машинально взял бокал, пальцы сжались вокруг ножки. Он чувствовал себя раздетым, вывернутым наизнанку. Было бесполезно отрицать. — Ах... М-да, — он опустил глаза в тёмное вино, как в колодец. — Мы были друзьями. Лучшими друзьями. Но... он встречался с моей сестрой, Джейн. Поэтому... — На миг в его глазах промелькнула та самая знакомая, глухая грусть, которая, казалось, уже давно заросла быльём. Но он резко встряхнул головой, и выражение сменилось на что-то более нейтральное, почти деловое. — В общем, есть ещё Стэн, Билл и Бен. С ними я познакомился уже тут, они классные. Так что да, — он сделал глоток вина, слишком большой, чтобы быть незначащим, — друзей у меня много. Он бросил это почти с вызовом, как будто длинный список имён мог служить щитом против одного-единственного, самого важного. Он пытался закончить разговор, похоронить прошлое под грудой настоящего. Но Борис не собирался отпускать добычу. Он сидел, откинувшись на спинку дивана, один локоть лежал на её верхнем краю. Он наблюдал за Уиллом с тем же расчётливым интересом, с каким рассматривал сложную картину, ища слабое место в композиции. — «Поэтому»... — мягко повторил он слово, которое Уилл так и не договорил. — Поэтому что, Бемби? Поэтому ты сбежал сюда? Или поэтому до сих пор смотришь на мир, как будто ищешь в нём его черты? — Поэтому... — Уилл сделал паузу, и в его глазах, обычно таких робких, вспыхнул неожиданный, дерзкий огонёк. Вино и странная раскованность вечера делали своё дело. — Поэтому, если ты меня обидишь, мои друзья наваляют тебе, чертила. Он произнёс это с такой внезапной, почти детской серьёзностью, что на секунду воцарилась тишина. Уилл, чувствуя себя неожиданно лёгким и сильным, решительно поставил бокал на столик. Хватит. Градус в крови и в воздухе был и так достаточно высок. А потом Борис рассмеялся. Не своим обычным хриплым, насмешливым смешком, а громко, от души, так что его плечи затряслись. Он откинул голову, и его смех прозвучал в пустом пространстве чистым, почти искренним звуком. — Чёр-ти-ла? — сквозь смех выдавил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. Он вытер уголок глаза. — Боже, Бемби. Меня много как называли. Но «чертилой»... Это впервые. Это... оригинально. Он смотрел на Уилла, и в его взгляде уже не было прежней хищной оценки. Было что-то другое — живой, неподдельный интерес, смешанный с развлечением. Угроза, пусть и такая наивная, его не разозлила. Она его позабавила. И, кажется, даже слегка тронула. — Твои друзья, — сказал он, уже перестав смеяться, но с той же мягкой усмешкой на губах, — должно быть, очень тебя любят. Если готовы навалять... чертиле... за тебя. — Он снова фыркнул, не в силах сдержать улыбку. — Ну что ж. Буду осторожен. Не хочу, чтобы на меня ополчилась вся твоя... команда. Он произнёс это без тени прежнего сарказма. Почти... тепло. И от этого Уиллу стало вдруг не по себе уже по-другому. Не от страха, а от этой странной, новой интонации. От того, что его дурацкая угроза сработала не так, как он ожидал. Она не спровоцировала конфликт, а... разрядила его. И открыла какую-то другую дверь. Уилл молча смотрел на Бориса, на его всё ещё улыбающееся лицо, и чувствовал, как почва снова уходит у него из-под ног. Только на этот раз не в пропасть страха, а в какую-то новую, незнакомую, гораздо более опасную глубину. Его взгляд сам собой прилип к губам Бориса — мягким, насмешливо приподнятым в уголке. Он бессознательно облизнул свои пересохшие губы. — Хочу... — слово вырвалось шёпотом, прежде чем мозг успел его остановить. Борис замер. Улыбка не спала, но в его глазах промелькнула быстрая, хищная искорка. — Чего? — спросил он тихо, растягивая слово, давая Уиллу шанс отступить, зная, что тот этого не сделает. — Поцеловать тебя. — Ещё слишком рано, мой Бемби, — отозвался Борис, но в его голосе не было отказа. Был вызов. Проверка на прочность. — Нет, — Уилл выпрямился, его голос звучал твёрже, чем он сам ожидал. В его жилах горело вино и что-то другое, давно подавляемое. — Сейчас самое время. Он распрямил ноги, опираясь спиной о диван. Борис, не сводя с него взгляда, медленно, с кошачьей грацией переместился, усевшись ему на бёдра, зажав его между своих коленей. Вес его был ощутимым, подавляющим, но не болезненным. Одной рукой он взял свой бокал, сделал последний, небрежный глоток и отставил куда-то за спину, не глядя. Зазвенело стекло о стекло. А потом он наклонился. Но не для поцелуя. Он прильнул к губам Уилла, приоткрыл их своим языком и... влил остатки вина из своего рта в его. Сладко-терпкая, тёплая жидкость хлынула Уиллу в горло. Он инстинктивно сглотнул, но часть вина вылилась, стекая по подбородку и шее липкой, багровой струйкой. Борис мгновенно оторвался. Его взгляд стал тёмным, сосредоточенным. Он прижал язык сначала к уголкам губ Уилла, вылизывая остатки вина, а потом, без колебаний, спустился ниже. По подбородку. По капелькам, скатившимся на шею. Его язык был горячим, шершавым, настойчивым. Это был не ласковый жест. Пометка своей территории. Уилл издал сдавленный, хриплый стон, его голова сама собой откинулась назад, подставляя горло. Он вцепился пальцами в материал дивана по бокам от себя, чтобы не упасть, не раствориться полностью в этом оглушительном водовороте ощущений. Мир сузился до точки жара на коже и до тяжёлого веса на его бёдрах. — Бемби, а ты вкуснее, чем я думал, — тихо прошептал Борис, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть его целиком. Он смотрел на него сверху вниз, и в его тёмных глазах горело не насмешливое, а голодное восхищение. Ему нравилась эта картина. Этот живой натюрморт: Уилл, такой открытый, такой податливый, с багровыми пятнами на шее, с приоткрытыми, влажными губами, с глазами, плотно сомкнутыми от нахлынувшего ощущения. — А я думал, ты только болтать этим языком умеешь, — улыбаясь одним уголком губ и приоткрыв один глаз, сказал Уилл. Его голос был хриплым, но в нём слышалась та самая дерзость, которая заставила Бориса рассмеяться минуту назад. Руки, отпустившие плотный материал дивана, медленно, почти нерешительно переместились и легли на бёдра Бориса, ощущая твёрдые мышцы под джинсами. Борис замер. Не потому что был шокирован, а потому что почувствовал, как по его собственному телу пробежал разряд. Этот робкий, но сознательный жест касания был вызовом. Приглашением. Признанием правил игры. Уголок его рта дрогнул в медленной, хищной улыбке. Он наклонился снова, так близко, что их губы почти соприкоснулись. — Хочешь узнать, на что он ещё способен? — его шёпот был густым, как смола, и обжигающим. — Предупреждаю... урок будет интенсивным. И обратной дороги не будет. Уилл не успел ответить или кивнуть, как к его губам опять припали. На этот раз поцелуй был не просто жарким — он был всепоглощающим. Борис не стеснялся в покусываниях, его язык зализывал и исследовал каждый уголок рта Уилла с такой настойчивостью, что от мысли просто не оставалось места. В ответ Уилл силой притянул его ещё ближе, руки впились в напряжённые мышцы спины под тонкой тканью футболки, стирая последние миллиметры расстояния. Этот поцелуй был почти на равных — яростный, отчаянный, диалог без слов. Пока Борис не оторвался, переведя дух. Его губы, влажные и распухшие, прошелестели по линии челюсти Уилла, а затем опустились ниже, выписывая горячую дорожку поцелуев и лёгких укусов по чувствительной коже шеи. Уилл даже не знал, что может чувствовать себя так... крышесносно. Мир закружился, потерял ось. Звуки приглушились, остались только свист крови в ушах, прерывистое дыхание над его кожей и собственное сердце, колотящееся где-то в горле, будто пытаясь вырваться на свободу. Он издал ещё один непроизвольный, сдавленный звук, когда зубы Бориса чуть сильнее впились в место соединения шеи и плеча. Это было на самой грани, но боль тут же растворялась в волне сладкого, пьянящего жара, разливавшегося по всему телу. Его пальцы бессознательно вцепились в чёрные кудри Бориса, спутывая их, уже не пытаясь контролировать что-либо. — Вот так... — прохрипел Борис прямо ему в ухо, слегка приподнявшись. Его голос был хриплым от одышки и чего-то ещё, более тёмного, интимного. — Расслабься и чувствуй. Думать уже поздно, Бемби. Сегодня ты будешь только чувствовать. Внезапно Борис встал с его коленей, оставив Уилла на диване одного, дрожащего и потерянного. Он стоял над ним, смотрел на то, что натворил, и его собственное дыхание тоже было сбитым. Ему словно снесло крышу. Этот тихий, робкий парень из провинции... он вывел его из равновесия какой-то своей отчаянной, цепкой отдачей. Борис не понимал, что на него нашло. Этого не было в планах. Он резко выдохнул, почти фыркнул, и, не говоря ни слова, наклонился, схватил Уилла за руку и потянул на себя, заставляя встать. Тот нехотя повиновался, поднялся с дивана с горем пополам, пошатываясь на ватных ногах. И вот они стояли лицом к лицу. Борис видел всё: алые щёки, дрожащие ресницы, пухлые, покусанные губы, широкие, тёмные от возбуждения и страха зрачки. И это зрелище свело все его сложные мысли в одну простую, животную точку. Он хотел его. Сейчас. Уилл, словно читая его мысли, потянулся к нему. Не робко, а с внезапной, ошеломляющей смелостью. Он обнял Бориса за шею, смотря снизу вверх из-под влажных ресниц — взгляд, в котором стыд окончательно растворился, уступив место чему-то тёмному и решительному. Он привстал на носках и прикоснулся губами к тонкой коже на шее Бориса, прямо к тому месту, где под ней отчаянно, как молоток, билась жила. Борис сдавленно выдохнул, и его будто затянуло в водоворот. Быстрыми, почти резкими движениями он разорвал кольцо рук, но не чтобы оттолкнуть, а чтобы схватить Уилла за талию и потащить его к той самой чёрной, безупречно заправленной кровати. Он уложил его на спину не грубо, но с такой неотвратимой силой, что от движения перехватывало дыхание. Уилл лишь выдохнул короткую, почти беззвучную улыбку и поднял руки над головой, скрестив запястья. Он играл. Играл по правилам, которые угадал, по тем самым, которых, как он чувствовал, ждал от него Борис. Жертва, которая добровольно ложится на алтарь. — Это невозможно... — прохрипел Борис, нависая над ним. Его глаза горели в полумраке, в них смешались ярость, восхищение и что-то похожее на отчаяние. — Ты невозможен. Он схватил его руки прямо в месте скрещивания, одним движением раздвинул его колени своими и надавил бёдрами, оказавшись точно там, где нужно. Физический контакт был ошеломляющим, окончательным. Уилл ахнул, и мир на секунду поплыл. И вдруг — осознание ударило, ясное и холодное, как лезвие. Вот она. Последняя точка невозврата. Не завтра, не потом. Сейчас. В эту секунду. Он смотрел в эти горящие, почти чёрные глаза, на эти спадающие на лоб непокорные кудри, на сжатые, пухлые губы. Чувствовал вес его тела, жар его пальцев на своих запястьях, пружинистое напряжение там, где они соприкасались. Его сердце пропустило удар, замерло, а потом начало биться с новой, бешеной силой, выстукивая дикую, неистовую дробь. Это поражение. Полное, безоговорочное. Но в нём была странная, горькая победа. Потому что он проигрывал не силе, а собственному выбору. Не Борису, а самому себе. — Я реален... — выдохнул Уилл, и его голос, тихий и хриплый, прозвучал в гробовой тишине комнаты громче крика. — Возьми... Он сделал паузу, вбирая в лёгкие весь воздух, весь страх, всю отчаянную надежду этого момента. — ...меня. — С удовольствием, Бемби, — прошептал Борис прямо ему в ухо, облизнув нижнюю губу. Слова обожгли кожу, как раскалённый шёпот. Он приподнялся, его движения стали быстрыми, целеустремлёнными, лишёнными прежней наигранности. Одним резким рывком он стянул с себя рубашку и швырнул её на пол. Затем наклонился к Уиллу — и, не спрашивая, схватил его за край футболки. Ткань с треском поддалась, обнажив бледную кожу и тонкую грудную клетку. Уилл инстинктивно попытался помочь, нервно ухватившись за свои джинсы, но Борис легко, почти небрежно шлёпнул его по рукам. — Не мешай, — хрипло бросил он, и в его голосе звучала уже не игра, а плоская, сосредоточенная команда. Он сам расстегнул пуговицы на джинсах Уилла, стянул их грубым, но эффективным движением, оставив его в простых тёмных боксёрах. Затем встал, чтобы избавиться от своих джинсов. Через мгновение они оба лежали, разделённые лишь тонким слоем воздуха и последним барьером ткани. Тонкий чёрный материал боксёров Бориса туго обтягивал его бёдра, и под ним отчётливо вырисовывалась твёрдая, напряжённая выпуклость — немое, но красноречивое обещание того, что должно было случиться. И Борис снова накрыл его собой. Он припал к его губам, но поцелуй был краток, почти болезненный — скорее, укус, печать собственности. Его ладони снова сомкнулись на запястьях Уилла, прижимая их к матрасу, а его грудь, горячая и твёрдая, всей тяжестью легла на Уилла, лишая воздуха, стирая границы между их телами. Опираясь на одну руку, он другой — свободной, тёплой ладонью — начал медленное, исследующее путешествие по оголённой коже Уилла. Подушечки пальцев скользили по грудной клетке, чуть задевая сосок, заставляя Уилла вздрогнуть и выдохнуть стон прямо в его рот. Ладонь поползла ниже, по плоскому животу, к тремору мышц, к краю его собственных боксёров. Там она остановилась. Борис встретился с ним взглядом — в его глазах горело что-то тёмное, торжествующее и абсолютно лишённое жалости. Он засунул пальцы под резинку. И прежде чем Уилл успел что-то понять или подготовиться, его ладонь сомкнулась вокруг него — не нежно, а почти грубо, твёрдой, уверенной хваткой, в которой было больше владения, чем ласки. Уилл выгнулся дугой, из его горла вырвался сдавленный, хриплый крик. Мир взорвался и схлопнулся в одну-единственную точку — точку жара и давления этой руки. Все мысли, весь страх, всё прошлое — всё это было выжжено одним этим прикосновением. Осталась только всепоглощающая, шокирующая реальность происходящего. Его ладонь двигалась — не быстрыми, отточенными движениями, а медленными, размашистыми, изучающими. Борис наблюдал за лицом Уилла, впитывая каждую гримасу, каждый вздрагивающий мускул, каждый прерывистый выдох, превращавшийся в стон. Он делал это не только для Уилла, но и для себя — чтобы прочувствовать до конца эту новую реальность, которую создало между ними это согласие. — Видишь, как тело не врёт? — шепнул он, касаясь языком мочки его уха. — Оно кричит то, что ты годами прятал. И сейчас... — движение его руки стало медленным, почти мучительным, — ...оно кричит моё имя. И ты слышишь. Он отпустил его внезапно, но прежде чем Уилл успел перевести дух, железная хватка схватила его за плечи, грубо перевернула на живот и прижала к матрасу. Уилл инстинктивно попытался встать на локти, но тяжёлая ладонь легла ему между лопаток. — Не двигайся, — прозвучало у него над ухом. Голос был густым, лишённым всякой игривости. Это был приказ. Холодный воздух коснулся кожи его поясницы, когда Борис оттянул резинку его боксёров, стягивая их полностью. Уилл замер, сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с привкусом страха и вина. Он чувствовал на себе взгляд — тяжёлый, изучающий, как перед написанием сложного этюда. Затем — тепло ладоней на его ягодицах, грубоватый массаж, который не расслаблял, а лишь сильнее напрягал каждую мышцу. И потом — прикосновение. Не руки. Горячее, влажное, шершавое. Язык. Борис не предупреждал, не готовил. Он просто действовал, с той же безжалостной прямотой, с какой говорил о правде в искусстве. Уилл вскрикнул, вцепившись пальцами в простыни. Это было шокирующе, неожиданно, почти непереносимо интимно. И невыносимо хорошо. Каждое движение языка было точным, настойчивым, лишающим воли. Это было не ласковое движение — это была демонстрация, ещё один урок в его «интенсивном курсе». Границы стирались, стыд испарялся. Он лежал, беспомощный, подавленный волнами нарастающего, немыслимого удовольствия. Уилл не думал словами. Его сознание сузилось до тактильной карты: жар дыхания на коже, влажность и шершавость языка, дрожь в собственных бёдрах, вкус крови на губах от того, что он кусал их, чтобы не кричать слишком громко. Каждое движение Бориса выжигало в нём очередной пласт прежнего «я» — робкого, осторожного, жившего в мире намёков и недоговорённостей. И когда Уиллу уже казалось, что он вот-вот развалится на части от этого немыслимого напряжения, Борис остановился. Не резко, а медленно, как художник, отрывающий кисть от почти законченного мазка. Его дыхание было тяжёлым, горячим на коже Уилла. Наступила густая, звонкая тишина, нарушаемая только их сбитым дыханием и гулким стуком крови в висках. Уилл чувствовал, как его тело, лишённое стимула, судорожно дёргается, требуя продолжения. Он был пустым, трепещущим сосудом, жаждущим наполнения. И через мгновение пустота закончилась. Борис перевернул его на спину одним резким, уверенным движением, оставаясь между его разведённых ног. Уилл ахнул от неожиданности, его взгляд затуманился. Лежа на спине, он чувствовал себя ещё более обнажённым, открытым, беззащитным. И он, должно быть, выглядел именно так. Раскрасневшийся, с влажными ресницами, пухлыми, покусанными губами и глазами, в которых страх уже почти растворился в тёмном, манящем ожидании. Борис смотрел на него сверху вниз, и в его взгляде не было прежней хищной насмешки. Было что-то более тяжёлое, более сосредоточенное. Он медленно вытер тыльной стороной ладони свои влажные губы, не сводя с Уилла глаз. Затем он наклонился. Но не к его губам. Его рот припал к одному из напряжённых, чувствительных сосков Уилла. Сначала просто горячее дыхание. Потом кончик языка, который медленно, с почти научной точностью обвёл ореолу. Уилл вздрогнул, его тело выгнулось, издав немой, прерывистый звук. А потом — лёгкий, аккуратный укус. Не больно. Точно, игриво, провокационно. Электрический разряд пронзил Уилла от соска до самых кончиков пальцев на ногах, заставив его вскрикнуть. Борис повторил то же самое с другим соском, как будто ставил симметричные отметины, завершая начатую композицию. Каждый укус, каждый проход языка был одновременно лаской и напоминанием. Он ставил свои метки, он помечал свою собственность, и тело Уилла отвечало ему тихими стонами и мелкой дрожью. Вернувшись наверх, Борис потянулся к тюбику с лубрикантом, который успел прихватить в тот самый момент тишины. Быстрое, ловкое движение — и мягкий щелчок открывающейся крышки прозвучал в тишине слишком громко. Он выдавил холодную, прозрачную массу на пальцы, растёр её, а затем его смазанная ладонь опустилась. Первый холодный, скользкий контакт заставил Уилла вздрогнуть и выдохнуть сдавленный звук. Ладонь Бориса медленно, методично обхватила его член. Прикосновение было не лаской, а проверкой, холодным подтверждением факта. Уилл вздрогнул — от контраста температуры, от этой отстранённой, деловой эффективности. Затем его смазанные пальцы медленно переместились ниже. Не сразу внутрь. Сначала подушечка одного пальца, скользкая и холодная, лишь оглаживала чувствительное место, будто играясь, исследуя реакцию на лёгкое, почти щекочущее прикосновение. Уилл задержал дыхание, его тело напряглось в ожидании. Борис наклонился ниже, опершись одной рукой рядом с головой Уилла, загораживая ему потолок своим телом и лицом. Он хотел видеть эти эмоции вблизи. Его собственное дыхание было тяжёлым, тёплым на коже Уилла. — Смотри на меня, — прошептал он, его голос был низким, почти ласковым, но в нём не было просьбы. Это был приказ. И прежде чем Уилл успел что-то понять, тот самый палец перестал играть. Давление стало твёрдым, целенаправленным, неумолимым. Борис медленно, но уверенно протолкнул один палец внутрь, глубже, чем раньше, используя свежую смазку. Боль была уже знакомой, но от этого не менее шокирующей в своей интенсивности. Уилл вскрикнул, его глаза широко раскрылись, полные слёз, которые он отчаянно пытался сдержать. Он видел перед собой лицо Бориса — сосредоточенное, почти отстранённое, но с горящим глубоко в зрачках огнём. — Дыши, Бемби, — приказал Борис тихо, не отводя взгляда. Уиллу потребовалась секунда, чтобы привыкнуть к вторжению. Его тело напряглось, а потом сдалось, приняв палец. Борис выждал, давая ему освоиться с ощущением. Затем пошёл второй. Растяжение стало шире, глубже. Уилл непроизвольно заскулил, тихим, жалобным звуком, который тут же застрял у него в горле. Его собственный член болезненно ныл от возбуждения и невнимания. А Борис, не торопясь, двигал пальцами внутри, изучая каждую складку. И в очередном, точном движении он добрался до цели. До того комочка нервов, от которого по всему телу Уилла пробежал разряд чистейшего, ослепляющего удовольствия. Уилл издал стон — неожиданно громкий, высокий, разбитый. Звук, который он сам от себя не ожидал. Голый и настоящий. И Борис, кажется, окончательно потерял над собой власть. Всё его хладнокровие, весь контроль рассыпались в одно мгновение. Он нащупал на простыне квадратик фольги, который приготовил заранее, зубами порвал его, и за те несколько секунд, что понадобились, чтобы снять с себя последний кусок ткани и натянуть презерватив, в воздухе висела напряжённая, звенящая тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием. Он смазал себя остатками лубриканта быстрым, практичным движением и устроился между ног Уилла, прижавшись к нему всем весом. Его глаза были тёмными, почти чёрными, в них горел уже не расчёт, а чистая, неконтролируемая жажда. Борис начал входить. Медленно. Невыносимо медленно, давая каждому сантиметру своего продвижения быть ощутимым, болезненным, неизбежным. Тело Уилла сопротивлялось, сжимаясь вокруг него горячим, тугим кольцом, но Борис не останавливался. Он входил глубже, преодолевая сопротивление, чувствуя, как дрожь под ним сменяется податливой, влажной теплотой. Он не двигался, пока не вошёл полностью, пока их тела не соединились до самого основания, и тихий, сдавленный стон не вырвался из горла Уилла. Наступила тишина. Густая, звонкая, полная. Они оба замерли, связанные этим невыносимо интимным соединением. Уилл дышал короткими, отрывистыми вздохами, его глаза были широко раскрыты, полные шока и принятия. Борис смотрел на него сверху вниз, его собственное лицо было напряжённым, а в глазах горела чистая, дикая потребность. И тогда он пошевелил бёдрами. Маленькое, едва заметное движение вперёд. Уилл ахнул. Потом — движение назад, почти до выхода. И снова вперёд. Глубже. Ритм родился сам собой — медленный, размашистый, неумолимый. Каждый толчок Бориса был глубоким, до самого предела, задевая внутри Уилла что-то, от чего по всему телу пробегали разряды. Сначала Уилл лишь лежал, принимая, его тело вздрагивало от каждого движения, его пальцы впивались в мягкую ткань. Но постепенно, по мере того как боль притуплялась и растворялась в нарастающем море ощущений, его тело начало отвечать. Он непроизвольно подал бёдрами навстречу, искал угол, в котором толчок Бориса попадал точно в ту самую точку. Когда это случилось впервые, Уилл выгнулся дугой, из его горла вырвался громкий, разбитый стон. Борис услышал это, и его ритм сбился, стал резче, требовательнее. Он нашел это место и теперь бил в него снова и снова, уже не скрывая своей цели. Звуки заполнили комнату — хлюпание смазки, шуршание простыней, тяжёлое, прерывистое дыхание и эти стоны Уилла, которые становились всё громче, отчаяннее, менее осознанными. Он уже не пытался их сдерживать. Он лежал, раскинувшись, полностью отданный на волю этого человека, этого ритма, этого всепоглощающего чувства, которое смывало всё — стыд, страх, прошлое. Борис, видя это, утратил последние остатки контроля. Его движения стали быстрее, грубее, почти яростными. Он приподнял бёдра Уилла выше, меняя угол, входя ещё глубже. Одной рукой он прижал его запястье к матрасу, другой схватился за его бедро, чтобы лучше чувствовать каждое движение его тела навстречу. Всё его существо свелось к нему — к этому человеку, к этим звукам, к этому жгущему жару. Он был чистым, необузданным действием. — Смотри. На. Меня. — Хрипло выдохнул он, и Уилл, повинуясь, открыл затуманенные глаза. Их взгляды встретились. И в этот миг Борис сделал особенно сильный, глубокий толчок, входя так глубоко и властно, что Уиллу показалось — будто тот хочет завладеть не только его телом, но и самой душой. Уилл вскрикнул. Его тело напряглось, затрепетало, и он кончил — внезапно, мощно, без предупреждения, судорожными толчками, заляпав себе живот и грудь. Спазмы его внутренних мышц сжали Бориса, и того, наконец, вынесло за край. Он вогнал в Уилла ещё несколько резких, неконтролируемых толчков, его тело напряглось, и низкий, сдавленный рёв вырвался из его горла, когда он достиг кульминации внутри него. Они замерли. Связанные, дрожащие, покрытые потом. Тишина снова навалилась на комнату, теперь густая, усталая, пахнущая сексом и солью. Дыхание выравнивалось медленно, с трудом. Борис первым пошевелился. Он медленно, осторожно выскользнул из него, отвалился на бок и, не глядя, снял и выбросил презерватив куда-то на пол. Потом лёг на спину рядом, уставившись в потолок. Его грудь вздымалась. Уилл лежал неподвижно. Он чувствовал пульсацию внутри, липкость на животе, дикую усталость во всех мышцах и абсолютную, оглушающую пустоту в голове. Всё, что было до этого — все его «почему», все страхи, даже тень Майка — казалось сейчас далёким, незначительным сном. Единственной реальностью было это измождённое тело и тихий стук сердца в ушах. Он повернул голову и посмотрел на профиль Бориса в полумраке. Тот не смотрел в ответ. Он просто лежал, и его лицо впервые за весь вечер было не маской уверенности или насмешки, а просто лицом уставшего, потрясённого до глубины души человека. И движимый инстинктом, которого сам не понимал, он протянул руку и коснулся пальцами его щеки, просто чтобы убедиться, что тот реален. Борис вздрогнул, словно от прикосновения к ране, и поймал его руку в свою. Не хваткой, а скорее, принял её. И с неестественной для него нежностью, едва касаясь, приложил губы к его костяшкам. Поцелуй был тихим, почти благоговейным — печатью на негласном договоре, который они только что подписали. Затем он повернул голову, и в уголках его глаз, прищуренных от усталости, зажглась блаженная, простая улыбка. Без намёка на цинизм или вызов. Он потянул Уилла к себе, притягивая в объятия так, чтобы тот уткнулся лбом в его ключицу. Движение было неуклюжим, но твёрдым. Кое-как, не разнимая объятий, Борис выдернул из-под них скомканное одеяло и накрыл их обоих. Тяжёлая ткань легла уютным грузом. Уилл, истощённый до предела, уже спал тяжёлым, сладким сном, его дыхание выровнялось и стало глубоким. Борис посмотрел на его расслабленное лицо, прикрыл глаза и, сделав последнее усилие, поцеловал его в лоб. Свой поцелуй. Свою метку. На этот раз — не собственническую, а охранительную. А потом и сам отрубился, погрузившись в бездонные пучины самого глубокого и беспробудного сна за последние годы. В комнате, пахнущей кожей, сексом и тишиной, остались лишь их сплетённые тела и ровное дыхание, смешивающееся в один общий ритм.